User:GreyDragon/Knight

From Shifti
Jump to: navigation, search


Агент-Наблюдатель СКМ 2: Рыцарь

Author: Grey Dragon

…скрип тормозов, визг шин по разогретому летним солнцем асфальту, сдавленная ругань водителя-таксиста (пытавшегося вывернуть «баранку», понимая, что не успевает), стон сминаемого метала потрепанной жизнью «Девушки», и темнота… Боли не было, как и страха, я просто не успел осознать их прежде, чем умер…

…в этом мне повезло, -- это была первая мысль в моем сознании после поглотившей его темноты: я всегда боялся именно момента смерти -- перехода в небытие; а еще больше – старческой дряхлости; столь неожиданная и легкая (лишенная боли) смерть в тот момент, который многие считают расцветом зрелости, была именно тем, чего мне всегда хотелось (если можно так сказать о своей смерти). Второй была мысль о том, что я просто не могу мыслить, ведь я только что умер. Тем не менее, я мог мыслить, а значит продолжал существовать (с некоторых пор мне очень хотелось верить в призрачное существование после смерти, дающее, по крайней мере, свободу передвижения, которой у меня не было при жизни, -- но не могу сказать, чтобы я действительно верил в это). Я всегда любил фантастику и фентези, потому не стал ломать голову над тем, как и почему продолжаю существовать (просто радуясь, что так получилось), -- вместо этого попробовал оглядеться и прислушаться к своим ощущениям.

Результат обрадовал меня куда меньше, чем факт посмертного существования. Прежде всего, я почувствовал собственное тело, причем почувствовал его именно таким, каким оно было при жизни (моя надежда на свободу бестелесного, призрачного существования, лишенного боли и физических неудобств не оправдалась, как и надежда на свободу передвижения, по идее свойственную призракам), что меня отнюдь не обрадовало (учитывая диагноз ДЦП, первую группу инвалидности, и еще целый «букет» болячек, появившийся от «хорошей» жизни уже после тридцати лет). Я сидел на переднем пассажирском сидении в салоне той же старенькой псевдоиномарке (а как еще прикажете называть машины «Автозаз-Деву»), в которой ехал домой с центрального автовокзала, -- причем совершенно целом, без каких либо следов столкновения (наверняка расплющившего машину в единый кусок металлолома, судя по тому, что я помнил), -- отметив это я порадовался, что был один, а не ехал вместе с мамой (которая обычно всегда сопровождала меня вне дома), водителя конечно было жаль, но он, не был близким мне человеком, -- впрочем, его в машине вместе со мной тоже не было, я был один.

Не слишком задаваясь вопросом, куда исчезла после смерти его душа (или сущность), -- тут, пожалуй опять сказалась моя любовь к фантастической литературе (причем, прежде всего той, где герои действовали осмысленно и спокойно в самых невероятных ситуациях), -- я внимательно осмотрел то, что мог увидеть снаружи не покидая машину (сделать это с моими «возможностями» к передвижению было довольно затруднительно, поэтому я не спешил покидать пассажирское сидение, где чувствовал себя более-менее уверенно). Машина стояла на дороге, точнее перед въездом с главной дороги на сложную развязку, где произошло столкновение, -- так, словно старенькая «псевдоиномарка» внезапно замерла на месте за несколько секунд до аварии.

Других машин, которыми, и развязка, и все ведущие к ней дороги в момент аварии были забиты до предела, вокруг не было -- они исчезли так же, как и водитель такси со своего сидения за рулем, хотя, скорее всего, несколько по иным причинам, ведь большинство машин в столкновение не попали и их пассажиры были живы. Впрочем, других машин, разбившихся в тот момент (а они наверняка были) здесь тоже не было, -- развязка была пуста, как и ведущие к ней дороги. Вернее небольшие их отрезки (метров по десять-пятнадцать), которые просматривались из машины: дальше все они упирались в молочно-белый туман, неподвижный и гораздо более плотный, чем обычный, возникающий в сырую погоду (по крайней мере мне такого тумана раньше видеть не приходилось).

Этот туман со всех сторон окружал видимое пространство с дорожной развязкой, словно вырванной из того мира, где я умер пару минут назад. Позади машины небольшой участок дороги упирался в точно такую же молочно-белую пелену. Вылезать из салона не хотелось, но осмотревшись, и не получив при этом почти никакой информации, я почувствовал себя еще более беспомощным чем обычно, сидя вот так в машине, оказавшейся неизвестно где и дожидаясь неизвестно чего. Никакой угрозы снаружи я не видел и не чувствовал, к тому же, кузов старой «Девушки» вряд ли мог защитить меня от чего-либо серьезного.

Мои костыли по прежнему лежали там, где я их уложил, садясь в машину, -- между дверцей и пассажирским сидением, -- я привычно вытащил их из этой щели (чтоб не мешали выбраться), открыл дверцу и стал не спеша выбираться из машины. С трудом вытащив одну за другой ноги рукам из ниши перед пассажирским сидением (мысленно порадовавшись при этом, что я в легкой летней одежде, а не в добротном армейском камуфляже, который носил в холодное время года), я развернулся на сидении, вытащил костыли и, наконец, выбрался из машины, опираясь на них. Дверцу закрывать я не стал, -- вряд ли это имело теперь значение.

Уже стоя на дороге рядом с машиной, я вновь внимательно осмотрелся. Вокруг ничего не изменилось: все та же пустота, неподвижность и давящая, абсолютная тишина, -- выбираясь из машины я обратил внимание, что все звуки (произведенные этим) были гулкими и одновременно приглушенными, они почти мгновенно теряли силу и замирали, вряд ли распространяясь дальше, чем на два-три метра от своего источника (я не мог это проверить, но был уверен, что так и есть). Виной тому, скорее всего, был этот странный белый туман, -- густой и абсолютно неподвижный, как и окружающий воздух. Он был по летнему жарким, но при этом духота не ощущалась, не смотря на его неподвижность.

Задрав голову, я посмотрел вверх. Вместо неба я увидел все тот же белый туман, но он был так далеко вверху, что отсюда, снизу, казался плотной белесой хмарью, -- правда, совершенно неподвижной, в отличии от облаков. Какое-то время я смотрел вверх, разглядывая это странное небо, потом снова посмотрел по сторонам и медленно пошел назад по дороге, держась вплотную к машине, -- приближаться к белому туману, висящему сбоку от дороги, метрах в двух от меня, мне не хотелось, хотя это вряд ли изменило бы что ни будь (по крайней мере, так мне казалось).

Асфальт под подошвами моих тяжелых армейских ботинок (я носил их в любую погоду потому, что другая обувь не могла компенсировать слабость моих голеностопных суставов) был теплым и шершавым (привычно затрудняя каждый шаг), -- ничем не отличаясь от обычного. Правда, на нем совершенно не было пыли, обычной в летнее время в городе.

Я медленно обошел машину и встал, довольно удобно прислонившись к теплому металлу багажника. Спешить мне определенно было некуда и я внимательно всматривался в белый туман в нескольких метрах от меня, -- возможно оделяющий это место (чем бы оно ни являлось) от того мира, где я жил и погиб, если мыслить обычными пространственными категориями и считать дорогу позади машины дорогой назад, из этого мира в тот, -- спокойно размышляя о том, что именно со мной произошло и что может произойти дальше, но не пытаясь всерьез анализировать ситуацию и делать выводы (я отлично понимал, что для этого у меня нет, ни необходимых знаний, ни даже информации, -- которую можно обдумать, полагаясь просто на здравый смысл).

Впрочем, кое-что я все же знал, точнее, чувствовал: я вряд ли был мертв (чем дольше я прислушивался к себе, тем более убеждался в этом), а это место вряд ли было лимбом, чистилищем, или каким-то другим местом посмертного пребывания духа (или разума, -- это как посмотреть). Если верить ощущениям (и интуиции, сводящей их во едино) все вокруг было материальным до границы белого тумана.

Исходя из этого я пришел к выводу, что на самом деле не умер, -- это предположение подтверждалось еще и тем, что я не почувствовал удара, сминающего машину, и гибель своего тела. Скорее, кто-то, или что-то выдернуло часть моего мира (скорее всего, частично скопировав ее) за несколько секунд до аварии, поместив куда-то еще (с помощью либо магии, либо не менее мощных технологий, -- хотя я интуитивно склонялся к первому варианту) вместе со мной (причем меня явно скопировали чуть позже, -- перед самой смертью, -- и я, пожалуй, понимал почему). Понять, зачем все это было нужно, в принципе, было не сложно, следуя той же логике.

Скорее всего, понадобился исполнитель, пожалуй, из мира определенного типа (в моем случае – технологического, с определенным уровнем развития), возможно, имел значение определенный жизненный опыт (склад характера, склонности, тип мышления), -- хотя и не обязательно, -- а вот знания и навыки (как и физические кондиции) наверняка значения не имели, скорее, могли даже помешать. Такой вариант вполне объяснял, почему решили изъять меня. Я вполне мог понять и принят случившееся, что, собственно говоря, уже сделал, и вряд ли впаду в ступор от дальнейшего развития событий, каким бы он ни был: за свою жизнь я слишком привык воспринимать (пусть на страницах книг), анализировать и затем (уже по своему) самые разнообразные фантастические ситуации, чтобы нервничать, попав в одну из них (для меня они давно были куда реальнее моей реальной жизни, той, какой я вынужден был жить), -- а это, уже само по себе, могло сэкономить моему пока неизвестному нанимателю много сил и времени (которого, ему, скорее всего, не хватало катастрофически), -- ведь большинство людей моего мира, «выдернутых» таким же образом, пришлось бы сначала долго приводить в адекватное состояние, а потом еще дольше убеждать помочь (судя по тому, как меня «выдернули», предполагаемый наниматель, скорее всего, не мог прибегать к принуждению), причем с неизвестным результатом. Вдобавок, большинство людей очень сильно связаны жизнью, множеством обязательств (перед детьми, родственниками, друзьями, коллегами по работе…), надеждами и планами на будущее, -- только из-за этого они могли отказаться от любого сотрудничества, требуя немедленно вернуть их назад, или согласились бы лишь ради этого (что вполне могло создать кучу проблем и нанимателю, и им самим).

У меня же всего этого не было. Я не мог никого поддерживать, или обеспечить, зато и не был должен это делать по отношению к кому-либо. Даже то, что мама, с которой мы были очень близки, в моем мире скоро узнает, что я погиб в автокатастрофе, не слишком расстраивало меня: после тридцати лет моя жизнь превратилась в тягостное существование и я все время сожалел о том, что не могу найти в себе сил и смелости на самоубийство каким-либо из реально доступных мне способов. Мама знала об этом, и, хотя она много плакала и не раз говорила, что уйдет «на ту сторону» вслед за мной, -- постепенно она смирилась и уже согласна была отпустить меня. Моя бабушка, услышав, что кто-то умер, всегда говорила, что он избавился от хлопот. Мама считала так же, и я был уверен, что она порадуется за меня, -- ведь, в определенном смысле, я наконец получил то, к чему стремился не один год. В том мире, где я погиб, меня не держало ничего, и сожалеть мне было тоже не о чем. Сотрудничать (на приемлемых для себя условиях) с тем, кто «выдернул» меня оттуда за секунду до гибели, я был готов хоть сейчас; пока, не думая даже о сроках такой своеобразной работы.

Прекрасно понимал я и то, почему меня «извлекли» таким образом, -- в моем мире меня уже не было (вернее, там я был мертв), а в любом другом я мог стать новой, совершенно неизвестной величиной. Кто бы все это не устроил, это давало ему максимальную свободу действий в достижении его целей, тем более, что из меня наверняка собирались «слепить» нечто новое для условий нового мира, или решения конкретной задачи.

Это меня тоже вполне устраивало, тем более, что мой разум и личность наверняка менять не собирались, -- иначе всю работу просто сделали бы с нуля и я был совершенно не нужен, -- а на все остальное мне было глубоко наплевать. Более того, я почти всю жизнь мечтал о возможности радикально изменить себя и теперь с удовольствием предвкушал этот процесс и его возможные результаты, -- правда по той же причине у меня имелись собственные, тщательно взлелеянные многолетними мечтами и размышлениями, представления о том как я хочу измениться, -- и сейчас я очень надеялся на то, что мое мнение по этому поводу будет иметь значение.

Конечно, я волновался, дожидаясь развития событий, но гораздо меньше, чем даже сам мог подумать, -- моя мечта, давно заменившая мне все, что было реально в моем мире и времени, но было мне недоступно, настолько тесно переплелась с моей личностью и разумом, что тот, кому они понадобились, вряд ли мог не считаться с ней, создавая, тем, или иным способом, новое вместилище для моего разума, чтобы отправить меня делать то, что нужно ему. Скорее, наличие мечты (достаточно ясной и сильной) стать кем-то другим (пусть не обязательно так, как этого хотелось мне) было необходимым условием для создания эффективного и непредсказуемого агента влияния в каком-то другом мире, ведь моя мечта (или мои представления о ней) могли стать в том мире вещью столь же непредсказуемой, как мой характер, или образ мыслей.

Конечно, я не мог знать, так ли это, но логических противоречий в своих рассуждениях я не видел, а верить, что все обстоит именно (или почти) так очень сильно хотелось, -- поэтому я просто верил (пожалуй, впервые в жизни), сполна наслаждаясь этой верой, и предвкушая то, что могло дать такое развитие ситуации. При этом я отлично сознавал, что такое развитие событий почти полностью повторяет сюжет одного короткого рассказа в жанре TF (своеобразная форма любительского фентези, основанная на разного рода превращениях, происходящих с героями), прочитанного когда-то в сети на одном из тематических порталов, но это вряд ли имело значение, -- сейчас примерно с той же вероятностью можно было предположить, что именно мое увлечение TF (или даже то, что я прочитал именно этот рассказ) стало причиной всего, что происходит со мной.

Поскольку больше всего мне хотелось думать именно так, то так я и сделал (тем более, что верить в это здесь и сейчас было удивительно легко). Прекратив дальнейшие размышления, я стал ждать развития событий, разглядывая неподвижную завесу белого тумана, отрезающую участок дороги, на котором стояла машина. Я больше не смотрел по сторонам и не напрягал слух, пытаясь уловить звуки, которых здесь просто не было. Сейчас я был вполне уверен в том, что зачем-то понадобился тому, кто перенес меня сюда за мгновение до моей смерти, -- понадобился срочно и достаточно сильно, -- причем этот кто-то наверняка обязан договориться со мной (не важно, пока, почему), иначе меня попросту подчинили бы, тем, или иным способом и сделали бы со мной все что нужно (в том, что «выдернувший» меня мог проделать и то и другое, я нисколько не сомневался). Следовательно, пугать (или просто нервировать) меня неожиданным появлением где ни будь за спиной, или сбоку, вне поля зрения, вряд ли входило в его планы.

Скорее всего, он просто пока не счел нужным появиться здесь, давая мне окончательно успокоиться, или просто изучая меня. Последний вариант тоже меня устраивал так как мне совершенно не хотелось самому подробно рассказывать о себе не известно кому (это занятие давно вызывало у меня стойкое отвращение после общения с психологами и психиатрами, к которым в своей прежней жизни я вынужден был обращаться не раз) и чем больше он узнает сам, тем проще мне будет с ним общаться. Главное, я был явно нужен (и нужен сильно), иначе меня не было бы здесь. Этого мне вполне хватало, чтобы чувствовать себя уверенно в ожидании предстоящей встречи.

Не знаю, сколько я простоял так, -- мне было все равно, -- я даже улыбнулся этому чувству уверенности, почти не знакомому по прежней жизни. В таком состоянии даже ожидание оказалось приятным. Я не торопил события даже мысленно, хотя мне было очень интересно, кто же появится в конце концов из этого белого тумана.

Только погрузившись окончательно в это состояние созерцания, я осознал, что во мне что-то изменилось. Причем именно в тот момент, когда я осознал это. Прислушавшись к своим ощущениям, я понял, что чувствую совершенно непривычный (пусть совсем небольшой) вес какого-то украшения, или амулета, на шее, удивительно удобно лежащего у меня на груди под легкой летней рубашкой (так, словно я всю жизнь носил его, не снимая), хотя мгновением раньше его там не было.

Эта мысль послужила своеобразным сигналом, снявшим ментальный блок, который надежно отсекал от сознания и восприятия определенную часть воспоминаний. Точнее, он не скрывал их (поскольку они были неотъемлемой частью моей сущности, и действительно скрыть их от меня, и, тем более, уничтожить было в принципе не возможно), а лишь помогал мне не обращать внимания на них, живя привычной (хоть и невыносимой) жизнью, воспринимая их существование лишь как абстракцию – ставшую привычной мечту, имеющую мало общего с реальностью. Оказавшись в определенных условиях, я был готов безоговорочно поверить в это, чего было вполне достаточно, так как девять коротких слов на границе моей памяти и сознания (присутствие которых я осознал после падения ментального блока) были доступны только мне и никому другому. В тот момент я осознал это с абсолютной, совершенной ясностью, как и то, что эти девять слов – заклинания, обладающие огромной силой по меркам классической магии, но лишь в том случае если произнесу их я (неважно, вслух, или мысленно), потому, что природа их силы в сверхтонкой настройке на конкретную личность заклинателя, выполненной другим, не менее мощным заклинанием, созданным именно для этого.

Эта мысль промелькнула в сознании столь быстро, что любой наблюдатель (будь он сильнейшим магом, или любой другой, куда более могущественной сущностью), не успел бы уловить ее: кто бы ни ставил ментальный блок на границе моего сознания, он достаточно хорошо знал, в каких условиях ему предстоит сработать. Столь же стремительно (повинуясь ментальному посылу, не оставляющему места сомнениям и колебаниям, хотя и принуждением он не был) я произнес часть одного из девяти коротких заклинаний на грани своей памяти и сознания, доступных только моему разуму. Эта часть заклинания создала канал связи между моим разумом и амулетом, внезапно возникшим у меня на груди: точнее, с частью этого амулета, -- не единственной, но самой важной. Просто произнесенная (не важно, вслух, или мысленно) эта часть заклинания создавала так же артефакт, с которым соединил мой разум возникший канал магической связи. Однако (повинуясь ментальному посылу, направлявшему мои действия), я направил магию этой части одного из девяти заклинаний на кристалл-артефакт (скрытый в амулете, внезапно возникшем у меня на шее под рубашкой), когда-то созданный мной же с помощью этого заклинания, произнесенного целиком (в тот момент я понимал это с полной ясностью, не задумываясь, почему и как). Поэтому произнесенная часть заклинания создала лишь недостающую часть того, что она могла создать в целом, -- канал связи между кристаллом артефактом и моим разумом. В тот же момент я понял, что обнаружить этот магический канал связи невозможно без моего содействия (как и те девять заклинаний на границе моей памяти и сознания, -- одним из которых я воспользовался для его создания, -- пока они оставались на грани памяти и сознания, доступной только моему разуму) и сам кристалл с которым он соединил мой разум.

Сейчас это был цербс: небольшой серый кристалл с острыми гранями, способный легко уместиться на ладони взрослого человека. Точнее, цербус-форма очень сложного, многофункционального артефакта, -- Посоха Любой Формы, -- в полной мере оправдывающего это имя разнообразием своих возможностей. Я знал это потому, что канал магической связи между моей сущностью и кристаллом посоха позволял мне чувствовать и использовать не только магию кристалла, но и два заключенных в нем «отпечатка». Первый был создан тем же заклинанием, что создало канал связи с кристаллом, которое я произнес почти полностью (в совсем другом мире и времени) создавая и кристалл и «отпечаток». Второй «отпечаток» служил вместилищем формы, которую можно было мгновенно принять с помощью одного из девяти коротких заклинаний, всегда остающихся со мной на грани памяти и сознания (с тех пор, как были созданы в моей памяти, в разное время двумя разными заклинаниями-Ключами), -- причем мощь этого заклинания легко сметала любые нежелательные изменения, возвращая исходную форму состоянию тела и разума (хотя его тоже можно было использовать лишь частично, чтобы восстановить в себе только необходимые свойства исходной формы; или использовать как «слепок», чтобы придать часть свойств исходной формы чему-то еще). Собирая тот амулет, который внезапно возник у меня на груди под рубашкой (в совсем другом мире и времени, где он хранился до момента перемещения) я «оттолкнул» эту, исходную форму в «отпечаток» в кристалле, откуда мог мгновенно «вызвать» в любой момент, принимая, таким образом, этот облик без помощи создающего его заклинания.

Используя канал связи с Посохом Любой Формы, я мог мыслить с помощью мозга этой, находящейся в «отпечатке», формы и использовать его абсолютную память, хранящую множество воспоминаний, знаний и навыков (в той, или иной форме). При этом в моем разуме и памяти, куда можно было проникнуть, имея достаточно знаний, мастерства и магической силы (или другие подходящие средства) не возникало ничего нового. Это состояние называлось «состоянием расширенного сознания». Обретя (столь необычным способом) свои прежние знания и навыки, я воспринял его как естественное и привычное.

Причин, для подобного способа хранения почти всей моей памяти, знаний и навыков было вполне достаточно: обнаружить истинную природу кристалла Посоха Любой Формы, как и повредить, или разрушить его, без моего согласия было столь же невозможно, как обнаружить канал связи моей сущности с магией посоха. К тому же, в моих воспоминаниях, знаниях и умениях было очень много такого, чего нельзя было знать жителям очень многих планет, миров и периодов времени. Начав мыслить с помощью мозга исходной формы, находящейся в «отпечатке» в самом центре кристалла посоха, я, прежде всего, вспомнил кто я такой: дракон по имени Шторм, маг и агент-наблюдатель первого класса, категории А, Соларианского Корпуса Магов. Колония Солар – удивительный мир-перекресток, благодаря долгим тысячелетиям совершенствования дипломатии и умения понять любую разумную сущность, объединивший в своей культуре, философии, науке, технологиях и магии достижения бесчисленного множества миров, пространств, времен и рас живущих (живших, и тех что еще будут жить) в них. Но это не мой родной мир. Моя родина – закрытый мир второй категории DW32EK01H/2 (согласно соларианской класификации), связанный с Колонией Солар договором союзного подданства (на условиях внутренней изоляции и высшей степени секретности информации об этом мире и его координат с целью обеспечения безопасности). Впервые я родился в совсем другом мире и времени (в базовом измерении, относительно Колонии Солар), но именно этот мир (в который я нашел дорогу сам, основываясь на своих мечтах и истинных стремлениях разума) стал моей родиной. Еще в моей первой жизни, в какой то момент в мои сны начало вплетаться звучание очень необычного заклинания, -- Изумрудного Ключа Бессмертия Духа, -- которое его создатель, при помощи иной чрезвычайно изощренной магии, отправил странствовать среди снов во всем множестве существующих миров, чтобы уберечь свое творение от попыток уничтожить его. В конце концов, я услышал заклинание полностью, хотя вероятность его проникновения в мои сны была столь низкой, что это породило локальный разрыв вероятности первого рода. А может, именно разрыв стал причиной проникновения слов заклинания-Ключа в мои сны. Установить это достоверно не смогли даже специалисты СКМ из Департамента Мониторинга Вероятности, -- в определенном смысле, «истины в последней инстанции» в таких случаях.

Тем не менее, это очень помогло мне, когда я решил стать агентом Корпуса, получив в Академии СКМ подготовку низшего агентурного уровня «наблюдатель», -- этот разрыв очень сильно мешает вычислить вероятностными методами мое присутствие в конкретном мире, месте и времени (и достоверно определить меня как фактор любых вероятностных изменений там), делая это почти невозможным. Вдобавок, изменение моей сущности Изумрудным Ключом, связанные с этим возможности, знания и навыки, но, прежде всего, -- намертво впечатанные в свойства сущности соларианские законы и принципы (которые в любой ситуации могут служить основой для принятия решений, соответствующих свойствам сущности), -- означало высший допуск к миссиям по уровню надежности агентов. И наконец, изменение моей сущности Плетением Бессмертия Духа. Абсолютное бессмертие само по себе очень ценится Корпусом, а вместе со всем остальным это значило, что я, при желании, уже тогда мог получить за счет фондов Корпуса более высокую квалификацию «агент-наблюдатель» (дающую наблюдателю Корпуса, при определенных условиях, полномочия оперативника), «оперативный агент», или «агент-аналитик» вплоть до первого класса (который у меня уже был в основной квалификации – маг Корпуса, -- благодаря знаниям, навыкам и обезличенным воспоминаниям, хранимым мозгом исходной формы и ставшим частью Изумрудного Ключа Бессмертия Духа).

Услышав заклинание Ключа полностью, я тут же мысленно произнес его, достаточно узнав о его природе и действии на заклинателя благодаря информации, которую несло в себе его звучание. Вспомогательная магия Ключа при этом мгновенно сформировала из моего сна обособленную микрореальность, где я находился, пока магия Изумрудного Ключа изменяла мою сущность согласно своей природе; а затем (благодаря медитации, которой ничто не мешало в обособленной микрореальности, и внутренней гармонии, обретенной после изменения моей сущности магией Изумрудного Ключа) накапливалась энергия гармонии в структуре Плетения Бессмертия Духа, позволившая ему, в конце концов, так же изменить мою сущность согласно своей природе, -- сделав невозможным уничтожение моей сущности любым способом (причем, необходимое для этого воздействие парадоксальной даосской магии плетения, суть которой невозможно выразить словами, всегда остается незамеченным любым противником, или опасностью, если они обладают разумом).

После этого магия Изумрудного Ключа Бессмертия Духа (создавшая псевдоматериальный артефакт, объединяющий в себе два вида магии, которые невозможно соединить напрямую, -- воздействовавший на меня) исчезла, но я еще долго оставался в обособленной микрореальности (лишенной объективного хода времени), созданной ею из моего сна (без труда поддерживая ее за счет медитации, внутренней гармонии и тех знаний и навыков, которые дал мне Ключ вместе с исходной формой, которую позволяло мгновенно принять первое из созданных им в моей памяти трех заклинаний, имеющих огромную силу, но лишь для меня, -- за счет сверхточной их настройки их магией Ключа на мою сущность измененную ею), -- до тех пор, пока, на основании чисто субъективных желаний и стремлений из прошлой жизни и главной своей мечты (совершенным воплощением которой стало то, что произошло со мной) сумел с помощью рассуждений и анализа, с помощью тех знаний и навыков, которые дал мне Ключ, найти на соларианской карте (ставшей частью Ключа вместе с другой информацией) мир, который мог стать моей настоящей родиной: где, помимо прочего, я мог быть тем, кем стал, использовав Изумрудный Ключ Бессмертия Духа, -- находясь при этом среди равных (не использовавших его, но имеющих такую возможность).

Этот мир не был отмечен на карте, но я вычислил его координаты, как и точку в локальном пространстве и окрестность точки в локальном потоке времени, где (и когда) я мог в полной мере стать частью этого мира, не нарушая при этом соларианских законов и принципов (основанных на понимании различий добра и зла в универсальном смысле), ставших неотъемлемой частью моей сущности. После этого я сплел вместе два заклинания (Светлый Путь – заклинание добровольного развоплощения, способное дать огромный всплеск магической энергии, зависящий от силы и природы разволощенной сущности; и Серую Тропу – заклинание, способное использовать эту энергию для перемещения по заданным полным координатам, -- мира, пространства и времени, -- тем более быстрого и скрытного, чем больше энергии заклинание получало в момент своего создания), получив новое, -- заклинание Пути Серого Света, -- и применил его к самому себе. После развоплощения носителем моей сущности стало Плетение Бессмертия Духа, слившееся с заклинанием Пути Серого Света (парадоксальная магия плетения определила, что именно это необходимо для дальнейшего существования моей сущности).

В результате моя сущность заменила собой сущность ребенка (еще не начавшую в тот момент формироваться), который должен был родиться в обнаруженном мною мире, но, в силу врожденных свойств сущности, мог стать для своих родителей (очень ждавших его рождения) самым большим разочарованием в их жизни. Моя сущность (тем более, измененная магией Изумрудного Ключа), -- напротив, -- отвечала их чаяниям и стремлениям настолько, это вообще возможно: прежде всего, потому, что, обнаружив этот мир, я искал подходящую точку в его пространстве и времени исходя из таких условий (и раз мне удалось найти точку, то условия выполнялись, сколь бы маловероятным ни было такое стечение обстоятельств). Именно это (и то, что сущность ребенка, замененная моей, еще не начала формироваться в момент замены) давало мне право сделать то, что я сделал: и по универсальным соларианским принципам (которые я не мог нарушить после изменения своей сущности магией Изумрудного Ключа), и по законам и обычаям того мира, и по законам Колонии Солар.

В результате я родился в том мире и до двадцати лет жил, не зная о своем прошлом, -- наслаждаясь любовью родителей и удивительным, абсолютным взаимопониманием с ними (наши желания всегда совпадали в том, что касалось кого-то из нас), -- и, по законам того мира, постигал, что значит быть человеком. Это дало мне очень многое, ведь в том мире, где я родился впервые, у меня не было такой возможности (во всяком случае, в полной мере) и даже магия Изумрудного Ключа не могла дать мне все то, что я узнал, почувствовал и понял за эти первые двадцать лет в родном мире. То, что моя сущность уже была изменена магией Изумрудного Ключа, лишь облегчало мою задачу и делало более полным и совершенным достигнутое мной понимание.

При этом заклинания Ключа, ставшие неотъемлемой частью моей сущности, все время были со мной, на грани памяти и сознания, доступные только мне, но там же присутствовало и ощущение (которое я сам поместил туда, используя знания и навыки, которые дал мне Ключ), что тянуться к ним раньше времени не следует, -- поэтому я потянулся к ним только в день своего совершеннолетия, когда это ощущение исчезло. Впрочем, к тому времени я уже знал, что они собой представляют, и без колебаний принял исходную форму с помощью первого заклинания Ключа, а затем использовал второе, создающее Рунную Оболочку (искусственный аналог одной из естественных оболочек сущности, -- например, астрального тела, -- сформированный из магической энергии структурами из множества сочетаний различных порядков восьми Высших Рун, с помощью которых можно описать любой объект, процесс, или явление и использовать их как часть Рунной Оболочки, или создать, наполнив магической энергией; причем Рунная Оболочка позволяет создать такое описание как формально, -- за счет знания свойств Высших Рун, зависящих от управления им, и умения объединять их и их сочетания различных порядков, -- так и интуитивно: за счет собственных свойств Рунной Оболочки, приспособленной для решения таких задач любой сложности) и Посох Любой Формы, имеющий собственную Рунную Оболочку, который служит центром объединения Рунной Оболочки владельца, своей собственной и Рунной Оболочки космического корабля (модифицированного прыжкового буксира типа «Кальмар-4»), создаваемого вторым заклинанием Ключа (произнесенным полностью) в виде «отпечатка» в кристалле посоха.

Исходная форма, связанная с Изумрудным Ключом: небольшой дракон-киборг с растительной природой органической части тела и таким же мозгом расположенной в груди «сердцевины» (из которой тело может вырасти вновь, если все остальное уничтожено, -- при условии, что сердцевина смогла укорениться), возможности которого дополнены аналоговой и цифровой частями вычислительной системы кибермодуля («сердцевина» помещена в камеру системы жизнеобеспечения, предназначенную для мозга киборга). Он способен подсоединяться к системам бортового вычислителя прыжкового буксира (изначально спроектированного для управления таким драконом-киборгом в качестве единственного члена экипажа; хотя буксир имеет рубку с четырьмя универсальными пилотажными терминалами, -- считая капитанский, расположенный в центре рубки, позади других, расположенных в передней части рубки направленным вперед треугольником) с помощью первичного киберинтерфейса и его органического аналога (вступающего в контакт с органикой вычислителя и других корабельных систем).

Когда я стал драконом, мои родители без труда приняли изменения своих сущностей магией татуировок Изумрудного Ключа, которые прежде носили годами, -- то ли не желая, то ли не решаясь сделать это, -- ведь мне очень этого хотелось, а наши желания всегда совпадали в том, что касалось кого-то из нас. Мой родной мир необычен тем, что все его жители, достигшие определенного возраста, знают текст Изумрудного Ключа Бессмертия Духа (того самого составного заклинания, которое использовал я, дающего, в том числе, абсолютное бессмертие духа) как знали его наши предки, -- попавшие в этот мир с экспедицией, отправленной в неизвестность из того параллельного измерения Мира Драконов, где этот Ключ был создан, -- но применить его они имеют право лишь в крайнем случае: если это единственный способ сохранить свое существование. В остальных случаях ту же роль выполняют татуировки Изумрудного Ключа, использование которого не ограничивается соларианскими законами (тем более, в мирах, достигших в развитии цивилизации уровня моего родного мира), ведь изменение сущности магией Ключа гарантирует, что все знания и возможности, которые дает Ключ, не будут использованы во зло (в универсальном его понимании). Такое, частичное применение Изумрудного Ключа Бессмертия Духа не мешает впоследствии использовать это удивительное заклинание полностью, если возникает необходимость. Причем, природа вспомогательной магии Ключа позволяет спастись таким образом даже за мгновение до гибели: разум произнесшего заклинание (не важно вслух, или мысленно) оказывается в обособленной микрореальности, созданной магией Ключа, где и находится все то время, пока длиться преобразование сущности магией Ключа (включая накопление энергии гармонии, необходимой Плетению Бессмертия Духа). При желании в этом обособленном микромире, не имеющим объективного течения времени, можно находиться сколь угодно долго по субъективному времени (медитация и внутренняя гармония личности, измененной Изумрудным Ключом, -- которой ничто не мешает в обособленном микромире, созданном для нее вспомогательной магией Ключа, -- дает куда больше энергии, чем необходимо на поддержание этой части магии Ключа), -- как оставался я сам, пока не нашел путь в свой родной мир благодаря размышлениям, прежнему жизненному опыту, изменившимся свойствам личности и всем тем знаниям, возможностям и умениям, что стали частью Ключа.

Именно сознание того, что моих родителей (которых, вернув свои прежние воспоминания, я стал любить еще сильнее, насколько это вообще возможно), как и меня самого, защищает (пусть потенциально) не только магия Изумрудного Ключа, но и Плетение Бессмертия Духа, сделало мою жизнь в родном мире по настоящему счастливой. Как и осознание того, что то же самое относиться к любому человеку, механисту, или дракону, которого я могу встретить в нашем мире (сейчас, или когда-либо в будущем) и, по той, или иной причине, назвать другом, или близким существом, жизнь которого мне не безразлична. Именно этим мой родной мир отличается от множества других (даже очень похожих на него), -- поэтому он находиться в самом конце одной из наиболее отдаленных вероятностных ветвей параллельных миров Мира Драконов и вероятность его существования чрезвычайно низка. Тем не менее, он существует.

В результате все мы одновременно получили статус взрослых драконов, что, в частности, избавляло меня от необходимости провести следующие двести лет машиной: точнее, погрузив сознание в цербус (который специально предназначен для поддержания любого разума и создания комфортной для него фантомной вселенной, на основании стремлений и опыта разума, а так же огромной базы данных, способной дополнить умозрительные стремления для их воссоздания в виде реальных объектов, процессов, или явлений), стать когнитивным ядром управляющей кибернетической системы той, или иной машины, либо сети объединяющих такие системы, -- достаточно сложной, чтобы в ней мог зародиться искусственный разум, чье место и функции в системе принимает на себя разум, ставший ее когнитивным ядром. Но получилось так, что вскоре я все-таки стал машиной.

Вначале мы с родителями, с помощью нуль-транспортировки, перебрались с Земли, где прошло мое детство и юность, на планету Авалон, где находится одноименная Академия Магии «Ордена Мечтателей» (к которому принадлежит любой маги использовавший один из Ключей Мечты, -- включая Изумрудный, самый необычный из них, -- а значит любой маг в нашем мире): единственный в моем родном мире, но зато грандиозный по своим размерам и возможностям центр развития науки, технологий и магии во всех возможных видах и сочетаниях, которые уже были открыты (не важно, в нашем, или в других мирах, о которых известно жителям Колонии Солар), как и тех, которые можно лишь так, или иначе, вообразить, а затем искать их в реальности, исследовать и развивать, если найти все же удалось.

Благодаря помощи постигающих машин, управляющих работой Академии, -- согласующих и координирующих ее, -- и я, и мои родители без труда нашли интересную для себя работу в лабораториях Академии. При этом я стал машиной (использовав вместо личного цербуса, которого у меня никогда не было, -- как и татуировки Изумрудного Ключа на теле, -- цербус-форму кристалла своего посоха) -- когнитивным ядром управляющей системы очень сложного, многофункционального магомашинного комплекса в одной из лабораторий Академии, что, с определенной точки зрения, в точности соответствовало законам нашего мира, -- ведь я родился человеком, а не драконом и до совершеннолетия не смог принять изменения своей сущности магией Изумрудного Ключа (ведь сделал это задолго до своего рождения), а значит, на следующие двести лет должен был стать машиной (погрузив сознание в личный цербус, который становился его основным носителем в управляющей системе той, или иной машины), отдавая тем самым долг обществу, что давало мне право в дальнейшем вернуть себе человеческое тело (доведенное до совершенства методами бионженерии) мозг, (максимально развитый использованием в качестве органического модуля для потоковых вычислений, равномерно нагружающих все участки коры) и память с заложенной в нее обширной базой знаний, считающихся в нашем мире минимально необходимыми любому взрослому человеку, -- получив статус взрослого. Такими были мои родители: физически совершенными, -- красивыми той красотой, что доступна именно людям; обладающими множеством знаний, позволяющим доводить до конца практически любое умозрительное рассуждение; имеющими за спиной опыт более чем двухсотлетней жизни, но при этом умеющие радоваться каждому мгновению новой жизни (после пребывания машиной) искренне и полно, как дети. Однако я был не обязан делать это, ведь моя сущность была изменена магией Изумрудного Ключа (не важно когда именно и где это произошло), в моем распоряжении имелись заклинания, созданные магией Ключа, поэтому, по нашим законам, я был не человеком, который обязан стать машиной в день совершеннолетия, а взрослым драконом, который волен выбирать в жизни любой путь и сферу деятельности.

Я все же стал машиной потому, что в тот момент это было мне интересно, кроме того, мне хотелось в полной мере следовать законам моего родного мира, не используя те странные обстоятельства, что предшествовали моему рождению. Но, прежде всего, я поступил так потому, что, ища себе работу в Академии (как раз с точки зрения молодого дракона, который уже стал взрослым), я познакомился с коллективом исследователей, заканчивающих собирать очень сложный магомашинный комплекс, который должен был обеспечить успешную работу в избранной области всей лаборатории на многие годы вперед. То, что комплекс был магомашинным, давало множество преимуществ, но его когнитивным ядром могла быть только сущность мага. Это мог быть или дракон, или механист: человек, с очень раннего возраста проявивший однозначное стремление к изучению какой-то определенной области науки, магии, или техники (и способности в этой области, очень часто превосходящие грань гениальности); после совершеннолетия (так как до этого, в моем родном мире единственная задача любого взрослеющего ребенка – понять, что значит быть человеком, -- а задача окружающих в том, чтобы помочь ему в этом), попадая в академию на Авалоне, они получают тела универсальных биомеханоидов, что позволяет им максимально свободно получать информацию в любых необходимых объемах и оперировать ею с недоступной человеку скоростью; после чего они (с помощью постигающих машин комплекса академии) очень быстро осваивают все, что относиться к области их интересов, перестраивают свои искусственные тела (или создают новые, пользуясь ресурсами академии), если это необходимо для эффективной работы в их области, и начинают собственные исследования (или присоединяются к тем, кто уже работает в этой области), -- при этом механисты не стремятся в будущем вернуть себе человеческое тело (за что и получили свое прозвище еще на заре существования цивилизации в моем родном мире). Однако ни драконам, ни механистам не было интересно выполнять функции машины, необходимой для чужих исследований, -- даже столь сложной, -- как вновь созданный магомашинный комплекс. Главным подтверждением тому были сотрудники лаборатории, среди которых было немало драконов разного возраста и с различными сферами интересов и специфических знаний. Для меня же, такая возможность в тот момент была, напротив, очень привлекательной. Став машиной, обрабатывающей все результаты работы лаборатории во множестве областей и направлений, я получал возможность во всех подробностях наблюдать за ней, узнавая даже больше (и быстрее), чем сами исследователи.

Родители тогда начали свою жизнь драконов, найдя работу в другой лаборатории огромного комплекса орденской академии. Занятые своей работой мы редко общались, но это не имело значения, -- ведь время было не властно над нами: изменение магией Изумрудного Ключа делает личность неподвластной ментальному старению, не мешая при этом изменениям сущности в процессе развития.

Для взаимодействия с магической составляющей исследовательского комплекса мне пришлось использовать помимо основных оболочек сущности (ментальной и астральной), -- которыми я мог пользоваться благодаря магическим свойствам кристалла Посоха Любой Формы, -- не только возможности магических структур, зацентрованных на кристалле посоха, его части Рунной Оболочки и моей собственной; но и создать в своем астральном теле магические объекты, создаваемые заклинаниями Изменчивого Ключа Дракона Серого Пламени (являющегося единым стандартом магических способностей драконов в тех вероятностных ветвях параллельных миров Мира Драконов, где существует Орден Мечтателей, но Изумрудный Ключ не был создан), -- поскольку он является в нашем мире вторичным Ключом-стандартом, объекты которого всегда используются вместе с Рунной Оболочкой, когда необходим одинаково полный контроль и над процессом создания чар (что Рунная Оболочка позволяет делать на уровне, сравнимом с естественной магией), и преобразованием магической энергии в некий искусственный тип, лучше всего подходящий для наполнения этих чар (что позволяют на том же уровне делать два магических объекта второго Ключа-стандарта, -- Источник и Ключ Серого Пламени); а так же возможность взаимодействовать с уже существующими магическими объектами и структурами, как с объектами материального мира, что позволяет делать еще одна дополнительная оболочка (магическая, или «прозрачная»), которую, при необходимости можно создать с помощью третьего объекта второго Ключа-стандарта, -- способностей метаморфа, -- которые к тому же столь же идеально приспособлены для преобразований самого себя (и всего того, к чему можно дотянуться способностями метаморфа, или прозрачной оболочкой, и представить как часть самого себя) насколько Рунная Оболочка подходит для создания чего-либо (в том числе и как новой, или измененной части самого себя) формированием его описания с помощью сочетаний различного порядка, состоящих из Высших Рун, как и сама оболочка.

Для этого я воспользовался Структурами Перехода: локальными состояниями Рунной Оболочки, описывающими все три магических объекта второго Ключа-стандарта, наполнив их магической энергией, чтобы реализовать то, что они описывают, -- настраивая таким образом свои магические возможности для взаимодействия с исследовательским ММК. Структуры Перехода, очень тщательно рассчитанные создателем Изумрудного Ключа, стали частью тех знаний, которые хранит мозг исходной формы, связанной с этим Ключом; как и множество тщательно подобранных знаний, обезличенных воспоминаний и навыков использования возможностей объектов обоих Ключей-стандартов и в отдельности, и как единого целого, -- что в моем родном мире вынуждены делать все, кто работает с магией на достаточно высоком уровне, -- причем образованная этими воспоминаниями, знаниями и навыками система отличается особой полнотой и тщательностью подбора элементов и смысловой структуры. Поэтому, считается очевидным, что создатель Изумрудного Ключа (и создатель той его версии, что стала частью Изумрудного Ключа Бессмертия Духа) изначально предполагали совместное использование этих двух Ключей.

Однако в моем родном мире (как и в том, откуда пришли наши предки) принято считать, что использовать второй Ключь-стандарт не стоит без крайней необходимости, -- на том основании, что существуют Структуры Перехода, позволяющие не делать этого, чтобы использовать магию Ключей в полной мере, -- хотя любой, чье сознание изменено магией Изумрудного Ключа (будь то дракон, или человек, ставший драконом с помощью магии Ключа) может, при желании успешно использовать Изменчивый Ключ Дракона Серого Пламени (в подходящей для себя вариации по половой принадлежности и цвету чешуи исходной формы): для классических Ключей это зависит от гармонии сущности заклинателя с исходной формой, связанной с Ключом, а любая сущность, измененная магией Изумрудного Ключа, обладает достаточной гармонией с исходной формой второго Ключа-стандарта. Более того, истинные Мечтатели (те, чья главная мечта – обрести иной облик и способность менять форму, возвращаясь к исходному облику, если форма им безразлична), использовав подходящий для них Ключ Мечты, всегда могут принять и изменение сущности магией Изумрудного Ключа: ведь их главная мечта уже исполнена, а сущность Мечтателей по своей природе гармонирует с магией Изумрудного Ключа, определяющей ее изменения.

В том мире, где я родился впервые, я тоже был Мечтателем. Причем моей мечтой был именно Изменчивый Ключ Дракона Серого Пламени, -- такой, каким я мог представить его тогда, -- название которого я тоже угадал в точности. Но затем моей мечтой стал Изумрудный Ключ Бессмертия Духа, а прежняя мечта ушла на второй план, став частью новой. Несмотря на то, что специалисты ДМВ не смогли установить причину возникновения разрыва вероятности первого рода, после которого в моих снах зазвучали части Изумрудного Ключа Бессмертия Духа, -- я уверен, что к нему привела именно эта моя мечта: ее сила (созданная отчаяньем) и безысходность жизни, которой я тогда жил.

Восхищаясь виртуозностью работы Мечтателей с различными искусственными стихиями (и их сочетаниями) благодаря контролю над ними на уровне естественной магии (включая Серое Пламя, которым я мог почти так же управлять сам, используя Структуры Перехода), я, тем не менее, долгое время придерживался мнения, общего для драконов моего мира, которые не были Мечтателями, что такое взаимодействие (даже с полностью искусственной стихией, изначально созданной для нужд мага-универсала со способностями метаморфа) не стоит той неразрывной связи, которую создает заклинание Ключа, -- пусть это всего лишь набор из шести коротких заклинаний (бессмысленных и бесполезных для любого, кроме того, в чьем мозгу они были созданы магией Ключа), позволяющих (за счет сверхтонкой настройки в момент создания на сущность заклинателя) по своему усмотрению мгновенно создавать, или ликвидировать соответствующие им структуры: Ключ и Источник Серого Пламени, и способности метаморфа, -- которые становятся неотъемлемой частью не только памяти, но и сущности того, кто использовал Ключ.

Мои возможности и обязанности в качестве когнитивного центра управляющей системы магомашинного комплекса, который постоянно совершенствовался исследователями (при моем активном участии), оставаясь центром всей работы лаборатории (интенсивной и многогранной), вполне устраивали меня, и я не стремился что-либо менять ни в своем статусе, ни, тем более, в себе самом, полагая, что всегда успею сделать это, если захочу перемен. Однако двести лет долгий срок. Перемены нашли меня сами куда раньше, чем я ожидал, и было совершенно неважно нужны они мне, или нет.

В какой-то момент оказалось, что новая модификация магомашинного комплекса (который я к тому времени давно привык воспринимать как свое тело и, прежде всего, продолжение своего разума), необходимая для дальнейшей работы лаборатории в избранном направлении, требует управления Серым Пламенем (задействованным в магических структурах моего ММК) на уровне Мечтателя, причем управление может осуществляться только когнитивным ядром системы. Для того, чтобы сохранить ставший привычным для меня образ жизни (или, скорее, способ существования) мне нужно было измениться самому, причем окончательно и бесповоротно, -- заклинания второго Ключа-стандарта, став частью личности заклинателя, использовавшего полностью Изумрудный Ключ Бессмертия Духа, попадали под защиту Плетения Бессмертия Духа и изменить это впоследствии уже невозможно. Однако это решение не было для меня сложным.

Я успел убедиться, что возможности этих двух Ключей, имеющих разную природу и способ реализации, идеально дополняют друг друга, причем возможность использовать заклинания второго Ключа-стандарта вместо Структур Перехода (незначительная на первый взгляд) дает тем большее преимущество, чем полнее используются общие возможности двух Ключей. Еще одним весомым аргументом для меня стало то, с какой тщательностью была подобрана информация о совместном использовании этих двух Ключей (со множеством подробностей, тонкостей и специальных приемов), ставшая частью самой первой версии Изумрудного Ключа Бессмертия Духа, ставшей когда-то частью моих снов в силу то ли случайности, то ли некого стечения обстоятельств. Но главным для меня было то, что однажды я уже выбрал для себя Изменчивый Ключ Дракона Серого Пламени и он долго был моей самой сильной и искренней мечтой, пока не стал частью новой (которая, помимо собственной, получила и силу прежней).

Когда я мысленно произнес заклинание Изменчивого Ключа Дракона Серого Пламени, то немедленно ощутил сильнейшую потребность уснуть, хотя мой разум, распределенный в управляющей системе исследовательского магомашинного комплекса, по идее, не мог уснуть в принципе. Впрочем, как только я позволил себе уснуть, состояние сознания изменилось, -- оно «втянулось» в кристалл цербуса, игравший роль основного носителя, утратив распределенность. Такой вариант поведения когнитивного ядра был предусмотрен изначально (прежде всего, этого требовал стандарт противодействия спонтанному зарождению машинного разума в сложных кибернетических сетях и системах, принятый в моем родном мире) и мой магомашинный комплекс мгновенно перешел в штатный режим ожидания активности когнитивного ядра, давая мне время на сон, необходимый магии Ключа для тесного взаимодействия с моим разумом в процессе формирования набора из шести заклинаний (столь же коротких, как заклинания Изумрудного Ключа) имеющих сверхточную настройку на мою сущность (что давало им огромную эффективность, -- в сравнении с иной магией классического типа, -- и делало бессмысленными и бесполезными для кого-либо кроме меня).

С того момента частью моей сущности (неотъемлемой, даже если стереть их из памяти любым возможным способом) стали не три, а девять заклинаний Ключа (те самые, на которые я, по сути, просто обратил внимание в момент падения ментальной завесы, созданной, чтобы это не случилось преждевременно) и то, что они принадлежали двум разным Ключам Мечты, на самом деле не имело значения: только вместе они образовывали завершенную, целостную систему. В этом я убедился сразу, как только начал пользоваться заклинаниями Ключа вместо Структур Перехода: легкость создания и ликвидации магических структур в астральном теле оказалась несопоставимой. Тем не менее, Структуры Перехода и приемы их использования не стали для меня бесполезными: замещение магических структур второго Ключа-стандарта было лишь частным случаем их применения и отнюдь не основным среди тех, знания о которых стали частью Изумрудного Ключа. Иногда иметь в Рунной Оболочке объект-описание одной из этих структур (т.е. Структуру Перехода) было значительно удобнее, для решения конкретной задачи, чем пользоваться структурой, созданной в астральном теле одним из заклинаний Ключа. Чаще всего так получалось, если был необходим формальный анализ одной из этих структур и создание на его основе чего-то нового: либо с помощью Рунной Оболочки (меняя Структуру Перехода), либо с помощью способностей метаморфа (меняя одну из структур Ключа как часть самого себя).

Именно так, в конце концов, воплотилась моя настоящая мечта, приведшая меня в родной мир, -- ведь она была двойственной и именно два Ключа-стандарта моего мира (которые я, в какой-то мере сумел вообразить еще в том мире и времени, где родился впервые), были ее воплощением. Став магом Ордена Мечтателей уже в классическом смысле, -- использовав один из Ключей Мечты (к которым Изумрудный Ключ принадлежит скорее формально), -- мне на какое-то время пришлось оставить работу в лаборатории, чтобы пройти Ритуал согласно Пути Мечтателей: обучение и тренировки, которые в нашем мире обязаны пройти все, кто смог принять изменения своей сущности магией Изумрудного Ключа, только использовав один из Ключей Мечты. Мои родители, принявшие эти изменения в день моего совершеннолетия (и таким образом ставшие драконами одновременно со мной), последовали моему примеру, использовав заклинание второго Ключа-стандарта, так что Ритуал согласно Пути Мечтателей мы проходили вместе. В принципе, для нас это было необязательно: необходимые знания и навыки (в виде обезличенных воспоминаний), стали частью Изумрудного Ключа, -- нашей задачей во время Ритуала было, прежде всего, получение личного, субъективного опыта (дополняющего обезличенный, который дал Изумрудный Ключ), и формирование мировоззрения метаморфа (желания и умения решить любую задачу, изменяя себя, -- или нечто, до чего можно так, или иначе, дотянуться способностями метаморфа, -- с помощью этой магической структуры, формируемой одним из заклинаний Ключа; а так же умения использовать инстинкты метаморфа, ставшие ее частью) которое, в полной мере, могло быть лишь субъективным (поэтому так же не могло быть до конца представлено обезличенными воспоминаниями, знаниями и навыками). Не смотря на то, что благодаря всему этому, что дал нам Изумрудный Ключ, и я, и мои родители, были отлично подготовлены к прохождению Ритуала, прошло немало времени, прежде, чем специалисты Института Ритуала и наши кураторы (из того же института) признали, что мы успешно завершили Ритуал. Его результатом стали множество новых навыков, привычек и субъективных знаний, образующих единую систему; и символ Института Ритуала (в виде браслета с рисунком драконьей чешуи на фоне раскрытой книги) появившийся в наших электронных документах, -- предмет законной гордости его обладателя еще с тех времен, когда Ритуал был системой обучения для людей, желающих стать драконами, а перевоплощение осуществлялось чисто техническими средствами (в лабораториях Института Ритуала), поскольку в то время в мире, откуда в мой родной мир пришли наши предки, ни драконы, ни, тем более, люди не знали магии. Только после завершения Ритуала я в полной мере ощутил себя драконом, метаморфом и магом из Ордена Мечтателей, -- полноправным с любой точки зрения: в этом смысле значение Ритуала осталось прежним, независимо от того, какая его разновидность имелась в виду в том, или ином случае.

Завершив Ритуал, мы с родителями вернулись в лаборатории орденской Академии, чтобы продолжить работу там с использованием новых возможностей, умений и мировоззрения. Но мы не просто вернулись: тогда я впервые в жизни воспользовался одним из темпоральных парадоксов, -- принципом двойного присутствия. Зная, где и когда мы находились, проходя Ритуал, мы с родителями вернулись в прошлое, туда, где нас точно не могло быть: в лаборатории, где работали, -- через несколько минут после того, как покинули их, отправляясь в Институт Ритуала. Таким образом, получилось, что на рабочих местах мы отсутствовали только эти несколько минут (что как нельзя больше устраивало руководителей и других сотрудников лабораторий).

С того момента прошло очень много времени. В первый раз я пробыл машиной гораздо дольше положенного срока, потом жил жизнью дракона, работая в лабораториях Академии, на исследовательских станциях в планетной системе Авалона и на дальних пограничных планетах, где имелись лишь стандартные подземные базы космодесанта, -- или просто небольшие бункеры с магическими и техносистемами транспортировки и связи, и стандартным набором стационарных аппаратных систем, маготехники и магических структур, -- если планета не представляла особого интереса в качестве объекта исследований.

Затем, создав себе тело механоида (состоящее примерно в равной степени из техносистем, изощренной артефактуры и сложных магических структур, объединяющих все это в одно гармоничное целое) я воспользовался в качестве носителя цербус-формой своего посоха, и мой разум вновь надолго стал когнитивным ядром управляющей магомашинной системы, но на сей раз я был уже, скорее механистом и, одновременно, драконом и Мечтателем, что позволяло мне с одинаковой легкостью работать с магией, артефактурой, научной аппаратурой и магическими артефактами в любых объединениях и сочетаниях. Это принесло мне много лет активной и очень интересной работы в лабораториях Академии. Причем, мои необычные возможности оказались ценными настолько, что мне постоянно приходилось уходить в прошлое, используя принцип параллельного присутствия (и тщательно следить за тем, где и когда меня еще нет и не было), чтобы успеть сделать все, что кроме меня было сделать некому.

Затем вновь была жизнь дракона, позволившая оценить и по- новому осмыслить то, что, как и почему удалось сделать, когда я был механистом. Эта жизнь вновь была долгой и не менее счастливой, и интересной (тем более, что родители всегда были рядом, -- хотя мы всегда были заняты и встречались достаточно редко, -- и их любовь, как и наша духовная близость, возникшая как только я родился, остались прежними).

Много времени я провел в виртуальном мире Цербиума в планетной системе Авалона, придав цербус-форму кристаллу своего Посоха Любой Формы (созданного вторым заклинанием Изумрудного Ключа) и погрузив сознание в кристалл, специально предназначенный для этого (благо возможности цербуса полностью определяются материалом и структурой кристалла, которые Посох Любой Формы может воспроизвести с абсолютной точностью без ущерба собственным возможностям). Я общался с лучшими учеными и магами своего мира, избравшими Цербиум, чтобы предаться размышлениям вне материального мира; с художниками и скульпторами, творившими в виртуальной реальности кристаллов, способной воплотить все, что может представить разум, и даже больше, ведь каждый цербус хранит в себе огромную базу научно-технической информации (не дублирующей, а лишь дополняющей что-либо записанное в ней), позволяющей воплотить неоконченный посыл разума в одной из реально возможных форм.

Затем вновь была жизнь дракона, давно ставшая привычной и по-настоящему комфортной. Еще с момента завершения Ритуала исходной формой для меня стал стандартный в нашем мире облик дракона, объединяющий исходные формы, связанные с Ключами-стандартами. Когда мой облик был мне безразличен, разум, без участия сознания, использовал первое заклинание Изумрудного Ключа и способности метаморфа, чтобы придать моей физической оболочке этот удивительно гармоничный облик дракона-киборга с растительно-животной природой органической составляющей, одновременно приводя в соответствие ему ментальную, астральную, прозрачную и рунную оболочки (активируя их при необходимости с помощью заклинаний и магических объектов Ключа точно так же, как активировались способности метаморфа, остальные структуры Ключа, и воссоздавалась форма, связанная с изумрудным Ключом, если в прежнем состоянии их не было). Иногда без участия сознания мой разум в такой же ситуации выбирал одну из исходных форм и перестраивал набор оболочек и объектов Ключа в астральном теле согласно этому выбору.

Вначале это удивляло и восхищало меня, но очень скоро я привык к этому, воспринимая как должное, -- так же, как, например, то, что в стандартном драконьем облике системы жизнеобеспечения кибермодуля легко подстраивались к появлению в теле животной составляющей (которая вместе с растительной составляющей сама по себе образовывала замкнутую, зависящую лишь от энергии, систему жизнеобеспечения в дополнение к основной -- технологической), или то, что в стандартном облике я по-прежнему мог «вывернуть на изнанку» тело дракона, скрыв и растительную, и животную составляющую в глубине, под защитой серого бронепластика неорганической части тела (что позволяло обходиться в стандартном облике без дополнительных средств защиты, а, благодаря наличию в составе эвакомодуля пары плазменных двигателей и гравитационных генераторов, -- сохранять в этом облике мобильность в космическом пространстве, не прибегая к магии).

В тот раз я провел много времени на Земле, общаясь с людьми, посвятившими себя философии, и теми драконами, которые изучали магию, как одну из форм философии. Общаясь с людьми (традиционно развивающими в нашем мире философию и искусство, так же, как большинство драконов совершенствовали магию и науку), они много времени проводили в человеческом облике, пользуясь тем, что с исходной формой Изумрудного Ключа (в отличии от исходной формы второго Ключа-стандарта) можно при этом поддерживать связь, «оттолкнув» ее в отпечаток в кристалле Посоха Любой Формы. Общаясь с ними, я пришел к выводу, что эта особенность Изумрудного Ключа (не присущая другим Ключам Мечты), пожалуй, является причиной того, что драконы нашего мира не хотят использовать Изменчивый Ключ Серого Пламени, получая тем самым еще одну исходную форму, с которой нельзя поддерживать связь в другом облике. Но, прежде всего, я стремился развить привычки, навыки (основанные на инстинктах и специфических знаниях) и субъективное мировоззрение метаморфа, превратив его в философию.

В конце концов, мне это удалось, и я вновь сменил образ жизни и род занятий, ища возможность применить на практике то, что понял с точки зрения философии. Это вновь привело меня в академию на Авалоне, где я работал с разными группами исследователей не замечая течения времени, ведь оно надо мной не властно (я не могу перестать существовать как личность, даже если захочу этого).

Так продолжалось очень долго, -- ведь совершенствование науки, магии и философии процесс поистине бесконечный (по крайней мере на том уровне, которого они уже достигли в моем родном мире), -- но в конце концов я понял, что дальнейшее личное развитие (тот его путь, который я избрал для себя и ни разу не жалел об этом) требует сделать то, что я однажды отверг, как начало своей новой жизни: отправиться на Колонию Солар, пройти обучение в Академии Соларианского Корпуса Магов по специальности «наблюдатель» и работать агентом корпуса, по крайней мере, какое-то время (впрочем, опыт подсказывал мне, что это продлиться долго).

Затем была учеба в Академии СКМ (опять с использованием принципа Параллельного Присутствия, -- по инициативе соларианцев, не желавших терять то время пока я жил в свое удовольствие в родном мире, вовсе не собираясь когда-либо покидать его -- начатая в тот момент времени, в какой она могла бы начаться, если бы я отправился на Колонию Солар сразу после первого изменения своей сущности магией Ключа), изучение работы наблюдателя в различных мирах, отличающихся уровнем развития магии и науки (наличием, отсутствием, или преобладанием одной из этих двух составляющих), -- прежде всего именно этим определялось насколько наблюдатель может использовать свои возможности, знания и навыки, -- естественно, с учетом статуса наблюдателя (официального, или неофициального) и соответствии со статусом приглашающей стороны, если статус был официальным. Особенно сложно в этом было разобраться тем у кого (по разным причинам) личные возможности, знания и навыки были велики и разнообразны (даже по соларианским меркам). Ко мне это относилось в полной мере, но абсолютная и при этом управляемая память исходных форм, связанных с Ключами-стандартами моего родного мира (с одной из которых я всегда мог поддерживать связь, «оттолкнув» ее в «отпечаток» в кристалле Посоха Любой Формы) сильно облегчали эту задачу, как и богатый опыт исследовательской деятельности и различных видов прикладного и теоретического анализа.

Неожиданно для себя, я увлекся изучением тонкостей конспирации, необходимых наблюдателю Корпуса в тех, или иных условиях, и способов подготовки к переброске на планету, или в магический мир, где сложились такие условия, -- заклинания Ключей всегда оставались частью моей сущности (и при этом могли быть недоступны кому-либо кроме меня), а память мозга исходных форм, создаваемых ими, всегда хранила весь объем моих воспоминаний, знаний и навыков (полученных так, или иначе), -- что в сочетании с абсолютным бессмертием сущности давало возможность использовать самые невероятные способы скрытия «лишних» возможностей, знаний и навыков эффективные даже в столь же немыслимых условиях. Не менее интересными были различные способы получения той информации, ради которой Корпус отправлял наблюдателя в тот, или иной мир, -- опять же, с учетом ограничения личных возможностей в том, или ином случае. Очень быстро я пришел к выводу, что решение, в конце концов, отправиться в Академию СКМ и работать агентом Корпуса (по крайней мере, на уровне наблюдателя) было единственно верным с точки зрения личного развития на очередном его этапе.

Помимо множества новых знаний и навыков (в таких областях, которые прежде не интересовали меня) эта часть моей жизни дала мне куда больше личных, чисто субъективных впечатлений о Колонии Солар – удивительном мире-перекрестке, гражданином которого я был согласно условиям договора союзного подданства, -- и возможность общаться с представительницами прекрасного пола множества видов, народов и рас (прежде всего, из числа студенток Академии СКМ, благо ни правила академии, ни законы Колонии Солар этого не запрещали). Это были легкие, прежде всего, чувственные отношения, изначально лишенные любых претензий и обязательств, принесшие мне за время учебы в академии практический сексуальный опыт, пожалуй столь же глубокий и разнообразный, как опыт исследований в самых разных областях и пересечениях магии и науки, приобретенный за время долгой жизни в родном мире, который мне не хотелось покидать.

Потом была дипломная работа, посвященная исследованию природной магии единорогов как вида магической энергии и способов максимально тонкого и полного преобразования в нее Серого Пламени с помощью структуры-Ключа. При этом мне было почти безразлично мнение экзаменаторов, -- я просто исследовал то, что мне было интересно в тот момент, фиксируя результаты исследований так, как подсказывал богатый опыт, приобретенный в родном мире. Работа вызвала интерес, несмотря на то, что Серое Пламя – искусственная стихия, которой могут в полной мере пользоваться только маги Ордена Мечтателей, использовавшие связанный с ней Ключ. Я получил квалификацию «наблюдатель» и вместе с ней первое задание, от которого не мог отказаться: оформив обучение в академии на общих основаниях (хотя мне предлагали обучение за счет спецфондов Корпуса) первые восемь лет после окончания учебы я обязан был работать на корпус, чтобы возместить ее стоимость (за счет отчислений из положенной мне зарплаты, зависящей от сложности задания).

Затем были восемь лет в мире Найлара, должность официального наблюдателя Корпуса в Белом Замке, приглашенного правителем найларских единорогов, -- неожиданно для меня начавшиеся со спасения наследной принцессы от крупного хищника, от которого ее не могла защитить охранная магия леса единорогов, потому, что юная волшебница окружила себя мощными скрывающими чарами, стремясь покинуть пределы замкового парка, чтобы попытаться принять природную форму (чему не желали учить ее маги-наставники, следуя воле правителя единорогов). Сделать это ей удалось, но стремление укрыться от магов Белого Замка едва не стоило ей жизни. Естественно, в подобных условиях, при восхитительной красоте принцессы и моем богатом опыте (и любви) к близким отношениям с кобылами (включая кентавриц и самок единорогов) наша неожиданная встреча вряд ли могла кончиться чем-то еще кроме близости, доставившей огромное удовольствие нам обоим.

С этого начались тесные отношения между нами (благо нравы найларской знати позволяли принцессе свободно выбирать фаворитов, пока она не была замужем) сохранявшие полноту и настоящую нежность все восемь лет моего пребывания в Белом Замке. После нашей первой близости принцесса предложила мне на это время стать ее придворным магом, и я не стал отказывать ей, по достоинству оценив сложность, красоту и силу скрывающего плетения, созданного с помощью магии единорогов, которая так интересовала меня. В результате, мне пришлось первым делом помочь принцессе вновь принять человеческий облик, а затем (следуя ее просьбе) – облик драконицы (подобный исходной форме Ключа Дракона Серого Пламени), что позволило нам быстро и незаметно вернуться в замковый парк по воздуху и уже там деактивировать свою маскировку, исключив тем самым даже намек на то, что произошло в лесу.

К моему огромному удовольствию, волей отца принцессы, мои обязанности наблюдателя были сведены к абсолютно необходимому минимуму, и все восемь лет я был, прежде всего, личным магом-наставником принцессы, ее официальным фаворитом и любовником. Это было тем более приятно, что принцесса была очень талантливой волшебницей и, прежде всего, ей хотелось понять, как использовать магию единорогов просто как разновидность энергии, чтобы применять с ее помощью заклинания созданные людьми, эльфами и магами других рас Найлара, а не изобретать новые, -- полностью зависимые от природы магии единорогов (с ее достоинствами и недостатками). Поскольку тот же самый интерес, пусть и неожиданно для меня привел меня на Найлар, то нам с принцессой всегда было чем заняться и что обсудить и в спальне (между ласками и близостью), и в лаборатории принцессы, когда я учил ее магии (хотя эти занятия чаще всего превращались в совместные исследования и поиск ответов на вопрос, интересующий нас обоих), и в огромной библиотеке замка, когда мы вместе пытались найти нечто новое и интересное для себя в великолепном собрании книг, посвященных магии Найлара. К тому же нравы высшей знати единорогов избавили меня от ревности и нападок бывших фаворитов принцессы.

Восемь лет пролетели незаметно. Мне было жаль покидать Белый Замок, Серебряный Лес и мир Найлара, но в то же время я стремился к этому, зная, что вскоре принцесса должна выйти замуж. Когда я вернулся на Колонию Солар меня не волновали ни отметка в личном деле об успешном выполнении задания, ни погашенный долг за учебу, ни приличная сумма солов, на моем счету в Центральном Банке Колонии Солар, на который уже шли проценты и от банка (за долгосрочный надежный депозит с гарантированным пополнением) и от Корпуса за открытие доступа к счету его финансовым службам (о чем я позаботился заранее, когда отправлялся на Найлар), -- мне хотелось только одного: как можно скорее найти новое, желательно бессрочное задание, чтобы быстрее забыть о прежнем и заняться чем-то другим.

Так я оказался в спокойном, ничем не примечательном мире находящимся на средневековом этапе линии двойного развития (в нем примерно с одинаковой скоростью развивались магия и наука). Моей задачей было просто жить там, следя за развитием магии в этом мире и периодически отправлять отчеты в аналитический центр Корпуса. Для этого мне вполне достаточно было жить в столице самого старого и крупного королевства в качестве мага здешней королевской гильдии, что вполне устраивало меня. Неофициальный статус в этом мире вынуждал меня использовать только местную магию и достижения здешней науки. Все обретенные прежде знания и достаточно обширные возможности, напрямую связанные с ними, стали лишь надежной страховкой на непредвиденный случай. Собственно я выбрал этот мир из длинного списка тех, где Корпусу нужен был неофициальный наблюдатель на не неопределенно долгий срок, именно потому, что мог чувствовать себя вполне комфортно, живя жизнью местного мага. К тому же, местные маги высшего уровня уже достаточно давно научились останавливать свое старение, -- хотя обеспечивать бессмертие другим (пока ценой весьма больших усилий) они научились совсем недавно, -- так что моя миссия в этом мире под одной и той же легендой могла быть действительно бессрочной (вопрос лишь в моем собственном терпении). После 150 лет пребывания там я мог подать рапорт о переводе или новом задании, но моя жизнь в этом мире сложилась куда лучше, чем я рассчитывал, и я пробыл там бессменным наблюдателем до тех пор, когда Корпус принял решение об отправке официального представителя. Тогда я попросил о переводе, передав новому наблюдателю свою башню мага в столице и всю собранную мной информацию. После Найлара, прекрасного Серебряного Леса и Белого Замка (и тем более дружбы и близости с принцессой, -- невероятно красивой и в человеческом, и в природном облике) быть официальным наблюдателем в том мире мне не хотелось совершенно. Я достаточно узнал жизнь королевства, где мог бы работать в этой должности, чтобы без колебаний вернуться на Колонию Солар.

Причиной столь долгого (и комфортного для меня) пребывания в том мире в должности неофициального наблюдателя стало то, что мне неожиданно вновь пригодился мой богатый опыт эротической близости с самками разных видов (прежде всего, с кобылами), -- любовь и искренний интерес к ней, возникший еще в том мире, где я родился впервые, -- желание и умение использовать для этого морфомагию, пусть совершенно иначе, чем я делал это на Найларе, или на Колонии Солар во время учебы в академии. Конечно, когда в этом мире появился десятилетний мальчик по имени Джеймс, в последствии ставший магом из Башни Снов, он не помнил и не знал этого (разве что к другим красивым самкам, помимо женщин, его начало тянуть сразу, как только проснулся первый сексуальный интерес).

Перед переброской в этот мир, создавая для себя тело с помощью Рунной Оболочки (в виде структуры-описания состоящей из Высших Рун, которую достаточно наполнить магической энергией, чтобы получить то, что описывает эта структура), я вложил в память его мозга лишь то, что мог помнить и знать мальчик-сирота (привыкший полагаться лишь на самого себя) в том мире, где мне предстояло жить. В то же время, создавая все три основных оболочки этого тела (ментальную, астральную и физическую) я сформировал в каждой из них необходимые составляющие способностей мага-универсала с очень сильным врожденным даром, -- именно это, привело меня (после первой же встречи с местным магом) на обучение (за счет казны) в столичной академии королевства, где мне предстояло жить (что мне и было нужно). Помимо этих – тривиальных знаний, в моей памяти остались лишь девять заклинаний (созданных двумя, примененными мной в разное время, Ключами Мечты): поскольку они были неотъемлемой частью моей сущности и не могли исчезнуть. Но это не имело значения: заклинания Ключей существовали на грани памяти и сознания, доступные только мне, вместе с ощущением (которое я сам поместил туда же), что тянуться к ним следует лишь в строго определенный момент.

Свое орденское снаряжение, которое я не имел права брать с собой на задание (учитывая мою квалификацию «наблюдатель» и неофициальный статус в новом мире) я сдал на хранение, энергию из резонатора-накопителя своего посоха слил в другой накопитель (чтобы вернуть ее обратно, вновь вернувшись на Колонию Солар), поэтому, перед отправкой на свое второе задание в должности «наблюдатель», я спокойно использовал до конца третье заклинание Изумрудного Ключа, ликвидировав и Рунную Оболочку (с помощью которой создал человеческое тело, подходяще для моего задания), и кристалл Посоха Любой Формы вместе с «отпечатком» буксира и «отпечатком» исходной формы Изумрудного Ключа, позволявшим мне помнить (уже приняв облик мальчишки, не имеющий «лишних» воспоминаний) кто я, где нахожусь и что со мной происходит. При этом я потерял ориентацию, но произошло это за доли секунды до переброски и я не запомнил этого, как и все то, что произошло со мной в новом облике до переброски в соответствующий ему мир (эти воспоминания я тщательно убрал из своей памяти прежде, чем ликвидировать все лишнее с помощью заклинания Ключа).

Лишь много позже, -- закончив учебу в столичной академии, получив статус высшего мага (по местным меркам соответсвующий моей силе, знаниям и навыкам), выстроив (с разрешения магистрата и королевской канцелярии) собственную башню и рассчитавшись с долгом за обучение (что не заняло много времени, ведь услуги высшего мага королевской гильдии, -- да еще в столице, -- стоят весьма недешево), я, повинуясь ментальному посылу (который сам поместил когда-то на тонкой грани памяти и сознания), потянулся к заклинаниям Ключей (хранящимся там же) и мысленно произнес вначале первое, а затем второе заклинание Изумрудного Ключа (при этом второе я произнес частично, не использовав его часть, создающую Рунную Оболочку для заклинателя), восстановив таким образом всю свою память, знания и навыки (хранящиеся в памяти исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом), я мгновенно «оттолкнул» ее в «отпечаток» в посохе, -- так что мое превращение не возможно было бы как-то заметить, или почувствовать (даже если бы в тот момент за мной следил бы кто бы то ни было).

Своему Посоху Любой Формы я при этом сразу придал цербус-форму, получив в свое распоряжение мощнейший, многофункциональный инструмент, созданный на высочайшем уровне развития технологий, который невозможно обнаружить, если я не позволю этого. Даже вычислительных систем кибермодуля «отпечатка» моей исходной формы достаточно для создания полноценной виртуальной реальности, не считая возможностей корабельного вычислителя, к которому она подключена, прочих корабельных систем и, тем более, возможностей цербуса (а ведь при необходимости я мог сформировать в посохе кристаллы, соединенные гранями, увеличивая вычислительную мощь цепочки по мере необходимости, -- благо серые кристаллы невелики). Но в том мире мне это было не нужно. Я использовал все это лишь для расчетов, моделирования сложных магических структур (с которыми сложно работать, используя лишь человеческий мозг) и исследования окружающего мира не магическими средствами по мере необходимости.

Естественно, такого кристалла (даже полностью нейтрального как магически, так и в смысле структуры и материала) не могло быть у мальчика-сироты, -- это неизбежно вызвало бы подозрения и вопросы, -- зато полноправный маг королевской гильдии может иметь при себе множество странных предметов. При этом он не обязан объяснять кому-либо их происхождение, назначение и природу (даже если другим магам его уровня они совершенно непонятны), если только в них не будут опознано нечто, запрещенное законами королевства, эдиктами короля, или правилами магической гильдии (гораздо более мягкими для высших магов, чем для обладателей патентов более низких ступеней).

В том мире мне комфортнее было жить, руководствуясь памятью и знаниями, полученными уже там (естественно, защищенными на ментальном уровне настолько, насколько это было доступно сильнейшим из местных магов). Лишь иногда, увлекшись решением некой задачи, слишком сложной для здешней магии, или следуя некой спонтанно возникшей мысли (при этом там, где это возможно обнаружить, не появляется ничего нового), -- я касался своей памяти, навыков и знаний, полученных в других измерениях, мирах и отрезках потоков времени, -- до того, когда в этом мире появился мальчик по имени Джеймс, ставший магом из Башни Снов. Это позволяло мне помнить о задании и о том, кто я на самом деле.

Даже не имея всех своих воспоминаний, знаний и навыков (мной же преобразованная в личность мальчика-сироты, согласно моей «легенде», -- чему не помешало Плетение Бессмертия Духа, ведь изменение было вполне добровольным и обратимым), моя сущность, в действительности, оставалась прежней. Поэтому, во время учебы в академии королевской гильдии магов я с удовольствием изучал морфомагию, несмотря на сложность и энергоемкость, и никогда не скрывал интереса к ее применению для эротических целей, что (по просьбе и с сознательного согласия) не запрещали ни законы королевства, ни правила гильдии магов.

При этом магов по настоящему сведущих в морфомагии в гильдии всегда было мало, а те, кто был, не желали тратить время и силы на приобретение мастерства любовников даже в человеческом облике, а тем более, в каком-то ином. То, что мне казалось естественным, правильным и привычным, большинство моих коллег считали, мягко говоря, недостойным применением магии. Тем не менее, богатые дамы обращались к ним с подобными просьбами достаточно регулярно, хоть и не слишком часто. Поскольку я никогда не скрывал своих интересов в этой области (благо законы и религия королевства это вполне позволяли) и (приобретенных уже в том мире) навыков, всех этих красоток они стали отправлять ко мне, -- как только я закончил обучение и получил гильдийный патент мага, -- не смотря на потерю очень солидной прибыли. Таким образом, я получил возможность сосредоточиться на лабораторных исследованиях и экспериментах, спокойно совершенствуя свои знания и мастерство мага, что привлекало меня больше всего.

Однажды одна из романтически настроенных дам, в разговоре со своими подругами, назвала мою башню Башней Снов. Название прицепилось намертво. Благодаря ему, или, скорее, придумавшей его даме, -- считавшейся в женском свете непререкаемым авторитетом во всем, что касалось искусства любви и чувственных наслаждений, -- я приобрел еще большую известность. Побывать в Башне Снов стало считаться среди дам признаком стиля, своеобразной неожиданной модой, укрепившейся на удивление прочно.

С одной стороны это позволяло мне в полной мере удовлетворять свои сексуальные стремления, одновременно принося весьма солидную прибыль (давшую мне полную финансовую свободу), но с другой создавало и проблемы и неприятности. Женщины, приходившие ко мне лишь следуя этой моде, часто становились настоящим вызовом моему искусству мага и мастерству любовника. Просто выполнять их просьбы значило потерпеть фиаско, лишившись и доходов и репутации. Мне приходилось самому подбирать облик, подходящий каждой из них, в котором они могли бы быстро освоиться и получить наслаждение от любовных утех, позабыв об изменившемся облике и восприятии мира прежде, чем это их испугает. Справиться с этой задачей, да к тому же доставить настоящее наслаждение совершенно неопытной партнерше было куда сложнее, чем составить и наложить необходимое заклинание, -- а это бывало весьма непросто, ведь все выкладки приходилось делать тут же в уме без всяких предварительных расчетов (прибегать к возможностям цербуса и «отпечатков» в таких случаях мне казалось оскорблением знаниям, мастерству и опыту, которые я приобрел, как маг, в том мире).

Тем не менее, были среди моих посетительниц и те, кому это было действительно нужно (по той, или иной причине). За то время, что я прожил в Башне Снов, среди них были даже Мечтательницы (не знающие о природе своей сущности), хотя Мечтателей очень мало в большинстве миров, и этот мир не был исключением. Для них я всегда делал все, что мог (с учетом ограничений статуса неофициального наблюдателя), создавая мощные морфоамулеты, позволяющие принять комфортную для них форму, которые они при достаточной силе воли (которой Мечтателям всегда хватает в том, что связано с их настоящей мечтой) могли перезаряжать самостоятельно, даже не будучи магами. При этом денег ни за услуги, ни за амулеты я с них никогда не брал, -- ведь я маг Ордена Мечтателей и знаю, что такое настоящая мечта такого рода (право на ее реализацию, именуемое Правом Мечтателей, в ордене считается незыблемым).

Довольно часто мне приходилось делать морфоамулеты по заказу своих клиенток. Для многих из них они становились просто любимым украшением, они почти не пользовались их силой, предпочитая мои услуги. Другим наоборот нравилось подбрасывать своим многочисленным любовникам новые неожиданные задачи с помощью таких амулетов. В этом случае я тоже не оставался в накладе, поскольку за подзарядкой амулетов барышни всегда обращались ко мне, то ли не доверяя другим магам, толи, что куда вернее, стесняясь просить их о зарядке такого амулета, признавая тем самым, что он у них есть, и они его активно используют.

Естественно, создание таких амулетов очень быстро кончилось тем, что ко мне в башню заявился один из попавших в затруднительное положение любовников и попросил сделать полиморфический амулет для него, а за одно, в откровенном мужском разговоре открыть ему пару надежных способов доставить удовольствие кобыле (несомненно известных мне, учитывая мой успех и основную область деятельности), чтобы он мог, получив амулет, не ударить в грязь лицом, или, точнее, мордой. Он готов был заплатить за такую информацию едва ли не больше, чем за сам амулет, полагая, что с этим ему кроме меня уж точно никто не поможет.

Если бы он по собственной инициативе заинтересовался чем-то подобным, то знал бы, что ошибается. Мужчинам в этом смысле повезло несколько больше чем женщинам. Долговременный период «везения» начался за несколько сотен лет (по времени того мира) до моего появления там и был неразрывно связан с прекрасной волшебницей-эльфийкой по имени Энриэль, -- помимо прочего, единственной бессменной преподавательницей морфомагии в академии королевской гильдии магов в течение этого времени. Во время моей учебы в академии мы очень тесно сошлись с ней и в прямом и в переносном смысле, поскольку я был едва ли не единственным студентом, желавшим изучать ее предмет и, несомненно, единственным за долгое время, полностью разделявшим ее мнение относительно применения этой разновидности магии в эротическом смысле. Когда я получил патент и стал полноправным магом, наши свидания стали более редким (Энриэль часто говорила, что нам не стоит отвлекать друг друга от работы, ведь занимаясь любовью друг с другом мы теряем время и деньги, -- двусмысленность этих слов всегда развеивали ее искренний серебристый смех и неповторимая улыбка), но мы остались добрыми друзьями встречаясь в основном для того, чтобы обменяться результатами исследований, или попросить совета друг у друга.

В тот раз я объяснил своему посетителю, что он обратился не по адресу, и я не собираюсь делать для него амулет, или пытаться чисто теоретически объяснить ему что-либо, коль скоро я могу просто отправить его к Энриэль, которая уже двести лет делает подобного рода амулеты именно для мужчин и сможет не только подробно объяснить все необходимое, но и проверить, правильно ли он ее понял. Заодно, я рассказал ему о своеобразном «состязании», уже много лет существующем между Энриэль и ее постоянными клиентами. В отличии от меня Энриэль постоянно рисковала вместо огромного удовольствия от работы получить столь же много негативных эмоций из-за неумелости партнера, сколь бы умелой, мудрой и искушенной в искусствах магии и чувственных наслаждений ни была при этом она сама, -- поэтому, оценив возможные перспективы, она часто брала с клиентов отдельную плату за обучение, в разы большую, чем установленная гильдией плата за наложение морфического заклинания соответствующего уровня сложности, предлагая клиентам отработать часть денег, доставив ей удовольствие. Тем, кому это действительно удавалось, она возвращала большую часть денег, или вовсе не брала с них ничего за дополнительные услуги.

Потом я связался с Эриэль с помощью ментоканала, после чего отправил того парня порталом прямиком в ее башню, не взяв с него платы за переброску. Я побоялся, что он по дороге передумает идти к Энриэль, если отправиться к ней пешком, -- столица город большой, а наши башни стояли на его окраинах по диагонали друг от друга, -- при этом я буду потом виноват в том, что он так и не смог выйти из своего затруднительного положения.

После того случая я позаботился о том, чтобы такие клиенты попадали прямиком к Энриэль. Я просто рассказал о случившемся своей клиентке, -- любовнице того парня. Этого оказалось вполне достаточно. Позже Энриэль рассказала мне, что с тех пор ей пришлось осваивать новую разновидность любимого вида деятельности – необычную даже с ее точки зрения. При первых признаках негодования своих партнеров по поводу просьбы доставить им удовольствие пока они находятся в ином обличье, или если партнер, того хуже, позволил себе проявить неумение, испортив отличную ночь, мои клиентки решительно «волокли» своих любовников к Энриэль.

Как правило, «мои» барышни не были слишком ревнивы, предпочитая разнообразие любовных связей и признавая аналогичное право за своими партнерами. Тем не менее, чаще всего, они сами приводили своих любовников в башню Энриэль, чтобы те не «потерялись» по дороге. Если раньше в башне эльфийки бывали только мужчины и те из женщин, которые не приходили ко мне, предпочитая женское общество во время любовных утех, то после начала моей активной деятельности в качестве полноправного мага начали появляться пары. Энриэль пришлось выступать уже не только в роли любовницы, обучающей своего партнера, но и в роли инструктора, следящего за действиями пар и страхующего их от неприятных ошибок. Впрочем, чаще всего такие «практические занятия» перерастали в тот, или иной вариант оргии с активным участием самой Энриэль, что доставило ей (по ее же собственным словам) немало удовольствия и веселья.

У меня оргии случались гораздо реже, хотя такое тоже бывало, ведь часть моих клиенток были бисексуальны и, как правило, дружили (во всех смыслах) в узком кругу единомышленниц. К счастью «родную контору» ни коим образом не волновало то, что большую часть времени я посвящаю исследованиям (интересным лично для меня с учетом прежнего опыта, знаний и навыков), которые становились все более сложными по мере развития науки и магии того мира; а оставшуюся часть времени развлекаюсь в свое удовольствие с дамами (причем так, как мне нравилось больше всего), зарабатывая этим деньги (позволяющие не отвлекаться на выполнение неинтересных для меня заказов, или оказание услуг, если только этого не требовали законы королевства, или правила гильдии магов), -- до тех пор, пока отчеты поступали регулярно и были достаточно качественными и полными. Об этом я всегда заботился с особым тщанием (с того момента, как вспомнил об этой задаче и о том, как ее можно выполнить), поэтому ничто не мешало мне жить в свое удовольствие, оставаясь «магом Башни Снов», став со временем самым старым магом-человеком в том мире, -- естественно не по физическому, или ментальному состоянию (физическое старение я остановил с помощью местной магии, а от ментального меня защищало то, что моя сущность однажды была преобразована магией Изумрудного Ключа), а по количеству прожитых лет.

По возвращении на Колонию Солар, меня ждала еще более солидная сумма солов на моем банковском счету, ведь зарплата за новое задание была уже чистой прибылью, при этом существовала стандартная надбавка к зарплате наблюдателя за выполнение бессрочного задания, растущая со временем согласно весьма сложной формуле К тому же, банк автоматически повысил процент по моему депозиту за его бессрочный статус и последовательное превышение нескольких лимитов, требующих таких надбавок. Но все это мне было почти безразлично.

Куда больше меня волновала запись в личном деле агента корпуса о безукоризненном выполнении бессрочного задания (по разным причинам имевшего довольно высокий уровень сложности согласно классификации корпуса) до окончания срока его актуальности, с передачей полномочий новому наблюдателю. Последнее обстоятельство ценилось руководством корпуса особенно высоко, -- учитывая, сколько времени я провел в Башне Снов, не требуя перевода и отправки на новое задание, -- что радовало меня, пожалуй, больше всего. Такая запись в личном деле была ценна еще и тем, что давала мне еще большую свободу в выборе нового задания, чем была у меня до этого: вместе с отметкой о первом задании (имевшим высокий приоритет, не смотря на его краткосрочность) она резко повысила мой статус надежности в должности наблюдателя.

Вернувшись со столь долгого задания (хотя долгим оно было, в основном, для меня, -- согласно правилам корпуса в тех случаях, когда местонахождение агента было достоверно известно в течении длительного времени, вернулся я в конкретную точку в локальном потоке времени, -- сразу после моей отправки; вновь воспользовавшись принципом Параллельного Присутствия, к чему привык еще в родном мире), я имел полное право на достаточно длительный отдых, но мне это было не нужно. В родном мире я прожил достаточно долго, чтобы узнать, понять и испытать все, что было мне интересно в его необычном образе жизни. Жизнь Колонии Солар я тоже узнал достаточно за время учебы в Академии СКМ. Конечно, это не значило, что там и там не осталось ничего интересного и нового для меня, но искать что-либо подобное в тот момент мне совершенно не хотелось. Отправиться куда-либо просто на отдых, в той или иной степени скрыв и ограничив свои личные возможности, знания и навыки (точно так же, как вынужден, в большинстве случаев, поступать наблюдатель, или агент Корпуса), мне, тем более, казалось бессмысленной тратой времени, -- пусть даже моего личного, субъективного времени (с учетом принципа Параллельного Присутствия).

Куда больше мне хотелось оказаться в новом мире в должности наблюдателя, которую я успел искренне полюбить, научившись сводить поставленную задачу к тому, что было интересно и приятно лично мне, -- за счет тщательного выбора мира, места и времени из огромного количества миров, где корпусу был нужен наблюдатель (тем более, что совокупность особенностей моей сущности и послужного списка наблюдателя раскрывала эту возможность в полной мере). Поэтому к выбору очередного задания я отнесся со всей тщательностью, какую позволяли мне знания, навыки и опыт (как данные Ключом, так и обретенные лично).

Мой выбор пал на Рари потому, что специфика задачи наблюдателя в этом мире требовала глубокого внедрения, то есть он должен родиться там, -- что не было для меня новым. Вся аналитическая работа по подготовке этого задания была уже выполнена специалистами корпуса, выбравшими оптимальную точку, время и способ внедрения, поэтому я мог сразу же тщательно проанализировать их с точки зрения личных предпочтений, что и сделал, не менее тщательно, чем готовившие материал аналитики. А, скорее всего, даже более, ведь для меня это не было только служебной обязанностью (одной из множества ей подобных), а достоверность анализа имела огромное значение для меня. Ведь я уже убедился, что правильный выбор задания позволяет получить и удовольствие, и новый опыт и знания, которые трудно получить иным путем, -- ведь миров бесконечное множество и узнать нечто стоящее, просто странствуя среди них, гораздо сложнее, чем выполняя задания корпуса. Ресурсы «конторы» огромны, но при этом далеко не бесконечны. Корпус (как и другие соларианские «конторы») работает столь эффективно в течении тысячелетий, прежде всего, потому, что умеет использовать их: уж если в какой-то мир, точку пространства и времени решают отправить агента (пусть даже уровня «наблюдатель»), то скучно там точно не будет.

Задачей наблюдателя на Рари было, прежде всего, следить за развитием событий в кентавриде, -- большем из двух государств рарийской расы кентавров, -- расположенном на Нумаридисе, крупнейшем из двух материков планеты. Однако отправлять наблюдателя непосредственно в Кентавриду и окрестность момента времени, представляющего интерес, было нельзя. Запрос на отправку наблюдателя был подан Департаментом Мониторинга Вероятности, считавшего необходимым проследить определенную цепочку событий на Рари со сложной вероятностной конфигурацией. При этом было установлено, что представляющие интерес события могут произойти в вероятностном окружении наблюдателя, если с ним самим будет связана второстепенная (но сложная и распределенная во времени) система событий в этом мире, удовлетворяющая ряду условий.

Наблюдатель должен быть уроженцем Серой Земли (крупнейшего рарийского острова), он должен быть сильным колдуном (не ниже красного плаща в колдовской табели о рангах Серой Земли), владеющим морфомагией, известной рарийским колдунам. Было установлено место и время рождения, которое практически с единичной вероятностью выводило наблюдателя к началу цепочки представляющих интерес событий. Более того, специалисты ДМВ и аналитики оперативного отдела корпуса обнаружили возможность внедрить сущность агента на место ребенка, который должен был родиться в допустимой пространственной и временной окрестности необходимой начальной точки, в семье потомственных колдунов Серой Земли (где колдуны в определенный исторический момент заняли место знати), -- но, при исходном совпадении вероятностей, родиться мертвым. Это давало Корпусу право на подобный способ внедрения сущности наблюдателя. Однако он был приемлем далеко не для всех агентов этого уровня, соответствующих всем критериям допуска к этому заданию.

Для меня ничего нового в этом не было. Фактически, это было то же самое, что я однажды уже проделал, чтобы попасть в свой родной мир, с той разницей, что переброску наблюдателя обеспечивали специалисты корпуса (с помощью сложнейшей, -- даже по соларианским меркам, -- магомашинной системы, известной сотрудникам корпуса, имеющим достаточный допуск и право знать о ее существовании, как «Колесо Фортуны»), -- это автоматически избавляло меня от решения тех проблем, которые мне пришлось решать, чтобы попасть в родной мир. Единственной причиной для беспокойства (во всяком случае, с моей точки зрения) было возникновение эмоциональных связей с родителями в новом мире, чего я не хотел категорически, -- у меня уже был родной мир и родители, и искажать свою субъективную связь с ними тем, или иным образом я не собирался (без необходимости столь крайней, что не мог ее даже представить), -- но, изучив материалы анализа по деталям переброски наблюдателя, я пришел к выводу, что этой проблемы, фактически не существует (мое детство и вся дальнейшая жизнь на Рари, показали, что я был прав), -- ведь «родителей» интересовало лишь развитие их личной колдовской мощи и мастерства в Искусстве (как называли колдовство жители Серой Земли), -- эмоциональная связь между нами при этом была просто невозможна.

Не менее тщательно я изучил материалы соларианских аналитиков о том, что представляет собой колдовство Серой Земли. По большому счету, меня, прежде всего, интересовала возможность его изучения, и следовало решить, представляет ли это интерес для меня лично, с учетом имеющихся возможностей, навыков, знаний и опыта. В конце концов, я пришел к выводу, что смысл в этом есть, -- магия Серой Земли была по-своему нетривиальной, -- и отдаленность временной точки внедрения от начала основных событий давала достаточно времени, чтобы сделать это в полной мере. Благодаря информации, собранной специалистами корпуса при подготовке внедрения наблюдателя, я уже тогда знал основные моменты своей предстоящей жизни (в частности, то, что не буду близок с родителями и то, что, к моменту получения звания колдуна, останусь единственным владельцем родового поместья и смогу использовать его ресурсы и все свое время, -- вплоть до начала событий, требующих присутствия наблюдателя, -- для исследований, интересных мне лично). Имея возможность мыслить, и анализировать полученную информацию на уровне, недоступном пониманию колдунов Серой Земли даже в самой эфемерной форме, я еще до принятия задания в общих чертах спланировал все то, что мне удалось затем осуществить за годы, прошедшие с момента внедрения, став колдуном в мире Рари. По сути, только убедившись, что реализация всего этого с помощью магии Серой Земли и полученный при этом опыт будут представлять для меня ценность, когда я верну себе весь прежний опыт знания и навыки, я согласился на это задание.

Прежде всего, это было связано с тем, что колдовство Серой Земли, -- грубое и примитивное в сравнении с многими другими известными мне видами магии, -- освоенное намеченным мною способом (изучая и совершенствуя, одновременно искусство колдуна-метаморфа, -- ради умения изменять себя и работать с псевдоматерией для создания новых форм; доппель-мастера, -- прежде всего ради умения мгновенно снимать с живых существ своеобразные слепки, доппель-матрицы, включающие в себя не только слепок физической природы прототипа, но и его знания и навыки, которые я намеревался в последствии соединить, костигая все разнообразные области Искусства именно таким образом; колдуна-трансформатора, -- ради умения изменять природу материи, недоступного рарийским колдунам-метаморфам; и колдуна менталиста, -- ради навыков ментального контроля, прежде всего над собственным разумом, достаточного для изменения и объединения доппель-матриц, чему мне предстояло учиться с нуля, ведь рарийские колдуны даже не задумывались об этом) как единое, уравновешенное целое, становилось достаточно действенным и многогранным, чтобы решать с его помощью многие задачи в тех случаях, когда требовалась именно примитивная магия (никак не связанная ни с СКМ, ни с Орденом Мечтателей в моем родном мире с их высочайшим уровнем развития науки, магии и разнообразных их пересечений), позволяющая, к тому же, очень быстро осваивать новые знания и навыки, не прибегая к каким-либо иным средствам, всего лишь найдя их носителя, не владеющего приемами и средствами ментальной защиты. Не менее ценной была возможность столь же быстро создавать чисто искусственные сущности (доппели), владеющие теми же возможностями и навыками, в любых необходимых количествах (в зависимости лишь от моей выносливости и доступного количества маны в том, или ином облике), не прибегая для этого к более совершенным средствам и способам.

Еще одним, но сугубо второстепенным, фактором было то, что я знал, что получу должность посла Серой Земли в Кентавриде (причем получу надолго), а согласно тамошним обычаям мне, в соответствии с моим статусом, предложат не меньше двух наложниц, как только выясниться, что я способен принимать облик кентавра. К тому же, кентавры Нумаридиса использовали лошадей для хозяйственных нужд так же, как люди, но при этом никогда не отказывали себе в сексуальной близости с ними, старательно не замечая происходящего, если это случалось открыто, но при этом страшно оскорбляясь любым намеком на обвинение в скотоложестве.

При этом, как и на предыдущем задании, мне не пришлось придавать своей сущности определенное состояние перед переброской в новый мир. Я знал, что со временем (после внедрения), оказавшись в Иххарийском Гимнасии (главном учебном заведении столицы Серой Земли) без каких-либо воспоминаний буду действовать именно так, как случилось уже на Рари, -- любой другой путь в Искусстве колдовства Серой Земли был мне не интересен и казался совершенно бессмысленным, -- ведь моя сущность, на самом деле, осталась прежней: сущностью мага-метаморфа, чья исходная форма дракон, всегда искавшего способ получать новые знания, опыт и навыки быстро и эффективно настолько, насколько это возможно.

Сменив за время учебы в гимнасии две кафедры и два факультета (за что получил прозвище Четверник) мне удалось освоить все избранные области Искусства (не смотря на то, что я не помнил о своих ланах) на необходимом для дальнейшего самостоятельного развития уровне; постепенно собрав при этом доппель-матрицы как талантливых студентов гимнасия, учившихся на разных курсах, факультетах и кафедрах; так и сильнейших колдунов серой земли во всех развитых областях Искусства, -- ставшие рабочим материалом для упорных многолетних исследований. Моим фельги (первой формой колдуна-метаморфа, которую он способен принять почти мгновенно и с минимальными затратами маны) стала исходная форма, связанная с Изменчивым Ключом Дракона Серого Пламени. Причем, готовясь к переброске на Рари, мне даже не пришлось готовить к этому свой разум (подобно тому, как я, для надежности, скрыл ментальной завесой заклинания, созданные Ключами, -- всегда остававшиеся со мной на грани памяти и сознания, доступной только моему разуму, -- поместив туда же ментальное заклинание, с оптимальной последовательностью действий в той ситуации, на которую оно должно было среагировать), -- из трех форм, которые я мог считать исходными, только этот облик хорошо сочетался с искусством колдунов-метаморфов Серой Земли, поэтому свойства моей личности, измененной магией Ключей, вполне однозначно определяли фельги даже при полном отсутствии воспоминаний о такой форме. Это позволило мне, во-первых, получить прозвище Дракон, -- в нужный момент приняв фельги, при получении первого, фиолетового колдовского плаща (который традиционно вручался на том факультете, который выпускник выбрал в начале учебы), -- для меня это было очень важно, ведь прозвище было обязательным для любого колдуна Серой Земли (и сменить его по собственному желанию можно было лишь получив право на красный плащ); во-вторых, после долгих лет упорных исследований (прежде всего, доппель-матриц и собственного разума), которым я посвящал все свое время и силы (покинув Иххарий в облике дракона и достаточно быстро добравшись в родовое поместье, где остался единственным хозяином и мог заниматься только этим, имея очень талантливого управляющего, преданного не столько мне, сколько своему делу и поместью, как объекту своих забот) создать на его основе облик, объединяющий в себе все необходимые особенности для одинаково свободного владения всеми областями Искусства колдунов Серой Земли. В силу его примитивности, изменения сущности колдуна при активном изучении какой-то конкретной области очень часто мешали в полной мере освоить другие. Объединить все эти качества одновременно в ментальной, астральной и физической оболочках человека было в принципе невозможно. Но для драконьего облика, ставшего моим фелиги, это было вполне естественно. Усилив его с помощью искусства трансформации и знания биомагии; а так же техномагии, алхимии и других предметных областей Искусства, я постепенно превратил свою естественную форму в боевую: максимально эффективный инструмент как просто для работы колдуна в любой области Искусства, так и для сражения с любым противником, -- своеобразный вариант дракона-киборга, созданный лишь с помощью колдовства Серой Земли (даже не имея прежних воспоминаний, знаний и навыков, именно такой гибридный облик я считал наиболее комфортным для себя), -- таким образом достигнув цели, поставленной перед собой в совсем другом мире и времени, не смотря на то, что в тот момент я не знал об этом.

Затем я вновь побывал в Иххарии, воспользовавшись искусством колдуна-теневика, чтобы максимально быстро добраться туда из родового поместья (просто шагнув из тени лестницы на первом этаже особняка, в хорошо знакомую по годам ученичества тень от стены во дворе Большого Иххарийского Гимнасия), когда на Великой Арене Иххария проводились соревнования претендентов на получение красных плащей. Приняв облик дракона-призрака, я полетел к Арене и приземлился в тот момент, когда очередной претендент на красный плащ закончил свое выступление. Затем я просто назвал свое имя и цвет плаща, и стал ждать реакции серых плащей, -- членов Совета Двенадцати (которому с давних времен принадлежала высшая власть в Серой Земле), -- сидящих в закрытой ложе, предназначенной только для них. Думали они долго, но отказать мне в получении красного плаща не решились. Старинный закон Серой Земли, утвержденный с появлением среди адептов Искусства первых достаточно сильных некромантов (которых тогда очень боялись, не представляя еще реального предела их возможностей) гласил, что колдун-некромант, достигший состояния лича (т.е. вернувший сам себя из мертвых, что лишь усиливало его связь с избранной областью Искусства) имеет право на красный плащ, независимо от любых других обстоятельств (что было вполне справедливо, учитывая, чего стоит некроманту переход в состояние лича). Представ перед членами совета в облике дракона-призрака, я тем самым (не говоря ни слова) потребовал права на красный плащ согласно этому старинному закону, который ни разу не ставился под сомнение за время его существования, -- отказать мне просто не могли, или, вернее, не решились. Это позволило мне занять высшую ступень в Радужной Лестнице (серые плащи были выше по рангу, но этот статус был уже, скорее, политическим) не демонстрируя иных своих возможностей, что было для меня очень важно (учитывая постоянную конкуренцию и вражду между колдунами Серой Земли), ведь мне хотелось жить прежней жизнью, спокойно совершенствуя свои знания и мастерство в Искусстве во всей его полноте. Дождавшись решения членов совета и отклонив традиционное предложение сменить прозвище на новое (уже по своему выбору), мне осталось лишь поклониться и поблагодарить их за оказанную мне честь со всем возможным почтением. Затем я просто взмыл в воздух и вскоре вернулся в родовое поместье, вновь воспользовавшись искусством колдуна-теневика.

После этого я еще долго жил в своем поместье, посвящая все свое время, силы и, ставшие весьма обширными возможности, планомерным исследованиям во всех доступных мне областях искусства. При этом, со дня второго появления в Иххарии, для меня по сути изменилось лишь то, что принимая (изредка) человеческий облик, я одевал уже ну полученный в гимнасии фиолетовый, а один из красных плащей отца, которые были мне в пору. К моему огромному удовольствию, мое добровольное уединение не пытался нарушить никто из членов Совета Двенадцати (кроме них красному плащу в Серой Земле приказывать было просто некому), навязывая некую должность, или работу, которые были мне не нужны. Это (весьма долгое) время я провел именно так, как рассчитывал, решив принять задание на Рари (пусть живя этой, выбранной, жизнью я не помнил о своем решении).

Однако, в конце концов, наступил тот самый ключевой момент, с которого должна была начаться моя работа наблюдателя в этом мире. Началом этой цепочки событий стал ментальный вызов одного из членов Совета Двенадцати (состав которого успел измениться с моего последнего посещения Иххария, -- тогда среди серых плащей не было менталистов, иначе я бы это почувствовал). Мне было приказано явиться в Промонцари Царука (на языке Серой Земли, -- «Цитадель Власти»), -- резиденцию Совета Двенадцати и многочисленных чиновников, реально управляющих жизнью Серой Земли от его имени, -- так быстро, как только возможно и обратиться там к колдуну, ведающему дипломатическими отношениями Серой Земли с другими странами Рари. Эти слова были настолько переполнены стремлением повелевать и привычкой к абсолютной власти, что я ответил лишь: «Будет исполнено, владыка», -- после чего вызывавший меня колдун оборвал контакт столь же внезапно, как возник в моем разуме его ментальный вызов на связь.

Я действительно не стал медлить, понимая, что это может дорого мне обойтись. Создав своего доппеля простейшей «пустой» разновидности, я мысленно велел ему привести в порядок лабораторию и другие помещения башни, после чего исчезнуть. Затем, еще одним усилием воли, я привычно настроил должным образом охранные чары и артефакты башни и поместья (исходя из того, что буду отсутствовать долго) и, наконец, мысленно связался с управляющим, -- мастером Уилланом, -- быстро, но обстоятельно, объяснив ему, что произошло. Управляющий ничуть не удивился, заметив лишь, что не может понять, почему меня только сейчас вызвали в Цитадель Власти, хотя красный плащ я получил давным-давно, -- только услышав эту мысль мастера уиллана, я и сам удивился этому. Тепло попрощавшись с управляющим, и напомнив ему напоследок, что могу не вернуться вовсе (тогда ему следует использовать завещание, -- которое мы составляли вместе на случай моей гибели, или исчезновения, независимо от его причин, -- когда он уже не сможет выполнять свои обязанности), я прервал ментальную связь и шагнул к густой тени, специально созданной в лаборатории так, чтобы она не исчезала при любом положении солнца, и могла служить средством перемещения с помощью Теневого Искусства.

Совершенно неожиданно для меня это заставило исчезнуть ментальный блок на границе моей памяти и сознания, который я сам создал перед отправкой на Рари, настроив его именно на эту последовательность событий. Повинуясь ментальному посылу заклинания, частью которого был этот блок, я воспользовался вначале первым, а затем (частично) вторым заклинанием Изумрудного Ключа, приняв (и мгновенно «оттолкнув» в «отпечаток» в кристалле Посоха Любой Формы, созданного частью второго заклинания) исходную форму, связанную с этим Ключом. Повинуясь оставшейся части ментального посыла в своем сознании, -- я потянулся к прозрачному кристаллу через канал магической связи (соединивший с ним мою сущность как только кристалл был создан) и, используя магию кристалла, придал ему определенную форму, которую хранил в себе ментальный посыл. Поле этого он исчез бесследно. Процесс этот был столь стремительным, что осознать его я смог только когда он завершился. В результате, ни во мне, ни в окружающем мире практически ничего не изменилось. Я по-прежнему был в своей «боевой форме», в которой чаще всего работал в лаборатории (из-за чрезвычайной живучести и столь же обширных возможностей этого облика). Даже заклинания, возникшие в моей памяти, вновь исчезли (полностью стертые ментальным посылом прежде, чем он исчез), оставаясь на границе памяти и сознания, -- доступными только мне. При этом, как и на первом задании в неофициальном статусе наблюдателя, я воспользовался каналом магической связи с Посохом Любой Формы, чтобы мыслить с помощью мозга заключенной в «отпечатке» исходной формы, за доли мгновения (благодаря его возможностям, дополненным возможностями кибермодуля, вычислительных систем буксира, -- так же созданного произнесенной частью заклинания и заключенного в своем «отпечатке», -- и возможностями цербус-формы, которую я придал кристаллу посоха) восприняв все свои прежние навыки, знания (полученные тем, или иным способом), и воспоминания своей прежней жизни (ставшей к тому моменту уже очень долгой по моему субъективному времени, идущему только вперед, независимо от моих перемещений в объективном времени и между разными его потоками), -- столь же стремительно проанализировав всю сложившуюся ситуацию уже с этой, новой (и, в определенном смысле, полной) точки зрения. При этом ни одной мысли, или чувства не возникло там, где их можно было обнаружить тем, или иным способом без моего сознательного содействия. Схватив лапой висящий в воздухе цербус, я на мгновение прижал его к груди, привычно воспользовавшись навыками колдуна-метаморфа, чтобы заставить свое тело поглотить кристалл и переместить в подходящее для него место внутри себя. Затем, повинуясь привычке, приобретенной на предыдущем, задании, я полностью отрешился от восприятия магической связи с кристаллом, и на мгновение задумался, пользуясь лишь той частью разума, что сформировалась на Серой Земле в мире Рари.

Появляться в Промонцари Царука (да и вообще в Иххарии) в боевой форме было, пожалуй, глупо. Тем более, что за прошедшие годы я создал и тщательно исследовал возможности множества допельматриц, пригодных для превращения, сохранив те из них, которые могли пригодиться при определенных условиях. Был среди них и облик колдуна, идущего по пути, избранном мной в Искусстве, и давно достигшего уровня красного плаща, но способного даже на меньшее, чем то, что я мог проделать в человеческом облике, пользуясь даже не столько знаниями и навыками, -- которые получил за время решения задачи, когда-то поставленной перед самим собой, -- сколько богатым опытом применения новых возможностей обретенным за годы, прошедшие после ее решения. Таким образом, большая часть моих возможностей оставалась надежно скрытой, но причин усомниться в моем праве на красный плащ (и должность посла в Кентавриде) ни у кого возникнуть не могло.

Привычно изменив облик, подчиняя трансформацию одной из допельматриц, хранящихся в моем астральном теле как в своеобразном контейнере (благо определить их содержание невозможно, не имея знаний и навыков, необходимых для их создания, а количество видимых матриц лишь придаст мне сходство с обычным колдуном-думбликатором, имеющим право на красный плащ), -- и переместив при этом кристалл посоха в подходящее для него место в своем человеческом теле, -- я вынул из пространственной складки серебряный жезл-ключ от замков, охранных механизмов и магии поместья (который я давным давно, -- сразу после получения красного плаща, -- настроил так, что с ним мог работать мастер Уиллан, хотя он и не был колдуном: для меня это стало еще одной интересной задачей и поводом применить обретенные возможности колдуна-артефактора, благодаря которым мне жезл-ключ был уже не нужен) и положил его на стол (зная, что в поместье я, скорее всего, не вернусь, а добраться до жезла здесь сможет только мастер Уиллан). Вынув из той же пространственной складки красный плащ колдуна (который не надевал очень давно, проводя все свое время в боевом варианте драконьего облика, дающем мне максимум возможностей) я накинул его на плечи, как мантию, и шагнул в тень у стены, пользуясь навыками и способностями теневика.

Затем был новый шаг сквозь тени со двора Большого Гимнасия в тень от стены Промонцари Царука (которую я отлично рассмотрел, поднявшись в воздух с помощью левитации), короткий разговор с колдуном в зеленом плаще (возглавлявшим охрану у ворот цитадули), долгое блуждание по мрачным коридорам древней крепости (переполненным мешаниной старого и малопонятного, но все еще могучего колдовства) следом за колдуном-служителем в синем плаще (которого вызвал начальник караула с помощью амулета связи), не менее мрачный (но при этом роскошно обставленный) кабинет колдуна в красном плаще (возглавлявшего иностранное управление) и неприятный (мягко выражаясь) разговор с ним, главным результатом которого стали верительные грамоты, подписанные колдуном-чиновником, и должность посла в Кентавриде (которая была нужна мне куда больше, чем мог бы предположить мой не слишком приятный собеседник).

Из Промонцари Царука я выбрался через ближайшую тень в коридоре возле двери кабинета начальника «иностранного управления» и, оказавшись под стенами древней крепости, приняв фельги, взмыл в воздух, ориентируясь на отблеск солнечных лучей в морской воде. Плавание на посольской альдарее через Океан Девкаци от Серой Земли до Нумаридиса оказалось не в пример приятнее получения должности посла. Проявив искреннее уважение к должности капитана (хотя он был ниже меня в Радужной Лестнице), мне удалось завоевать его расположение, к концу плавания ставшее почти дружбой. Он был опытным колдуном-погодником и еще более опытным моряком, поэтому нам всегда было о чем поговорить. К тому же, во время плавания я получил возможность, приняв фельги, в свое удовольствие летать над океаном (держась над плывущей альдареей, или улетая вперед, если корабль плыл слишком медленно), или плыть рядом с альдареей, используя для мощных гребков крылья, а для изощренных маневров, -- тело и хвост. Это мне очень нравилось, тем более, что в драконьем облике, я мог столь же легко нырять, не обращая внимания на глубину, и очень долго оставаться под водой.

В портовом городе на побережье Кентавриды посольскую альдарею встретил отряд гвардейцев Крылатого Намиба, -- правителя Кентавриды, -- возглавляемый молодым командиром в звании топорука (втором снизу командирском звании в армии и гвардии Кентавриды). Оценив облик гвардейцев, я убедился, что командир отряда самый сильный и умелый его воин. Мгновенно сняв его матрицу, я привычно сбросил свой плащ, свернув его парой давно отработанных движений, и убрал в пространственную складку, запустив метаморфозу, подчиненную только что полученной допельматрице. При этом, используя свой богатый опыт (полученный благодаря упорным опытам и тренировкам за те годы, что я прожил в своем поместье, уже научившись создавать боевой облик), я одновременно изменил облик кентавра, заданный матрицей, придав ему сходство с собственным человеческим обликом там, где это было возможно и изменив цвет шерсти и хвоста (имевших гнедую масть) на привычный мне серый цвет: символ полноты и равновесия возможностей, знаний и навыков. Одновременно я извлек из допельматрицы те знания ее прототипа, что были нужны мне немедленно.

В результате на приветствие кентавра я ответил на языке Кентавриды, глядя ему в глаза, -- мой облик отличался от облика прототипа, но статью, ростом и силой мы были равны. Командир гвардейцев, посланных встречать альдарею, нервно переступил сильными сухими ногами, шумно втягивая ноздрями воздух (точь в точь как испуганный жеребец), отпрянул назад и удивленно оглядел меня темными влажными глазами (скорее лошадиными, чем человеческими), затем сорвал с шеи платок с витиеватыми узорами и протянул его мне. Я принял его, кивнув кентавру в знак благодарности, и повязал на шею таким образом, чтобы концы платка прикрывали мои соски.

Рарийские кентавры не носят одежду, -- только доспехи и другое воинсоке снаряжение, -- но показывать соски считается неприличным (это прямая демонстрация сексуальности), поэтому и кобылы, и жеребцы носят шейные платки, закрывающие неприличную часть тела. Остальной торс рарийского кентавра действительно нельзя назвать голым: верхняя половина тела (включая лицо) покрыта лошадиной шерстью, как и нижняя. Лица кентавров Нумаридиса представляют собой некое гармоничное смешение человеческих и лошадиных черт: носы широкие с большими ноздрями (позволяющими вдыхать много воздуха во время скачки), скулы широкие (и напоминают ганаш лошади), уши человеческой формы, но при этом чуткие и подвижные, как у лошади; челюсти устроены так, что позволяют за раз проглотить куда больше, чем может проглотить человек (что помогает кентаврам питаться, ведь пищи им нужно намного больше). Нижняя часть тела этой разновидности кентавров тоже устроена не совсем так, как тело жеребца, или кобылы (в зависимости от пола), но отличия не столь заметны. Для меня главным было то, что тела кентавров гармоничны, сильны и выносливы. И достаточно эстетичны, чтобы вызвать сильное влечение к противоположному полу: необычное смешение человеческих и лошадиных черт будоражило, обещая новизну впечатлений (несмотря на мой богаты опыт). Оказавшись, наконец, в этом облике, я окончательно убедился в этом, -- благо в поле зрения имелось несколько молодых кентавриц (бойко торгующих чем-то прямо на пристани) и кобыла, запряженная в телегу. Втянув воздух широкими ноздрями, я убедился, что обоняние рарийских кентавров не уступает лошадиному: запах ближайших самок знакомо будоражил мой разум, заставляя тело подрагивать, -- хотя они не были в охоте.

Пока я думал об этом, топорук немного успокоился, и теперь разглядывал меня с явным удовлетворением. Во-первых, он явно понял, что мой облик кентавра скопирован с него самого и это сильно польстило ему (жители Кентавриды вообще весьма эмоциональны и не считают нужным скрывать любые эмоции, -- в противоположность кентаврам Забережья, -- соседнего, гораздо меньшего по площади государства кентавров, отделенного от степей Кентавриды широкой полноводной рекой). Во-вторых, повязав шейный платок, который он отдал мне, я приобрел вполне приличный вид, не давая повода для смущения. Самому командиру отряда, встречавшего альдарею, шейный платок был не нужен: его грудь скрывала кираса из очень хорошей стали, надраенная не хуже, чем «сердечный щит» молодого кентавра (защищающий очень уязвимую точку в том месте где живот торса кентавра переходит в лошадиную грудь). Остальные воины отряда тоже были в доспехах, но у каждого на шее был повязан платок, лежащий поверх кирасы.

Вынув из пространственной складки свою посольскую грамоту, я подал ее командиру отряда. Он с поклоном принял ее, внимательно осмотрел и, не пытаясь развернуть, вернул мне, сказав, что увидел достаточно. Убрав грамоту обратно в пространственную складку, я вновь посмотрел на командира отряда. Еще раз окинув меня взглядом, он отдал приказ своим воинам, предложив мне занять место рядом с ним во главе отряда, выстроившегося по парно. Я коротко кивнул в знак согласия, и отряд двинулся вдоль пристани быстрой рысью, громко цокая по каменным плитам подкованными копытами. Мои шаги звучали точно так же, -- меняя облик, я привычно использовал навыки колдуна-трансформатора, чтобы превратить часть копыт в стальные подковы, ставшие частью допельматрицы топорука.

Покинув пределы порта, отряд перешел с рыси на легкий галоп и, проскакав по широкой центральной улице портового города, вынесся в степь. В небе сверкало солнце, приятно согревая мое разгоряченное тело, стебли трав гладили ноги. Копыта подняли пыль, но ноздри кентавра, подобно лошадиным ноздрям, защищали от нее горло. К тому же, мы скакали во главе отряда и ветер уносил пыль назад.

Тем же легким галопом отряд двигался остаток дня и к вечеру мы добрались до небольшого города в степи, где весьма неплохо поужинали, стоя у длинного дощатого стола, а затем заночевали в одном из домов-конюшен, выстроенном из добротных брусьев и досок, не смотря на то, что город окружала степь, тянущаяся до горизонта в любом направлении.

За неделю, двигаясь с утра до раннего вечера тем же легким походным галопом, наш отряд добрался от порта, где причалила посольская альдарея, до столицы Кентавриды. Иногда мы ночевали в степи, ужиная и завтракая припасами из вместительных переметных сум воинов (сушеными фруктами, мясом, сдобренным специями и сушеными лепешками из муки замешанной на сочетании жира и меда), запивая все это очень хорошим вином из больших деревянных фляг. Но чаще мы останавливались в городах, где могли поесть куда лучше (там же воины пополняли припасы, на случай новых привалов в степи), однако при этом спали мы точно так же, как делали это в степи (не считая наличия стен и крыши над головой, способных защитить от ветра и непогоды). Из памяти топорука я знал, что только в очень богатых дворцах и домах Кентавриды имеются спальни на подобие человеческих, но привычных кентаврам размеров и со столь же огромными кроватями, сделанными из брусьев, способных выдержать не только их вес, но и любовные развлечения.

Оказавшись в столице, я убедился в этом в первый же день. Оказалось, что Крылатый Намиб, затребовав из Серой Земли посла, способного принять облик кентавра, приказал перестроить одно крыло посольской резиденции, превратив часть старинного каменного дома (выстроенного для людей), где находились покои посла, в привычный кентаврам дом-конюшню: с просторной столовой, лишенной стульев, и именно с такой спальней.

Во дворце, куда доставил меня отряд, посланный встречать альдарею, в тот момент шел дипломатический прием. Проникнув в мысли дворцового слуги, сопровождавшего меня в тронный зал по широким коридорам дворца намиба (внутри так же напоминавшего монументальную каменную конюшню в несколько этажей с простой, но роскошной обстановкой, оставляющей максимум свободного места), я нисколько не удивился, узнав, что этот прием был назначен правителем Кентавриды сразу, как только стал известен день прибытия посольской альдареи из Серой Земли. Видимо, молодому намибу не терпелось проверить, насколько хорошо выполнили его требование, -- или устроить новый скандал, если способности нового посланника опять не устроят его.

Конечно имея из одежды только шейный платок, подаренный топоруком, и с телом, покрытым потом и степной пылью (не слишком, впрочем, заметной на фоне моей серой шерсти), я, даже в облике кентавра, имел неподобающий вид для появления в тронном зале. Тем не менее, слуга (одетый в роскошную ливрею), встретив меня на ступенях парадной дворцовой лестницы, передал мне приказ намиба немедленно явиться в тронный зал, -- что укрепило мое подозрение о намереньйи правителя Кентавриды устроить новый скандал. Я не мог понять его мотивы, зато начал понимать, зачем на Рари нужен наблюдатель, -- причем именно здесь, сейчас и в четко определенной роли, -- такое странное поведение намиба в долгосрочной перспективе вполне могло привести к последствиям, встревожившим Департамент Мониторинга Вероятностей достаточно для вмешательства на низшем оперативном уровне (хотя соларианцы со всем возможным тщанием стараются не вмешиваться в происходящее где и когда-либо, без крайней на то необходимости).

В любом случае я не собирался давать намибу такую возможность. Используя возможности трансформатора, я превратил пыль и пот, покрывающие мое тело, в чистый прохладный воздух, устремившийся от меня легкой волной, слегка колыхнув легкие драпировки с великолепной вышивкой. После этого мне осталось лишь вынуть из пространственной складки свой плащ колдуна и набросить его на плечи таким образом, чтобы он полностью скрывал торс и укрывал лошадиную часть тела, оставляя свободным лишь круп. К счастью, эти плащи совершенствовали многие поколения колдунов, среди которых было немало метаморфов, био и техномагов (чей облик, чаще всего отличается от человеческого в той, или иной степени), -- в конце концов, доведя до совершенства конструкцию, позволяющую с полным комфортом носить плащ множеством разных способов. Очистив шейный платок точно так же, как проделал это с собственным телом, я убрал его в пространственную складку мысленно признав, что доволен полученным результатом: если бы кто-то сказал, что я выгляжу неподобающе, -- я с удовольствием вызвал бы на дуэль любого (если это не будет сам Крылатый Намиб). К тому моменту, благодаря знаниям и навыкам, извлеченным за время пути из допельматрицы гвардейского топорука, браскетом и чашницей (традиционным оружием жителей Кентавриды) я владел достаточно хорошо, чтобы сразиться с любым представителем знати, -- ведь молодой гвардеец был не просто искусным фехтовальщиком, но и опытным воином, знающим, что такое настоящий бой.

В какой-то мере, я даже предвкушал это, однако мои ожидания не оправдались. Мое появление в огромном, словно ипподром, тронном зале до отказа набитого кентаврами из высшей знати (разодетыми в изысканные дорогие одежды со множеством драгоценностей и украшений, -- хотя ноги и круп всегда оставались свободными) вызвало среди приглашенных глухой шум удивленных разговоров и нервный перестук сотен копыт, но этим все и закончилось. Правитель Кентавриды приказал мне приблизиться к нему и знать привычно подалась назад, образовав широкий проход от дверей зала (похожих на ворота конюшни, изукрашенные золотом, драгоценными камнями и резьбой) к трону правителя, стоящему напротив дверей у противоположной стены зала. Крылатый Намиб, возлежащий на золоченой кушетке (являющейся троном Кентавриды) чуть на боку, удобно и привычно согнув длинные сильные ноги, -- внимательно осмотрев меня, -- неожиданно остался доволен. Чему удивился, прежде всего, он сам: не нужно было быть менталистом, чтобы прочесть и то и другое на подвижном, выразительном лице молодого, каурой масти кентавра, не привыкшего скрывать свои чувства.

Приняв от меня грамоту, вынутую из пространственной складки, он тут же развернул ее (решительно, но аккуратно), быстро пробежал глазами текст и, вновь свернув, отдал пожилому, но крепкому кентавру, стоявшему слева от трона (судя по одежде и месту в тронном зале -- визирю), который с поклоном принял ее и тут же спрятал в широкий рукав, своей свободной одежды, напоминающей мантию, из драгоценного бирюзового шелка. Какое-то время намиб задавал вполне официальные вопросы о состоянии дел в Серой Земле (я отвечал очень аккуратно, пользуясь мозгом исходной формы в «отпечатке», знаниями и навыками наблюдателя корпуса, -- включавшими доскональное знание выведенных соларианцами универсальных законов, принципов и приемов дипломатии и переговоров, -- и информацией, полученной еще на Колонии Солар перед отправкой на Рари), затем попросил продемонстрировать фельги (по его словам, для того, чтобы убедиться, что я действительно Дреймус Дракон, но я знал, что намибу просто интересно), что я и проделал немедленно, потратив время только на то, чтобы снять плащ и убрать его в пространственную складку.

Вторую просьбу намиба я тоже выполнил без труда: поднявшись в воздух одним взмахом крыльев и сделав несколько широких кругов под высоким сводчатым потолком зала, -- после чего, по приказу намиба снова принял облик кентавра. Тем временем правитель Кентавриды задумчиво оглядывал пеструю толпу придворных и аристократов, и вскоре представил мне двух молодых кентавриц, робко приблизившихся к трону, повинуясь жесту правителя. Они были очень красивы и, судя по их мыслям, искусны в любовных утехах. Меня это очень обрадовало, что я не счел нужным скрывать (не стесняясь даже того, что мой член напрягся, мгновенно достигнув полной длины, что не мог скрыть плащ колдуна, укрывающий мою спину). Намибу это тоже понравилось: ему приятно было видеть, насколько понравился мне его подарок. Правитель Кентавриды объяснил, что обе девушки достаточно знатны, но не богаты, -- поэтому не могут рассчитывать на выгодное замужество, но могут стать наложницами, на время моего пребывания в Кентавриде: это соответствует и моему и их статусу, не создавая при этом обязательств, кроме тех, которые диктует этикет и правила хорошего тона. При этом тон намиба стал уже не официальным а, пожалуй, вполне дружеским с явными нотками веселья и мужской солидарности. Я поклонился в ответ, от всей души поблагодарив правителя Кентавриды за столь желанный для меня подарок. При этом я не скрывал свои чувства и намиб остался очень доволен моей искренностью и радостью, хотя явно был удивлен ими: он не ожидал, что колдун Серой Земли может по достоинству оценить красоту и сексуальность кентавриц (даже приняв облик кентавра), -- и имел на это полное право, -- я вряд ли среагировал бы так же, если бы моя сущность действительно была сущностью серого колдуна.

На этом представление намибу в роли посла Серой Земли, как и прием, для меня, по-сути, закончились. Еще раз поклонившись намибу и взяв под руки двух юных красавиц, я отступил с ними в толпу придворных. Сам прием продолжался еще долго, но все это время, я, в основном, общался (к обоюдному удовольствию) со своими наложницами (прижавшимися ко мне с двух сторон), с наслаждением вдыхая запах их тел (наполненный предвкушением близкой и бурной страсти), лишь краем собственного сознания следя за происходящим в тронном зале. При этом я тщательно следил за происходящим в зале, во дворце и его окрестностях, используя все подходящие пассивные возможности кристалла моего посоха и его цербус-формы, используя мозг «отпечатка» исходной формы и все необходимые знания, и навыки (хранящиеся в его памяти) для анализа полученной информации. Это позволяло мне действовать максимально эффективно, сохраняя абсолютное спокойствие части сознания, занятой анализом (благо исходная форма, связанная с Изумрудным Ключом, благодаря растительной природе своей органической части, беспола и асексуальна), чего трудно было бы достичь в сознании жеребца-кентавра, окруженного двумя красавицами-кобылами.

Мне хотелось по быстрее выяснить все возможные причины отправки наблюдателя на Рари. Я видел поведение намиба, его вспыльчивый, склонный к крайностям характер, но, на первый взгляд, этого было мало, чтобы встревожить корпус и Департамент Мониторинга Вероятностей. Однако, чем больше я анализировал собранную информацию, в полной мере используя, прежде всего знания и навыки наблюдателя, полученные в Академии СКМ, и свой богатый личный опыт наблюдателя (пусть и полученный в совсем других условиях), тем больше приходил к выводу, что поведение правителя Кентавриды, все же было главной причиной. По косвенным данным выходило, что, оставленные на самотек, события в Кентавриде могли вызвать новый конфликт между Серой Землей и государствами Нумаридиса, -- в который на сей раз будут втянуты и султанаты Закатона (второго материка планеты) и острова девкаци и Шгер (подводное государство гуманоидных амфибий -- эйстов), -- достаточно затяжной и масштабный, чтобы вызвать серьезные вероятностные изменения не только на Рари, но и (учитывая численность и средний уровень личных возможностей колдунов Серой Земли), в мирах, лежащих «за кромкой» (по терминологии серых), где в данный момент локального времен Рари (с учетом статического смещения временных потоков) уже сложилось сочетание вероятностей, способное вызвать в вероятностных процессах цепную реакцию с широким распространением. Этого было уже более чем достаточно и для отправки агента в этот мир, и для его глубокого внедрения с помощью «Колеса Фортуны», но в то же время, оперативному агенту корпуса, или даже агенту-наблюдателю в Кентавриде делать было нечего: анализ данных, собранных специалистами ДМВ показывал, что если послом Серой Земли будет агент СКМ, то ни в самой Кентавриде, ни в мире Рари не произойдет ничего серьезного до конца периода существования критического сочетания вероятностей, возникшего в других мирах в данный момент локального времени этого мира.

Тем не менее, за ситуацией в Кентавриде необходимо было следить изнутри достаточно долгое время и приоритет этой задачи был очень высок, как и требования допуска, что вполне объясняло глубокое внедрение именно наблюдателя первого класса категории А с высшим уровнем допуска по надежности и определенным статусом согласно личному послужному списку. В то же время это означало, что миссию я выбрал правильно (согласно своим личным интересам), и она вряд ли будет отличаться от двух предыдущих в смысле каких-то потрясений и критических ситуаций. Меня это устраивало в полной мере, тем более, что все, что я мог и хотел получить, изучая колдовство Серой Земли я уже получил (включая богатый опыт, который мог пригодиться при решении разнообразных задач совершенно иными средствами) и спокойно мог покинуть этот мир, как только это будет возможно. В тоже время, пребывание в Кентавриде само по себе обещало стать весьма приятным, что было не менее важным для меня, позволяя оставаться в этом мире и точке пространства столько, сколько понадобиться.

Дворец я, вместе с обеими наложницами, покинул под вечер. При этом, проводник нам был не нужен, -- мои прекрасные спутницы знали где находиться посольство Серой Земли: все же они провели достаточно времени в столице и во дворце намиба, ожидая возможности так, или иначе, занять достойное положение вопреки бедности своих фамилий (по меркам аристкратов Кентавриды). Мы пронеслись по широким, мощеным древней брущаткой, улицам столицы легким галопом, высекая подковами искры и рождая своеобразную мелодию ударов железа о камень. При этом мои наложницы вырвались вперед, позволив мне любоваться великолепной картиной: движением их гладких мускулистых ягодиц во время скачки и призывно поднятыми вверх (без всякого стеснения) и распущенными веером хвостами. Их черные, бархатные половые губы призывно моргали, позволяя увидеть розовые влагалища, -- призывая во что бы то ни стало, догнать и овладеть ими (как и восхитительный, кружащий голову и способный свести с ума запах). Наша скачка от дворца до посольства превратилась в начало любовной игры, доставившей всем нам огромное удовольствие.

Каменное здание посольства оказалось большим и массивным, с широкими окнами и двускатной крышей, укрытой пластинами крупной черепицы, такой же серой, как камень стен. Просторный двор, мощеный брусчаткой, окружала высокая каменная стена с широкими коваными воротами. За ней просматривались такие же серые черепичные крыши хозяйственных построек и, что было важнее всего для меня, -- довольно большой конюшни, в которой я даже с улицы учуял запах нескольких крепких молодых кобыл. А вот запаха жеребцов, или меринов не было вовсе, и это не удивительно: кентавры почти не держат их, не желая давать своим самкам возможность предаться скотоложеству. Конечно, это была дискриминация полов (в одном из множества ее проявлений), но установлена она была не мной, и менять что-либо я не имел ни права, ни возможности, что позволяло мне просто радоваться ситуации, столь приятной лично для меня. В трехэтажном здании посольства сразу привлекало внимание правое крыло нижнего этажа (расположенное ближе к конюшне): перестроенное недавно, но вполне тщательно, оно приобрело сходство с домами-конюшнями кентавров, ставшими вполне привычными за время пути до столицы от порта, где причалила посольская альдарея. Однако здесь имелась великолепная спальня, выходящая одним окном во двор, а двумя другими (гораздо большего размера), -- в сад, расположенный в пределах ограды с противоположной стороны от основного здания. Я сразу убедился в этом, пользуясь возможностями кристалла своего посоха (хотя детальный план посольства был известен мне еще до отправки на Рари и я, прежде всего, сравнил результаты пассивного сканирования магией, системами цербуса и «отпечатка» «Кальмара» с тем, что хранила по этому поводу память исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом).

Магическая защита посольства уступа той, что была в моем поместье на Серой Земле до того, как я начал совершенствовать ее; но была достаточно надежной и поддерживалась в идеальном состоянии. В главном здании обнаружились ауры нескольких колдунов синего и голубого ранга (но при этом обладающих достаточной силой и большим опытом). Один из них был материализатором, -- наверняка заканчивавшим факультет кулинарного колдовства, -- его аура обнаружилась на первом этаже в левом крыле главного здания там, где находилась кухня. Второй был целителем и, несмотря на поздний час, что-то делал в одной из комнат, представляющих собой небольшую, но самодостаточную клинику. Там же обнаружился алхимик (выполняющий в посольстве роль аптекаря). Колдун-артефактор как раз обходил внешнюю стену во дворе, проверяя защитную магию и, услышав цокот копыт, уже спешил к воротам: в посольстве определенно знали о прибытии нового посла. Еще один колдун – судя по ауре, неплохой биомаг был в конюшне возле лошадей. Колдун с аурой допелмастера не ниже голубого плаща спал в комнате рядом стой, что служила кабинетом управляющего.

Тот, кто подбирал персонал посольства, свое дело знал великолепно: наличие допельмастера (даже не очень сильного) позволяло забыть и о найме местной прислуги (что было бы затруднительно, ведь до недавнего изначально здание посольства было построено только для людей), так и о том, чтобы везти с собой слуг и солдат посольской охраны из Серой Земли (что было и накладно, и ненадежно, ведь в случае чего найти новых людей в Кентавриде было бы весьма затруднительно). При этом резиденция посла получала и штат прислуги (пусть состоящий из допелей) и сохраняла обороноспособность (учитывая, что в Кентавриде можно было не опасаться нападения магических существ, -- встречающихся в Серой Земле, -- или другого противника, владеющего какой-либо магией). Последний сотрудник посольства, носивший плащ колдуна, был столь же неплохим боевиком и сейчас спешно спускался по лестнице со второго этажа в правом крыле главного здания, -- в посольстве он был секретарем (это, как и его имя, я знал из нескольких источников, включая не слишком приятный разговор с начальником «иностранного управления»).

Когда мы подскакали к воротам, немолодой колдун-артефактор с загорелым от степного солнца лицом, одетый в голубой плащ, уже успел распахнуть одну створку и низко поклонился, как только я выступил вперед: красный плащ (даже наброшенный на плечи кентавра) требовал от него почтения, -- особенно здесь, где его обладатель был единственным колдуном такого ранга и жаловаться в случае чего, было бы просто некому. Я ответил ему коротким, но уважительным кивком, выражая уважение если не его рангу колдуна, то возрасту и немалому опыту, что чувствовалось во всей магии на территории посольства: и охранной, и просто поддерживающей и защищающей от разрушения главное здание, стену и хозяйственные постройки. Колдун-артефактор удивился, но постарался не показать этого. Вряд ли кто-то из красных плащей ответил бы на его поклон так, как это сделал я.

Пока он закрывал за нами массивную створку ворот и запирал ее на простой, но надежный замок-автомат (техномагический артефакт с довольно сложным механическим устроством), в дверях главного здания появился секретарь посольства. Невысокий, крепкий и жилистый. Его фигура и жесткое волевое лицо выдавали не просто адепта боевой магии, но и бывалого вояку, успевшего повидать многое. Он пересек двор стремительной, упругой походкой и, подойдя к нам, низко поклонился мне. Я ответил ему так же, как ответил на первое приветствие, предоставив секретарю гадать, что это может значить.

Никаких вопросов относительно моих полномочий у секретаря не возникло (хотя в отсутствие посла он был главой посольства). В «иностранном управлении» я не получил ничего, кроме верительной грамоты, которую передал намибу, но это не имело значения. Во-первых, в столице Кентавриды единственным красным плащом мог быть только новый посол Серой Земли. Во-вторых, кто-то из сильных колдунов-менталистов заранее известил секретаря о прибытии нового посла, передав ему образ моей ауры. А сегодня ближе к вечеру это сообщение подтвердил кентавр-гвардеец, прискакавший в посольство с довольно большим сундуком из резного полированного дерева, привязанным к конской спине ремнями боевой сбруи (специально предусмотренными для перевозки грузов воинами кентаврами, если это необходимо во время боевых действий). Сундук он передал секретарю, сказав, что это подарок Крылатого Намиба новому послу Серой Земли, поэтому, когда он ускакал, слуги-допели отнесли сундук в спальню главы посольства.

Пока секретарь быстро и четко рассказывал мне все это, у ворот собрался остальной немногочисленный персонал посольства, что позволило мне переговорить со всеми разом, представившись, узнав их имена и предупредив кое о чем, чтобы не делать это потом, когда возникнет недопонимание. Во-первых, я предупредил всех своих подчиненных, что большую часть времени буду проводить в облике кентавра, чтобы это их не удивляло. Во-вторых, продемонстрировал всем свое фельги, чтобы меня не приняли за некое опасное магическое существо, неведомо как оказавшееся в столице Кентавриды. Затем я представил своих спутниц, коротко и жестко, но подробно, объяснив персоналу посольства, какого отношения к своим наложницам я жду от них и насколько буду недоволен, если оно будет иным. Конечно, ранг этих колдунов был достаточно низким, но все же они были колдунами, привыкшими считать любого, лишенного колдовского дара, низшим и бесправным существом, независимо от того, кто именно это был. Особенно сильно это проявлялось здесь, вдали от Серой Земли, где единственным колдуном, более сильным, чем они сами, был прежний колдун-посол, относившийся к кентаврам еще более презрительно и надменно. Мой приказ поставил их в тупик, но в том, что они его выполнят, я был абсолютно уверен. В данном случае, абсолютное подчинение низших рангов Радужной Лестницы самому высоком из них, очень упростило мне задачу.

Все помещения в здании посольства, предназначенные, в первую очередь, для посла, включая малую столовую личных покоев, были перестроены по приказу Крылатого Намиба (вызвавшему новый скандал, ведь строители-кентавры, под охраной гвардейцев, вторглись на территорию посольства), так что ужинали мы с полным комфортом стоя за длинным столом из темных полированных досок, накрытым слугами-допелями для трех голодных кентавров (вернее, кентавра и двух кентавриц), -- колдун-материализатор, изготовивший наш ужин частично с помощью Искусства, частично – обычным способом, -- знал даже различия пристрастий в еде, свойственных кентаврам в зависимости от пола. Недостаток способностей и силы колдуна он в полной мере компенсировал искренней любовью к кулинарии и обычным мастерством повара. Даже не предполагая, что очередной посол может оказаться метаморфом (вдобавок, предпочитающим облик кентавра человеческой форме), он изучал кухню кентавров из чистого любопытства, что позволило ему теперь без труда накормить меня и моих спутниц не только обильно, но и по-настоящему вкусно.

О содержании сундука, присланного намибом, я знал, но когда мы втроем перебрались в спальню (оказавшуюся не только просторной, -- даже по меркам кентавров, -- но и достаточно роскошной, чтобы удовлетворить моих наложниц, привыкших к убранству дворца), я, на всякий случай, открыл сундук и быстро перебрал содержимое: снаряжение воина-кентавра, лишенное украшений, но при этом сделанное не хуже, чем вооружение гвардии, -- благодаря знаниям и навыкам, извлеченным из допельматрицы топорука, я мог оценить это с одного взгляда. Стальная кираса и «сердечный щит», начищенные до блеска, наручи, конский нагрудник и конический шлем-шишак с пластиной, защищающей нос, и, естественно, кожаная сбруя, защищающая нижнюю часть тела и позволяющая нести на себе оружие и кожаные сумы с припасами. Из оружия имелись браскет – любимое оружие кентавров, представляющее собой длинную тяжелую рапиру с обоюдоострым клинком и гардой, напоминающей скорее гарду рыцарского копья; имеющую, в добавок, раздвижную рукоять, позволяющую использовать браскет как рапиру, или как копье, в зависимости от обстоятельств. Чашница – своеобразный аналог круглого стального щита, но не выпуклого, а вогнутого и имеющего такую же рукоять, как у браскета, прикрепленную с обратной стороны, что позволяет отразить удар на достаточно большом расстоянии, не подпуская противника близко. Не слишком длинный, но невероятно сильный и тугой (по человеческим меркам) лук затейливой формы, сделанный из костяных и роговых пластин, тщательно склеенных определенным образом, а затем туго перевитых жилами для прочности и защиты от повреждений. Саадак для лука и колчан с двумя сотнями отличных стрел со стальными наконечниками. Кожаные кобуры с пистолетами. Их было всего два, а не четыре, что обычно для воинов-кентавров, зато пистолеты были рокушской работы и имели по шесть стволов достаточно крупного калибра, собранных в барабан, вращаемый при нажатии курка, -- относительно рукояти с колесцовым замком, -- специальным пружинным механизмом, находящимся в центре барабана. Стволы этих необычных револьверов были гладкими, что позволяло стрелять и крупной свинцовой картечью, и большими сферическими пулям, -- причем того и другого имелось предостаточно в небольших кожаных подсумках, как и черного пороха в двух больших стальных пороховницах. В отдельном, удобно расположенном подсумке имелось все необходимое для перезарядки револьверов и ухода за этим достаточно сложным оружием. Имелись так же деревянные фляги и кожаные сумы для припасов, в походе перевозимые кентавром по бокам нижней части тела вместе с вооружением.

Не было только плаща, что очень меня обнадежило. Демонстрируя намибу свою фельги, я объяснил ему, что с удовольствием приму снаряжение воина-кентавра, -- которое он собирался мне подарить согласно дипломатическим традициям, -- но надевать его всякий раз, чтобы явиться ко дворцу, не буду, потому, что это помешает мне использовать свои возможности метаморфа. Кажется, намиб меня понял, раз в сундуке не было плаща (что подразумевало разрешение носить мой плащ колдуна), а получить вооружение кентавра (да еще столь высокого качества и лишенное ненужных украшений) было даже приятно. Благо обращаться со всем этим, благодаря знаниям и навыкам, извлеченным из допельматрицы молодого топорука, я мог совершенно свободно. По той же причине я не был равнодушен к подаренному мне снаряжению.

Впрочем, этот, -- второй, подарок намиба не стоил ровным счетом ничего, в сравнении с двумя первыми и я забыл о нем, как только проверил содержимое сундука. Пока я занимался этим, обе мои наложницы успели сбросить придворные наряды, убрав их в резной шкаф у стены, и устроиться на огромной раскошной кровати из могучих деревянных брусьев. Кентаврицы лежали обнявшись руками и передними ногами, и с удовольствием ласкали друг друга, целовались, или нежно сосали соски небольших упругих грудей, -- считающиеся у кентавров символом сексуальности, -- так что мне пришлось спешно стаскивать с себя свой плащ и убирать его в пространственную складку,(радуясь, что на мне больше ничего нет), чтобы присоединиться к их веселью.

Мои прежние знания, навыки и опыт эротической близости с кентаврицами разных рас пригодился мне в полной мере, хотя анатомия рарийских кентавров несколько отличается от наиболее распространенной. Это действительно принесло мне новый чувственный опыт и новые удовольствия, а любые сложности, которые могли бы возникнуть, легко было компенсировать пассивным сканированием с помощью кристалла моего посоха: все, что мне нужно было знать, чтобы доставить наибольшее удовольствие партнершам и получить его самому, я узнавал по мере необходимости.

Мы долго резвились в постели, нежно и тщательно лаская друг друга и активно используя ноги, чтобы обниматься, пока руки были заняты. Именно такой секс у кентавров считался экзотикой, доступной только знати и придворным, ведь соорудить кровать, способную все это выдержать, -- особенно когда мы переходили от ласк к активному совокуплению, -- действительно было не просто. Но мне всегда нравился более естественный для кентавров секс, напоминающий совокупление лошадей. Девушки не склонны были отказывать мне, и мы, выбравшись из постели, занялись тем, что мне нравилось куда больше. Это дало мне возможность поочередно продемонстрировать красоткам, что такое четко рассчитанный напор предельно возбужденного жеребца, -- имеющего, тем не менее, возможность вполне спокойно воспринимать происходящее с помощью мозга исходной формы, используя знания и опыт, чтобы пробудить в партнерше настоящую животную страсть и желание, которые не сдерживает разум; при этом, сохраняя достаточно нежности, чтобы доставлять утонченное, чувственное удовольствие.

Мои старания оценили по достоинству: все же, опыт приобретенный сначала на Колонии Солар, а затем за восемь лет на Найларе и за долгие годы, проведенные в Башне снов, в данном случае, мог дать очень многое. После первой такой близости я понял, что в этом смысле обе девушки мои, полностью и окончательно. Это подарило мне ощущение покоя и уюта, засыпая в раскошной кровати в объятиях двух наложниц (теперь совершенно иных, чем когда мы только начали «резвиться» в постели) я был по-настоящему счастлив. О том, что они понесут даже после столь бурного секса, -- частично возместившего мне многолетнее воздержание (пусть осознанное совсем недавно, когда я вернул себе все прежние воспоминания, навыки, знания и опыт), -- я мог не думать по двум причинам. Во-первых, вне природного сезона размножения рарийские кентаврицы почти не могли забеременеть (что не мешало им испытывать сексуальное влечение и удовольствие от эротической близости). Во-вторых, принимая облик кентавра, с помощью матрицы молодого топорука, я изменил свое тело таким образом, чтобы этого не случилось даже в разгар сезона.

Моя жизнь в столице Кентавриды оказалась несколько иной, чем я предполагал вначале. В отличии от прежних заданий в должности наблюдателя, теперь мне пришлось в полной мере исполнять все обязанности посла Серой Земли при дворе Крылатого Намиба. Долгие дворцовые приемы, пиршества и балы не были слишком часты, но пропускать их я не имел права, и спасало меня лишь абсолютное, «растительное» спокойствие, естественное для исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом, -- позволяющее мне одновременно в полной мере выполнять обязанности наблюдателя Корпуса и решать, какую информацию можно и стоит предоставить «иностранному управлению» в Промонцари Царука. Что было немаловажно, так как составление и отправка различных депеш и донесений туда, и выполнение (насколько это возможно) прямых приказов, полученных из Цитадели Власти, отнимало много сил и времени.

К счастью, Крылатый Намиб действительно понял, что значит свобода превращений для колдуна-метаморфа и позволял мне являться во дворец лишь в своем красном плаще (не менее удобном для кентавра, чем для человека), за что я был ему благодарен от всей души, даже не пытаясь это скрыть, что принесло мне, если не дружбу (на которую я не рассчитывал изначально), то расположение намиба, сильно облегчавшее мне жизнь. Вооружение воина-кентавра я надевал, -- причем с удовольствием, -- только когда намиб затевал охоту в степи, или военные маневры, призванные проверить боеготовность отдельных армейских полков, или отрядов гвардии.

Все это порой утомляло, но возможность сохранять облик кентавра, работая с многочисленными бумагами и дипломатической перепиской в личном кабинете посла, сильно облегчала мне эту непростую задачу. Перестройка помещений посольства (предназначенных, прежде всего, для посла), затеянная Крылатым Намибом ради очередного дипломатического скандала, для меня стала еще одним очень щедрым его подарком. В облике кентавра, расположившись за обширным, но низким рабочим столом на удобной мягкой кушетке (которые заменяют кресла в богатых домах Кентавриды), я мог чувствовать бескрайнюю степь за крепостными стенами столицы всем своим существом. Это чувство было настолько естественным, сильным и ярким, что пребывание в облике кентавра (по крайней мере, в пределах Кентавриды) стало для меня даже более приятным, чем принятие фельги, или моего боевого облика (несмотря на то, что их суть была мне куда ближе, чем облик кентавра). К тому же, в облике кентавра я всегда мог в полной мере чувствовать присутствие рядом двух своих прекрасных наложниц, и кобыл в конюшне посольства, что всегда удерживало мое настроение в состоянии не ниже хорошего, что бы ни происходило в моей жизни с точки зрения посла Серой Земли в Кентавриде и наблюдателя СКМ на Рари: возможность в любой момент предаться утонченной и страстной близости с двумя прекрасными кентаврицами служила достойной компенсацией.

Подобные чувственные удовольствия значили для меня очень много еще в том мире и времени, где я родился впервые. Там они были совершенно недоступны мне, что не мешало мне стремиться к ним чувствами и разумом. Возможность предаваться им не только свободно, но и с максимальным знанием, умением и мастерством не утратила для меня своей ценности, не смотря на огромный и разнообразный сексуальный опыт, накопленный за долгие годы, прожитые мной с тех пор по субъективному времени, -- прежде всего, потому, что изменение моей сущности магией Изумрудного Ключа делало ее неподвластной ментальному старению: жизнь и чувства сохраняли новизну и прелесть (если были достойны этого), не зависимо от того, сколько раз нечто подобное я уже испытывал прежде.

К тому же, не склонны были ревновать меня не только друг к другу, но и к кобылам, что дало нам возможность еще больше разнообразить эротически развлечения. Более того, совокупление с кобылой в облике кентавра (доставляющее мне совершенно иное удовольствие, чем совокупление с кентаврицей), вместо ревности вызывало у них сильнейшее возбуждение и желание доказать, что они могут дать мне больше, -- что придавало особую яркость нашей близости в такие моменты.

При этом мой красный плащ колдуна вновь очень важную роль: колдуны из персонала посольства тщательно не замечали того, что регулярно творилось в денниках небольшой, но просторной конюшни посольства. Их мнение в любом случае было мне безразлично, но сознание того, что они никогда не отважатся, сказать, или сделать что-нибудь лишнее, тем не менее, было приятно.

Имея в своем распоряжении небольшой табун из двух прекрасных кентавриц и молодых, сильных и здоровых кобыл, не менее прекрасных и желанных, которым мог в любой момент доставить все удовольствие, которого они хотели. Возможность мчаться по степям Кентавриды в естественном для этого облике, или, приняв фельги, кружить в свое удовольствие в синем небе над бескрайней степью. Комфортные условия в посольстве для себя и своего «табуна», -- немногочисленный, но, по своему, преданный персонал: постепенно убедившийся в том, что я не собираюсь вести себя так, как большинство красных плащей, и, при этом, незаметно для себя, изменивший отношение и ко мне, и к двум моим наложницам, а затем, и к кобылам в конюшне посольства, к которым мы втроем относились как к равным. Я вполне готов был провести в столице Кентавриды столько времени, сколько нужно руководству Корпуса и специалистам ДМВ.

Не взирая на рутинность обязанностей как посла Серой Земли, так и наблюдателя Корпуса, и то, что порой мне стоило немалых усилий обойти приказы совета так, чтобы не вызвать конфликт, назревающий в этом мире и стремящийся реализоваться из-за высокой его вероятности, -- и при этом не вызвать подозрений в моей нелояльности Совету Двенадцати (хотя в действительности интересы серых мне были глубоко безразличны).

Все это окупалось с торицей. К тому же, явно в мире Рари не происходило ничего значимого (напряженность существовала лишь на уровне вероятностей), что сильно облегчало мне жизнь. В то же время, я точно знал, что, в отличии от мисси на Найларе, я покину этот мир без сожаления и мне совершенно безразлично, сколько еще мне предстояло жить там по субъективному времени. Я готов был двигаться дальше, и это рождало чувство свободы, -- приятное само по себе, -- почти такое же, которое я испытал давным-давно, сразу после изменения своей сущности Изумрудным Ключом Бессмертия Духа. Но на сей раз у меня был мой родной мир и прожитая в нем жизнь: долгая, насыщенная и творческая, но при этом совершенно безмятежная, -- давшая мне богатейший опыт работы исследователя в различных областях науки, магии и всевозможных их пересечений; опыт, необходимый мне для того, чтобы преодолеть двойственность своей настоящей, самой заветной мечты, -- реализовать ее до конца (использовав Изменчивый Ключ Дракона Серого Пламени) и обрести мировоззрение и опыт метаморфа, основанные на объединенных возможностях Изумрудного Ключа Бессмертия Духа и Изменчивого Ключа Дракона Серого Пламени (представляющих вместе нечто гораздо большее, чем сумма магических возможностей двух разных Ключей Мечты); в конце концов, превратив этот опыт и мировоззрение в личную, субъективную философию метаморфа, позволяющую решить любую (даже полностью иррациональную задачу) с помощью возможностей двух Ключей Мечты, ставших для меня единым целым.

Моим родителям, даже теоретически, не могло угрожать что-либо (и не важно сколько пройдет времени для них, или для меня, и как изменятся обстоятельства для кого-либо из нас), ведь их сущности потенциально защищала та же магия, что давно защищала в полной мере мою сущность, -- Плетение Бессмертия Духа. Имея возможность перемещаться между мирам и в локальных потоках времени, я, при желании, всегда мог вернуться к ним в тот момент локального времени, когда покинул свой родной мир. В то же время, благодаря объективной непрерывности моего присутствия на Колонии Солар (за счет использования Принципа Параллельного Присутствия), -- независимо от того, сколько длилось то, или иное задание по моему субъективному времени, -- родители могли отправлять (и регулярно отправляли) мне темпоральные метки: координаты в пространстве и времени нашего мира тех моментов, когда они не заняты чем-то важным, и мы могли просто провести время вместе. При этом, благодаря возможности свободно перемещаться во времени и пространстве, любой из меток я мог воспользоваться тогда, когда это будет действительно мне необходимо, что было для меня очень важно.

Но прожитое время не может стать для меня грузом, ведь сущность, измененная магией Изумрудного Ключа, неподвластна ментальному старению: она может лишь развиваться, но не может стареть, всегда сохраняя новизну восприятия происходящего (если это необходимо для полноты ее существования) даже если такое уже случалось множество раз в ее субъективном прошлом. Поэтому мое прошлое, -- лишь опора, опыт и преимущество (особенно там, где имеет значение опыт), очень часто позволяющее мне увидеть, испытать, или понять нечто новое в схожих с прошлыми ситуациях и событиях, происходящих со мной; или найти новые решения поставленных ими задач, многократно решавшихся прежде. В этом смысле, у меня уже есть много больше, чем у очень и очень многих и субъективная вечность (которую невозможно прервать, потому что мою сущность защищает Плетение Бессмертия Духа) мне не страшна, -- чем дольше я проживу, тем интереснее будет моя жизнь.

Проработав наблюдателем столько, сколько уже провел в этой должности к тому моменту субъективного времени (учитывая время, проведенное в Башне Снов), я понял, что работа агента мне нравиться, хотя оперативником я точно быть не хочу. Тем не менее, у меня было достаточно времени, чтобы окончательно придти к выводу, что больше всего меня привлекает второй уровень в оперативной иерархии корпуса, -- специальность агент-наблюдатель.

Вернувшись на Колонию Солар, когда отпала необходимость в присутствии наблюдателя в столице Кентавриды, я вновь заключил с академией Корпуса контракт на обучение по интересующей меня специальности с последующим возмещением стоимости обучения из зарплаты за работу агента на новом оперативном уровне. Я вполне мог позволить себе оплатить обучение сразу, не слишком изменив при этом состояние своего счета в Центральном Банке Колонии Солар, но мне это было просто не интересно. К тому же обязанность работать на корпус определенное время после завершения обучения в академии, как и в первый раз стала для меня своего рода мерой времени для знакомства с совершенно иной должностью. Ведь, по сути, работа агента-наблюдателя отличалась от работы агента лишь тем, что агент-наблюдатель выполняет оперативные обязанности лишь спорадически: в случае крайней необходимости, или в момент критического вмешательства для коррекции хода событий, или сочетания вероятностей (для чего агентов этого оперативного уровня отправляют куда-либо чаще всего), -- наблюдатель корпуса, напротив, не может (и не имеет права) выполнять работу оперативника при любых обстоятельствах (в критической ситуации его задача вовремя доложить о происходящем и запросить вмешательство агентов более высокого уровня). Приступая к изучению новой для себя специальности (начинавшееся с демонстрации на многочисленных практических примерах особенностей работы агентов второго уровня), я очень быстро убедился в том, что чаще всего миссии агентов-наблюдателей (очень часто бессрочные, как и у наблюдателей Корпуса) большую часть времени мало чем (или вообще ничем) не отличаются от работы наблюдателя. Именно по этой причине такие миссии не могли выполнять оперативники, чья работа требует совершенно иного темперамента, склада личности и, прежде всего, стремления к постоянным целенаправленным действиям, -- точно так же, как не могли их выполнять наблюдатели, не склонные к риску, борьбе и активному вмешательству в ход событий, пусть лишь в один определенный (или, наоборот, обнаруженный за счет наблюдения), или несколько ключевых моментов времени. В результате получалось, что агент-наблюдатель должен уметь (и главное быть способным) либо то, что делает наблюдатель Корпуса, либо работу оперативника. При этом то и другое переплеталось во множестве причудливых сочетаний, следуя универсальным соларианским законам понимания добра и зла в той, или иной ситуации так, чтобы найти возможность выполнить поставленную задачу не нарушая их. При этом скрытие своих возможностей, знаний и навыков должным образом в зависимости от окружения в тот, или иной момент времени, становилось куда более сложной задачей, чем она могла стать для наблюдателя в самых неблагоприятных условиях. Тем более, что агент-наблюдатель, отправленный куда-либо с целью критического вмешательства в некий ключевой момент в локальном потоке времени (который, чаще всего нужно было еще обнаружить, выполняя задачи наблюдателя), чаще всего должен был иметь при себе нечто, резко расширяющее, или дополняющее его личные возможности тем, или иным образом, -- поскольку определить характер и сложность ситуации в момент критического вмешательства, как правило было невозможно (в противно случае на задание отправляли не агента-наблюдателя а оперативника Корпуса). Это нечто следовало должным образом скрывать во время выполнения задания, и сделать это было куда сложнее, чем должным образом скрыть знания, навыки и личные способности мага (что приходилось делать наблюдателям), -- ведь средства усиления были чем-то отдельным от мага и, довольно часто материальным, что еще больше осложняло задачу их надежного скрытия при постоянном сохранении в пределах немедленной доступности (поскольку определить критический момент, даже путем длительного наблюдения, часто было совершенно невозможно, независимо от мастерства, подготовки и опыта агента-наблюдателя). При этом средства усиления, приданные агенту-наблюдателю, по определению должны принципиально превосходить определенным образом его собственные возможности, -- иначе в них просто не будет смысла. Поскольку сотрудники Корпуса очень редко обладают малыми личными возможностями, то скрытие средств усиления становится главной (и очень часто трудноразрешимой) задачей при заброске агента и во время работы наблюдателя, до момента критического вмешательства. Тем не менее, решать такие задачи оказалось очень интересно. Как и множество других, связанных либо с работой оперативника (о которой я в тот момент не знал вообще ничего), либо со всевозможными видами ее пересечений с задачами наблюдателя, представлявших мой прежний практический опыт сотрудника Корпуса совершенно иначе, чем я воспринимал его прежде, что само по себе постоянно восхищало меня. Учеба быстро увлекла меня даже больше, чем когда-то курс специальности «наблюдатель». Изучать работу оперативника во множестве возможных ситуаций, -- созданных сочетанием условий конкретного мира, его культур и цивилизаций, и уровня их развития в определенном отрезке локального потока времени, -- мне было тем интереснее, чем более сложными они становились по мере продвижения к концу учебного курса. Постепенно полученные знания и навыки в новой для меня области сложились в памяти и сознании в единое, завершенное целое, -- по-своему гармоничное, хотя гармония эта была иной, чем у всех навыков, знаний, личного и приобретенного опыта, что были у меня до того. К счастью, эти новые навыки (и новое мировоззрение, необходимое для их применения) не вступали в противоречие с прежними. И не могли вступить в принципе, ведь агент Корпуса обязан в любой ситуации действовать согласно универсальным принципам понимания добра и зла, ставшим часть Изумрудного Ключа Бессмертия Духа, изменившего когда-то мою сущность. В этом смысле мне было проще, чем многим, учившимся вместе со мной. Во-первых, я мог не опасаться, что начну действовать во зло, что избавляло от колебаний и дополнительного анализа своих действий с этой точки зрения (а в оперативной обстановке могло сэкономить мгновения, позволяющие разрешить ситуацию в свою пользу). Во-вторых, я не боялся погибнуть, или потерять себя по тем, или иным причинам, -- поэтому самопожертвование ради выполнения задания для меня было вполне рациональной категорией (и допустимым развитием событий), в отличие от большинства сотрудников Корпуса и других соларианских «контор» того же уровня. Мой опыт работы наблюдателя, в свою очередь, позволял практически полностью сосредоточится на изучении тонкостей оперативной работы, лишь иногда дополняя свои знания и навыки наблюдателя чем-то принципиально новым, что относилось именно к этой области. В целом курс подготовки агента-наблюдателя был гораздо более напряженным (и гораздо более длительным) чем курс низшего агентурного уровня, но мои личные возможности (и, прежде всего, возможности драконьего облика, стандартного в моем родном мире) позволяли мне игнорировать эту напряженность, полностью сосредоточившись на том, что было мне интересно. Благо интерес для меня (как я и рассчитывал, намереваясь пройти подготовку второго агентурного уровня) представлял весь учебный материал и очень многое, чего в стандартной подготовке не было, -- все это я находил уже сам в закрытых информационных сетях и базах данных «родной конторы», пользуясь своим высоким допуском по уровню личной надежности и богатейшим опытом исследователя, приобретенным за долгую жизнь в родном мире. При этом я легко успевал знакомиться и заводить легкие, лишенные обязательств, отношения с самками множества разных видов и рас, так, или иначе учившихся в Академии Корпуса вместе со мной: по той же учебной программе и по многим другим, – совпадающим с ней лишь частично, – относящимся к разным курсам, специальностям и уровням подготовки. Это происходило словно само собой, без всякого участия сознания, занятого учебой (и стремлением узнать не только то, что выучить обязательно, но вообще все, что было мне доступно по уровню допуска и могло хоть как-то пригодиться при работе агента-наблюдателя в той, или иной ситуации), – точно так же, как случилось во время моего обучения в Академии Корпуса по специальности «наблюдатель»: мой разум словно стремился наверстать то, чего был лишен (в мире и времени, где я родился впервые), используя для этого весь богатый и разнообразный опыт, полученный мной к тому моменту моего субъективного времени. Поскольку я мог действовать лишь в соответствии с соларианскими законами понимания добра и зла в универсальном смысле (ставшими частью моей сущности после ее преобразования магией Изумрудного Ключа), – эта часть моей учебы в академии не создавала трудностей и проблем, но при этом постоянно пополняла мой личный опыт общения с прекрасным полом, хотя, прежде чем я обратил на это внимание, мне казалось что такое вряд ли возможно (учитывая мой прежний опыт). Объяснялось это тем, что работа агента (пусть даже это агент-наблюдатель, – к тому же, среди моих новых подруг многие имели квалификацию оперативных агентов) требует совершенно иного характера и темперамента нежели работа наблюдателя, и у самок, у которых ментальное тело (обычно) тоньше и структурировано сложнее, чем у самцов, это было особенно заметно. Однако связанные с этим неожиданности в интимной обстановке были скорее приятны и мне, и моим партнершам, – они тоже узнавали много нового общаясь с тем, кто провел (к тому моменту субъективного времени) очень много времени, выполняя работу наблюдателя Корпуса. Трудности начались, когда я почти завершил учебу и встал вопрос о средствах усиления, способных дополнить мои личные возможности, причем дополнить настолько, чтобы это имело смысл. Специалисты Академии СКМ быстро определили, что главным аспектом возможностей, требующих дополнения, для меня был боевой потенциал. Мои личные возможности в этой области не уступали другим, но ведь смысл средств усиления был именно в том, чтобы дать агенту возможность делать нечто наиболее необходимое на принципиально ином уровне. Кончилось это тем, что мне предложили взять под контроль Доспех Пустотного Стража Тизаф с учетным номером 724 по внутренней документации Корпуса. В «свернутом» состоянии он представлял собой небольшой круглый медальон из золотистого металла. Медальон был очень красивым, -- странной, неуловимой красотой идеально совершенного инструмента неведомого назначения. Эта красота была столь же неуловимо, пугающе чуждой, неподдающейся пониманию. Единственным, что не составляло труда понять (не почувствовать это было бы очень сложно) была древность небольшого артефакта, столь же пугающая, как и его неясная природа, ускользающая от понимания даже сильного разума обладающего массой знаний. В центре медальона имелось небольшое прямоугольное углубление. Оно предназначалось для управляющего кристалла, который был одновременно основным энергонакопителем древнего артефакта, центром системы управления и своеобразным ключом, связывавшим его с его владельцем. Такие кристаллы не сохранились, в отличии от доспехов Пустотных Стражей, сильнейшего боевого подразделения древней исчезнувшей расы Тизаф. Более мощного и универсального оружия до сих пор не существовало в подавляющем большинстве миров. В разных мирах таких доспехов сохранилось довольно много. Соларианские оперативники по мере возможности собирали их, как и прочие артефакты, слишком чуждые мирам, где они так, или иначе оказались, но дело двигалось очень медленно. Тем не менее, таких доспехов в распоряжении Корпуса было значительно больше, чем сотрудников, способных так, или иначе взять эти артефакты под контроль и, вдобавок обладающих соответствующей специальностью и уровнем личного допуска. Только ознакомившись (после подписания множества документов об изменении моего статуса в случае допуска к работе с артефактом категории А, которые я тщательно прочитал и обдумал, прежде чем подписать) с описанием этого древнего боевого артефакта, я понял, почему его предложили мне в качестве «средства усиления». Не смотря на свою устрашающую, даже по соларианским меркам, разрушительную мощь, без управляющих кристаллов особой опасности эти артефакты не представляли. При этом, Посох Любой Формы (создаваемый вторым заклинанием произнесенного мной варианта Изумрудного Ключа Бессмертия Духа), в силу устройства, оказался почти идеальной заменой управляющего кристалла. В добавок, в моем распоряжении была почти полная информация об устройстве системы управления древнего артефакта (по крупицам собранная за долгое время оперативниками Соларианского Корпуса Магов в тысячах разных миров), но, несмотря на это, мне стоило большого труда «договориться» с тизафским доспехом, -- иначе сделать это было практически невозможно. Именно поэтому руководство оперативного отдела Корпуса не слишком стремилось собрать все Доспехи, сохранившиеся в разных мирах. В отличии от обычных доспехов Тизаф (которых сохранилось значительно больше) Доспех Пустотного Стража был не только боевым скафандром, -- в котором переплетались в неразрывное целое магия и наука, развивавшиеся бок о бок всю долгую историю исчезнувшей древней расы, -- но и боевым модулем способным перемещаться с огромной скоростью, совершать прыжки на межзвездные расстояния и вести бой в космической пустоте (или в условиях любой другой среды). Возможности этого маленького одноместного корабля (похожего на увеличенный до двухметрового диаметра медальон, в который «сворачивался» доспех) даже по соларианским меркам были поистине фантастическими, но их многообразие от начала и до конца было ограничено многообразием войны во всех ее проявлениях. Для небоевого применения Доспех Пустотного Стража был пригоден ровно настолько, насколько конкретное применение вписывалось в рамки этого ограничения.

Тем не менее, война оказалась достаточно разнообразным явлением, чтобы изучение сложнейшей мгомашинной системы, имеющей такое определение, захватило меня очень надолго. При этом мне понадобился весь мой опыт исследователя, полученный в родном мире, и все то, что я изучал уже в Академии СКМ, а самой сложной задачей (отнявшей больше всего сил и времени) было понять «образ мышления» псевдосущности, управляющей тизафским доспехом. По соларианской классификации подобных объектов она имела высший уровень возможностей, но при этом была абсолютно безопасной в отношении альфа-перехода: вероятность обретения этой сущностью воли и самосознания была равна нулю при любых возможных изменениях в системе магомашинного комплекса, которым она управляла. Именно то, что я мог не опасаться древнего псевдоинтеллекта при любых обстоятельствах и, -- использовать его возможности настолько, насколько позволяло это сделать достигнутое понимание, – заставило меня столь упорно изучать его, не считаясь с затратами сил и времени, а затем (уже поняв систему древнего ММК, что оказалось возможно только потому, что знания навыки и обезличенные воспоминания, ставшие частью Изумрудного Ключа Бессмертия Духа, представляли собой единое целостное знание, которого по определению было достаточно для того, чтобы постичь любое другое знание, или информацию, сколь бы чуждыми ему они ни были, – прочие знания и навыки, которые я обрел позднее, пользуясь теми, которые дал мне Ключ, не сыграли решающей роли, лишь облегчив решение задачи и позволив решить ее быстрее и эффективнее) столь же упорно изменять параметры управляющей киберсистемы и псевдосущности (которая была ее ядром) до тех пор, пока для меня система доспеха (по крайней мере субъективно) перестала быть чем-то искусственным и стала, скорее, другом, понимающим меня куда лучше, чем я мог понять себя сам, – во всяком случае, в том, что отвечало специфике ее устройства и назначения.

Затем был долгий спецкурс применения боевых магомашинных артефактов категории «А» для критического вмешательства в ход событий с целью коррекции вероятностей, согласно агентурному заданию. По крайней мере так он назывался официально. Фактически все началось с бесконечных тренировок на спецполигонах Академии, способных выдержать хотя бы часть мощности встроенного вооружения Доспеха Пустотного Стража Тизаф. Оно было сплошь энергетическим, но возможности его впечатляли разнообразием. Плавные выступы небольших орудийных башенок (способные мгновенно выдвигаться, или прятаться в тускло-золотистую броню) располагались на доспехе по сложной, удивительно гармоничной схеме, позволяющей с одинаковой легкостью вести обстрел любого набора точек на сфере вокруг скафандра, концентрируя при этом на любой из них огонь произвольного числа турелей. Точно так же действовали излучатели доспеха в режиме пустотного модуля, оставаясь при этом под броней, что никак не сказывалось на их возможностях и эффективности.

За долгое время почти непрерывных тренировок на спецполигонах Академии (благо я мог позволить себе сражаться в стандартном для своего родного мира драконьем облике, используя все его преимущества и, в том числе, не ощущая усталости) я научился прежде всего делить обязанности и задачи во время боя между собственным разумом (в стандартном драконьем облике способным мыслить в огромной скоростью в привычном и наиболее комфортном для меня состоянии расширенного сознания) и управляющей псевдосущностью магомашинной системы доспеха. В зависимости от обстановки, созданной на полигоне (и меняющейся, чаще всего, со скоростью, огромной даже для моего разума в состоянии расширенного сознания) я мог двигаться, используя системы доспеха для ориентирования и слежения за множеством целей, -- при этом используя магию для усиления боевого потенциала и решения небоевых задач, – а системы доспеха (под управлением псевдосущности) полностью брали на себя определение и селекцию целей, и ведение эффективного огня встроенным вооружением (при этом я получал подсказки управляющей псевдосущности, позволяющие мне чувствовать себя уверенно при самых диких изменениях обстановки на тренировочном поле боя). Если обстановка менялась, я перехватывал управление огнем, используя часть магомашинных систем доспеха и собственные магические возможности для обнаружения целей и создания специфических параметров обстрела встроенным оружием доспеха, необходимых для уничтожения этих целей (или, скорее, уничтожения приемлемым способом, с точки зрения дополнительных разрушений и соларианских законов понимания добра и зла в универсальном смысле); позволяя доспеху двигаться вместе с моим телом: при этом часть управляющих каналов чаще всего использовалась в реверсном режиме и мое тело тоже двигалось под управлением систем доспеха. Иногда большей частью функций доспеха (задействованных в той, или иной ситуации) я управлял сам (тем, или иным способом), а все возможности управляющей псевдосущности (поистине впечатляющие во всем, что так, или иначе, могло быть частью военной задачи) использовались для слежения за обстановкой на полигоне и ее эффективной оценки именно с точки зрения боевой задачи (что у его псевдосущности получалось куда лучше, чем у меня). Такая схема применялась когда обстановка не требовала от меня конкретных действий и становилась неопределенной настолько, что главным было правильно (и максимально быстро) среагировать на любые ее изменения. Но обычно все это сплеталось в некое единое целое: текучее и динамичное настолько, что выделить в нем конкретные схемы взаимодействия между мной и тизафским доспехом было бы весьма затруднительно. Контроль над системами доспеха и моим телом (в стандартном драконьем облике) перетекал и распределялся между моим разумом и управляющей псевдосущностью доспеха тем более сложным и причудливым образом, чем сложнее становилась обстановка на полигоне (созданная специалистами СКМ, имеющими богатейший личный опыт оперативных агентов и столь же богатую фантазию преподавателей, решающих одну единственную задачу, субъектами которой были я и Доспех Пустотного Стража Тизаф), задействуя до предела все средства взаимодействия с управляющей системой доспеха, доступные мне в стандартном драконьем облике: ментальную, астральную, прозрачную и рунную оболочки; Способности Метаморфа; первичный киберинтерфейс и его органический аналог в плечевых щупальцах, системы связи кибермодуля, эвакомодуля и буксира (находящегося в отпечатке в кристалле посоха, занимающем гнездо управляющего кристалла), – благо внутри доспеха все это работало превосходно и было надежно защищено от любых внешних помех, или направленного противодействия. Тизаф были гуманоидами и (насколько удалось установить) не модифицировали свои тела, – следовательно не могли управлять своим грозным оружием таким множеством разнообразных способов, – но мне удалось перенастроить Доспех Пустотного Стража под стандартный облик драконов моего родного мира (объединяющий в себе исходную форму, связанную с Изумрудным Ключом и форму, связанную с Изменчивым Ключом Дракона Серого Пламени) древний боевой скафандр был способен и не на такое.

При этом основным каналом связи и управления оставался магический канал, связывающий мою сущность с Посохом Любой Формы. Именно этот канал и магические возможности посоха (которые я мог стремительно менять и корректировать, сплетая тем, или иным способом, новые магические структуры, зацентрованные на кристалле посоха) позволяли взаимодействовать с тизафским доспехом понастоящему. Освоившись с этим в достаточной степени, чтобы действовать не задумываясь практически в любой ситуации, я, в конце концов, сумел выделить часть формы посоха, необходимую для взаимодействия с гнездом управляющего кристалла, остальной части придав цербус-форму, – причем сделать это таким образом, чтобы эти две части не замечали друг друга (как обычно, когда центральная часть кристалла-посоха с накопителем-резонатором находилась в центре цербус-формы) и не мешали функционировать ни друг другу, ни системам доспеха. Это позволило мне, во-первых, воспользоваться целым набором новых техногенных каналов взаимодействия, принадлежащих высочайшему уровню развития технологий (вплести их в привычную динамическую схему распределения потоков информации оказалось уже не сложно, благодаря полученному прежде опыту); во-вторых, – лавинообразно расширять вычислительные возможности (доступные мне и управляющей системе доспеха), создавая из материалла оболочки посоха цепочку сопряженных гранями цербусов. Во многих боевых ситуациях это, само по себе обеспечивало подавляющее преимущество почти над любым противником.

Приводя тизафский доспех в боевое положение, я всегда тянулся (Рунной Оболочкой, или Способностями Метаморфа) к своей орденской мантии, превращая ее в в «драконий доспех», -- плотно прилегающий к чешуе и идеально повторяющий ее, – который ложился под Доспех Пустотного Стража слоем дополнительной защиты (как кольчуга, надетая под латный доспех средневековым рыцарем). Пока доспех не был поврежден (а повредить его было столь же сложно, как противостоять мощи его оружия, или скрыть что-либо от магомашинных следящих систем), никакая дополнительная защита мне была не нужна, однако Тизаф предусмотрели возможность повреждения доспеха (вплоть до почти полного его уничтожения), – во всяком случае магомашинные системы ремонта и восстановления древнего боевого артефакта не уступали прочим, – вот тут любая дополнительная защита могла стать решающей преградой между победой и поражением (а орденская Мантия Метаморфа из моего родного мир была защитным и скрывающим артефактом очень высокого уровня, – в добавок, не требующим подпитки и способным воссоздать почти любую форму и материал).

Оттачивая боевые навыки вместе с тизафвским доспехом на спецполигонах Академии СКМ (и постепенно становясь единым целым, – во множестве разных смыслов, – с этим древним боевым артефактом), я впервые воспользовался более чем одним экземпляром Посоха Любой Формы. Второе заклинание Изумрудного Ключа (ставшего частью произнесенного мной Изумрудного Ключа Бессмертия Духа) не содержало каких-либо ограничений на количество экземпляров посоха, которые можно было создать с его помощью: раньше мне просто не нужно было иметь больше одного одновременно (я даже не задумывался о том, возможно ли это в принципе). Однако на тренировках спецкурса, устроенных мне специалистами оперативного отдела СКМ, меня упорно заставляли взвинтить боевой потенциал до предела.

Посох Любой Формы сам по себе грозное оружие (даже для мага первого уровня по классификации ордена; и, тем более, для прошедшего Ритуал согласно Пути Мечтателей и давно получившего высший уровень в орденской классификации). Пренебрегать таким оружием было нельзя (это мне дали понять жестко и не двусмысленно, – просто изменив обстановку на полигоне вовремя очередной тренировки), но кристалл посоха был мне нужен для взаимодействия с доспехом: без него доспех просто отключался, несмотря на обилие других каналов и способов связи, и заряженные под завязку дополнительные накопители энергии (имеющие хоть и конечную, но по истине впечатляющую емкость).

Мне не дали слишком долго думать над тем, как решить эту задачу и я действовал скорее по наитию, благодаря гармонии своей сущности с природой и возможностями Ключа. Отражая вместе с Доспехом Тизаф бесконечные атаки условного (но многочисленного и весьма опасного) противника, созданного маготехникой полигона, я мысленно произнес часть второго заклинания Изумрудного Ключа и одновременно потянулся Способностями Метаморфа через новый канал магической связи с Посохом Любой Формы (созданным заклинанием Ключа с той же легкостью, с какой был создан первый экземпляр, служивший мне в тот момент одновременно управляющим кристаллом Доспеха Пустотного Стража Тизаф и личным цербусом, лежащим у меня на груди между доспехом и Мантией Метаморфа), – придавая второму экземпляру посоха нужную форму и переливая в его накопитель-резонатор часть энергии из накопителя основного экземпляра посоха: соединение каналов связи моей сущности с двумя экземплярами посоха позволяло проделать это, напрямую соединив их, так что при необходимости для подпитки второго посоха я мог использовать любой поток энергии, который способен был выдержать канал (не заботясь о том, что способна выдержать моя сущность в зависимости от облика в тот, или иной момент времени). В тот момент мне в лапы лег тяжелый бердыш с гладким древком из темного дерева, широким полулунным лезвием из сверкающего серебристого металла и массивным конусом-наконечником из того же металла на нижнем конце древка. На верхнем (над обухом бердыша) древко венчал небольшой шар из идеально прозрачного кристалла, равный диаметром его толщине. При этом все впечатляющие возможности этого экземпляра посоха по центровке, фокусировке и усилению разнообразных чар были еще не задействованы. Сплести необходимые структуры, центруя их на посохе с помощью канала магической связи для моего разума (находящегося в тот момент в состоянии расширенного сознания с очень высоким коефициентом сжатия субъективного времени) было делом доли мгновения. Недостатка энергии я в тот момент не испытывал, но, на всякий случай, центром новых плетений сделал структуру перехода (сформированную в рунной оболочке нового экземпляра посоха), воспроизводящую структуру-Ключ Серого Пламени (затем добавив к ней и структуру-Источник, «обернутую» вокруг резонатора-накопителя нового посоха, что делало ее еще более мощной и стабильной, чем в обычном состоянии), – это позволяло мне очень тонко контролировать новую систему плетений (основанных на Сером Пламени) на уровне контроля энергий. Готовый к бою посох-бердыш буквально полыхнул Серым Пламенем, хотя ощутить это мог только я, – через канал связи с посохом. Отбиваться сразу стало легче. Бердыш крушил врагов не хуже, чем мои когти, зубы и хвост, одновременно помогая плести и метать заклинания в задние ряды нападавших, одновременно с лазерным, плазменным и гравитационным огнем встроенного оружия техногенной части исходного драконьего облика, ментоусилители и антенная система эвакомодуля служили одновременно еще одним средством усиления и наведения боевых заклятий (постановки щитов и различных маскирующих плетений) и инструментом для обнаружения противника и вскрытия его магической защиты тонкими, нетривиальными методами.

Мне не нужно было знание или навыки, чтобы вплести применение Посоха Любой Формы в рисунок боя, – все это у меня было, – мне нужен был лишь инструмент (сам посох), который я, по сути, боялся создать во втором экземпляре (за долгие годы своего субъективного времени привыкнув пользоваться одним). Получив его, я сразу перестал катастрофически отставать по боевой эффективности от Доспеха Пустотного Стража Тизаф. Конечно, сравниться, или даже приблизиться к нему мне было не под силу, но я и не стремился к этому. Тем, кто устроил мне ту памятную тренировку (за что я был им очень благодарен) это тоже было не под силу. Ликвидировать экземпляр посоха по завершении тренировки оказалось столь же просто, как создать его в нужный момент. Достаточно было слить по каналу магической связи остаток магической энергии из его резонатора-накопителя в накопитель основного кристалла, с помощью того же канала расформировать магические структуры, зацентрованные на посохе (так же сливая их энергию в накопитель основного кристалла), а затем использовать часть третьего заклинания Изумрудного Ключа, направив его через соответствующий канал магической связи на экземпляр посоха, который был больше не нужен.

По завершении спецкурса (давшего мне не только множество знаний и навыков, но и уверенность – способность сражаться на запредельном ранее уровне) я получил статус агента-наблюдателя первого класса категории «А» (который у меня уже был по специальностям «маг» и «наблюдатель корпуса»), – вместо второй сверху категории «В», которую мне присвоили по окончанию основного курса подготовки по специальности агент-наблютель, – и первое задание в новой должности, с правом выбора конкретного задания, но без права на отказ или перевод до погашения долга за обучение в Академии Корпуса. Следуя прежнему опыту (и новым знания о специфике работы оперативного агента Корпуса), я выбрал бессрочное задание с высшим уровнем неопределенности задачи. При этом выбор упростило то, что окончательная гибель сущности мне не грозила в принципе и я вполне мог согласиться на задание с высшим предполагаемым уровнем риска в момент критического вмешательства, – тем более, что мне очень хотелось испытать полученные боевые навыки и возможности тизафского доспеха именно в такой ситуации.

Сдав своему непосредственному начальнику в новой должности (одному из координаторов оперативного отдела СКМ) все орденское снаряжение, которое не имел права взять с собой на задание (при мне осталась лишь Мантия Метаморфа, считавшаяся средством усиления боевого потенциала, как и Доспех Пустотного Стража Тизаф; и, естественно, основной экземпляр Посоха Любой формы, необходимый для управления доспехом, – уже давно сохраняющий форму, в которой он выполнял функции и управляющего кристалла, и моего личного цербуса), я, с помощью Рунной Оболочки, принял человеческий облик (одновременно с помощью Способностей Метаморфа приведя в соответствие «легенде» ментальную и астральную оболочки) после чего погасил «лишние» оболочки и магические объекты, используя заклинания двух произнесенных мной Ключей; затем стоически выдержал процедуру полного стирания памяти по оперативным стандартам СКМ (сохранив при этом все воспоминания в памяти мозга исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом, находящейся в ее отпечатке в кристалле посоха, где обнаружить ее без моего содействия было невозможно любыми средствами, – что позволяло мне с самого начала миссии чувствовать себя намного увереннее, чем вначале заданий в должности неофициального наблюдателя), после чего был, в конце концов отправлен с одной из транспортных площадок в главном здании технического департамента оперативного отдела СКМ (с помощью сложнейшей стационарной маготехники, исключающей обнаружение и флюктуацию координат переброски) в крупный торговый город очень старого мира-перекрестка, в котором развивалась только магия, но зато во всем ее многообразии и мощи. По плану операции, составленному департаментом оперативного планирования Корпуса, там мне следовало обзавестись снаряжением странствующего мага, соответствующим моей легенде. Что я и проделал с максимально возможным тщанием и сугубо личным удовольствием (меня всегда привлекали по-настоящему хорошие инструменты), пользуясь те, что самой надежной валютой в том мире считалась магическая энергия, которой в моем распоряжении было более чем достаточно.

Купив очень хороший посох мага (из материалов, привезенных из Ланнарской Империи, расположенной в совсем другом мире), кристаллический артефакт-сферу (со множеством функций и возможностей), ставший навершием посоха (в добавок к которому, по предложению торговца артефактами, я купил еще и хитрый металлический диск, – с отверстием в центре, достаточным для сферы-навершия, – позволяющий без всякой магии мгновенно превратить посох в полноценный боевой бердыш с широким лезвием из ланнарского стального серебра, которое затем можно было столь же легко убрать, свернув в диск), плащ-мантию мага-метаморфа, поясную сумку и минимальный набор инструментов из тех же ланнарских материалов, я с особым тщанием выбрал артефакт в виде пояса, по функциям аналогичный классическому посоху мага (способному держать на себе много одноразовых заклинаний-подвесок и конструктов, – их многоразовых аналогов, обладающих лишь частью силы заклинаний, сплетенных в виде подвесок), но обладающий большим разнообразием возможностей и, вдобавок ко всему этому, имеющий свойство «зеркальности», – способность создавать псевдоразумную магическую сущность, «отражая» определенным образом свойства сущности владельца артефакта. Тот конкретный артефакт-пояс (больше похожий на белоснежную ленту из тонкого плотного шелка с ромбовидной застежкой, в центре которой сверкал небольшой прозрачный кристалл) в качестве «зеркальной» сущности создавал лошадь, способную не только нести мага на себе с большой скоростью и сколь угодно долго (пока имелась магическая энергия в кристалле-накопителе на пряжке, подпитка энергией от мага, или энергия, полученная за счет поглощения пищи), но и защищать владельца в бою (причем уничтожить «зеркальную» сущность рядом с магом, – точнее, с поясом-артефактом, -- было весьма затруднительно, а восстановить ее, напротив, можно было в любой момент, пока был цел «зеркальный» артефакт). Именно ради «зеркальной» сущности я приобрел именно этот пояс из множества артефактов, подобных ему качеством и назначением, – зная, что в мире, куда собственно меня отправили, передвигаться предстояло в основном верхом (в составе небольшого, но сильного и сплоченного отряда наемников из разных миров, фактически собранного специалистами СКМ, хотя никто из них не знал об этом). Не желая привязываться к обычной лошади и думать о ее судьбе во время боя, я решил эту проблему еще до начала задания, наиболее естественным для мага способом, о чем никогда не жалел впоследствии во время того задания, оказавшегося очень долгим. Лишенная самосознания и воли, но, в то же время, имеющая сущность «зеркального дополнения» по отношению к моей собственной, прекрасная белоснежная кобыла (которую я назвал Ленточкой) стала мне не только спутницей и защитницей (не раз выручавшей и меня и весь остальной отряд в ситуациях, когда было невозможно выжить, не демонстрируя те мои знания, навыки и возможности, которые я обязан был скрывать согласно своей «легенде»), но и нежной и чуткой любовницей, всегда в полной мере удовлетворявшей мое стремление (в человеческом облике) к телесной и эмоциональной близости, – к которой (в силу своей природы) стремилась не меньше, я сам, – что избавляло меня от сомнительных случайных отношений и привязанностей, которых я стремился избежать.

Вторым «зеркальным» артефактом, который я приобрел тогда, стала очень хорошая книга заклинаний, поскольку значительную часть собственных знаний, навыков и привычных магических приемов я просто не имел права использовать без крайней необходимости. Псевдоразумные книги заклинаний (в том числе и представляющие собой «зеркальные» артефакты) создавали маги многих миров, пытаясь уместить в единый свод значительно больше знаний, чем могла вместить обычная книга любого размера. Такие заклинательные книги сохраняли информацию, записанную на их страницах, магическим образом и отображали на них же по мере необходимости. При этом хорошие «разумные» книги поддерживали заклинателя, значительно облегчая работу со сложной магией со своих страниц, а самые лучшие способны были даже создавать новую магию на основе записанных в них заклинаний, магических схем, рисунков, рун и даже просто знаний, записанных в виде слов, -- причем, чем больше знаний записывалось в такую книгу, тем больше была возможность того, что в нужный момент книга подскажет магу нужное решение, еще неизвестное ему самому.

Выбирая книгу заклинаний я уже не обращал внимание прежде всего на свойства сущности, создаваемой артефактом, руководствуясь в выборе его силой, совершенством и разнообразием свойств, и содержанием того, что уже было записано в «разумной» книге, -- в новых для меня условиях мне необходимы были новые знания, которые можно было совместить с прежними, дополнив и расширив их, -- тем не менее, получилось так, что наиболее подходящая магическая книга тоже обладала материализуемой сущностью, как и белая лента пояса. Это был большой серый филин, получивший имя Грамотей, которое ему очень нравилось. От обычного филина внешне он отличался только тем, что глаза у него тоже были серыми (точно так же, как глаза Ленточки повторяли белоснежный цвет шерсти, сохраняя при этом всю невероятную глубину и красоту глаз кобылы). Присутствие Грамотея очень радовало меня уже само по себе, но эта материальная проекция не была просто украшением.

Поддерживать ее материальность на расстоянии от себя было значительно легче, чем в случае с проекцией сущности пояса. Филина можно было отправить на разведку почти так же свободно и далеко, как обычную птицу-фемилиара, с которыми странствуют многие маги в некоторых мирах. Вдобавок, филин-проекция обладал сильным магическим восприятием и чуткостью к любой магии, к тому же, через него можно было накладывать заклинания так же, как с помощью магической книги. Самосознанием и разумом в обычном смысле филин не обладал, так что его можно было спокойно послать туда, куда обычную птицу я бы посылать не стал. Материальную проекцию могли уничтожить, хоть и не так легко, как живого филина, но сущности-отражению это ничем не грозило, ее материальное воплощение владелец книги мог тут же вновь вызвать рядом с собой, если в этом была необходимость.

Закупив в алхимической лавке необходимые зелья, порошки, ингредиенты и прочие расходные материалы (занявшие свое место либо вместе с инструментами, – в небольшой, но вместительной поясной сумке, удобно лежащей на правом бедре и уравновешенной книгой заклинаний, висящей на поясе с другой стороны – либо в многочисленных карманах с изнанки мантии-плаща метаморфа, которую, в случае нужды можно сбросить почти мгновенно – одной слитной парой движений), а затем тщательно зачаровав посох и мантию (предназначенные для тех, кто сам может зачаровать их и менять наложенные чары по мере необходимости) в арендованном заклинательном покое, -- качество и возможности которого несомненно стоили платы, взятой с меня за за совсем короткий срок аренды, – я покинул город уже верхом, с филином на плече, привычно сжимая в правой руке древко готового к бою посоха (нижний конец которого я, за отсутствием стремени, упер в ступню правой ноги, чтобы не держать посох на весу), ощущая между собой и окружающим миром защитные чары мантии, мощные и разнообразные по меркам очень многих миров. Миновав ворота в грандиозной крепостной стене города, которая сама по себе была полноценной крепостью, я послал Ленточку в стремительный, стелющийся галоп (при этом Грамотей взлетел с моего плеча и полетел над нами, держась точно у меня над головой) и к вечеру (в локальном потоке времени) мы пересекли невидимую границу одностороннего прохода между мирами, который привел меня в раннее утро другого мира, на лесную дорогу, где я вскоре встретился с отрядом наемников, ожидавшим моего появления в этом месте.

Собственно, ради этого естественного (вдобавок, одностороннего) перехода меня и забросили в тот торговый город в одном из множества магических миров-перекрестков (возможность купить там необходимое снаряжение была скорее случайностью, использованной отделом оперативного планирования, – очень приятной лично для меня, ведь все приобретенное в обмен на магическую энергию, которая была моей собственностью, принадлежало мне, а не Корпусу), – это позволяло придать полную естественность моему появлению в мире, где мне предстояло работать, исключая подозрения и отсекая слежку (если она, почему либо все же существовала).

Отряд наемников мне сразу понравился. Впрочем, выбирая задание, я очень тщательно изучил все что было известно аналитикам Корпуса о каждом из них, и согласился на это задание, лишь придя к выводу, что вместе с ними буду чувствовать себя уверенно и спокойно, странствуя в том мире, где мне предстояло действовать, и мирах так, или иначе с ним связанных, – имея в своем распоряжении лишь те возможности, которые мог использовать согласно своей «легенде». По большому счету так и вышло. Меня приняли спокойно и с уважением, сразу опознав сильного и опытного мага. Наемников не интересовало кто я и откуда (ведь все были из разных миров, эпох и отрезков времени), а что я могу как маг они знали, или чувствовали, благодаря богатому опыту вольных бойцов, привыкших браться за любое дело (даже идти против магии, когда в отряде нет своего мага) и доверять командиру, который нашел их всех, объединив в единое целое ради странствий в неспокойном мире, суливших прибыль и немалую славу (которую многие наемники ценили даже больше чем деньги).

Мне хватило нескольких дней, чтобы начать верить командиру не меньше товарищей по отряду и (уже благодаря этому) доверится им самим. Поскольку мой личный (удерживаемый астральным телом) арсенал заклинаний-конструктов был тщательно продуман и сформирован еще до промежуточной заброски, а для быстрого плетения заклинаний (и, одновременно, применения разнообразных приемов, не связанных со структурированной магией) идеально подходил купленный мной Посох Алмазной Росы, – с его массивным древком из «чуткого» гортрийского дуба (в добавок, до предела насыщенного магией) и бесчисленными сферическими линзами-«росинками», содержащими в себе отдельные заклинания, которые можно было использовать и отдельно, и как части более сложных плетений, закрепляя структуру последних на одном, или нескольких волокнах «нити заклятий» (обвивающей посох спиралью от крепления для навершия до наконечника на нижнем конце посоха так, что между витками ложилась ладонь взрослого мужчины), сделанных из стального серебра, – то всю дорогу в первый день путешествия с отрядом я занимался тем, что «укладывал» на белую ленту пояса разнообразные заклинания-подвески, способные пригодиться в той, или иной ситуации; рассчитывая количество экземпляров каждой подвески и уровень их зарядки энергией в соответствии с инструкциями для оперативных агентов Корпуса (собравшими в себе тысячелетний практический опыт работы оперативного отдела и выводы аналитиков СКМ на основе этого опыта) и собственным боевым опытом, успевшим стать на удивление богатым, пока я одолел спецкурс по применению Доспеха Пустотного Стража Тизаф, – что не мешало мне тщательно следить за происходящим вокруг и могическим восприятием (усиленным свойствами посоха и сферы в его навершии), и с помощь пассивных возможностей личного цербуса: куда сложнее для меня было бы этого не делать. Сам доспех при этом лежал у меня на груди под недавно купленной мантией, надежно закрепленный на моей Мантии Метаморфа, которой я придал исходную форму (ленты с рисунком драконьей чешуи).

На привалах, установив магический периметр обнаружения, сигнализации (для членов отряда, которые не владели магией), пассивной и активной защиты, – я вначале занимался тем, чем занимался в дороге, и лишь закончив цеплять заклинания-«подвески» к поясу (способному надежно удерживать впечатляющее их количество, несмотря на энергонасыщенность и сложность некоторых экземпляров), я позволил себе погрузиться в чтение купленной книги заклинаний, мысленно переговариваясь с Грамотеем и, по мере необходимости, записывая что-то новое на свободных страницах книги. Наемники меня не беспокоили, – вряд ли они ожидали от мага чего-то другого.

Куда сложнее оказалось обеспечить безопасность отряда когда мы ночевали в придорожных гостиницах, трактирах и на постоялых дворах, но к этому мне тоже удалось приспособиться достаточно быстро, – сведя решение этой задачи к привычному времяпрепровождению, не мешавшему мне постоянно оставаться на чеку. Такая «невнимательность» мага (постоянно занятого чтением, или едой) оказалась очень полезной, позволяя быстро обнаруживать и воров, нацелившихся на имущество отряда, и тех, кто преследовал иные цели и был куда более опасен. Но настоящим вызовом, прежде всего моим знаниям и навыкам агента-наблюдателя, стали ночевки и остановки в деревнях и городах (способные затянуться надолго, если работы не было и командиру приходилось упорно искать ее, применяя все свое мастерство и богатейший опыт наемника, потому что денег даже на еду и фураж, необходимые в дороге у отряда уже просто не было). Причем, чем больше был город, тем сложнее мне было обеспечить безопасность отряда даже просто сидя на постоялом дворе вместе со всеми, и уж тем более, если приходилось на целый день уходить вместе с командиром, полагаясь на силу и надежность магической защиты, установленной заранее именно на такой случай.

Тем не менее, именно с первой долгой остановки отряда в городе я начал выполнять свои обязанности агента-наблюдателя Корпуса. Собирая информацию и анализируя все, что происходило вокруг, я быстро понял, что в мире, куда меня отправили по запросу Департамента Мониторинга Вероятностей, действительно что-то не так, причем это что-то принадлежало именно этому миру и времени и даже на первый взгляд было несравнимо хуже того, что происходило на Рари. Вначале это было лишь ощущение, постепенно обрастающее фактами по мере того, как наш отряд брался за все более опасные и мерзопакостные задания, от которых прочие наемники предпочитали держаться подальше. При этом, о сути заданий я всегда знал не меньше командира отряда (опытный наемник отлично знал, что скрывать информацию от мага в отряде себе дороже), а то и больше, – чем более мерзопакостными (но, вместе с тем, дорогими) становились эти задания, тем больше в них было связано с магией этого и соседних миров, в которой даже мне не удавалось разобраться сразу: уж очень сильно она была вплетена в ткань конкретного мира и времени, связана с обитающими там сущностями и силами (часто древними и полузабытыми), так что нередко, чтобы понять смысл очередного задания требовались не столько чутье и опыт наемника, или знания и мастерство мага, сколько знание легенд, преданий, сказок и просто пьяных трактирных басен того мира. Но все мы были в нем чужаками и это не раз заводило отряд в ловушки, которых можно было бы избежать, достаточно хорошо зная местную мифологию и предания. Однако в нашем отряде все имели знания и опыт наблюдателей и когда стало ясно, в чем именно состоит проблема, все наемники (под предводительством пары следопытов) с немалым энтузиазмом взялись за ее устранение. При этом сразу ощущалось, что они занимаются этим не впервые, – все успели постранствовать по разным мирам и не раз попадали в подобные ситуации. Когда эта проблема постепенно обрела свое решение, сложившиеся ранее ощущения стали обрастать информацией (если не прямой, то косвенной, полученной анализом легенд, мифов, преданий и их сравнения с реальной жизнью породившего их мира в конкретном отрезке времени) и чем больше становилось такой информации (образующей со временем цельную, но еще более мрачную картину), тем отчетливее я понимал, почему в тот мир и отрезок времени следовало отправить агента-наблюдателя Корпуса первого класса категории А, вдобавок имеющего при себе Доспех Пустотного Стража Тизаф с заряженными под завязку накопителями.

Это понимание мне не нравилось тем больше, чем четче и детальнее становилось, но именно оно, в конце концов, помогло мне, в конце концов, выполнить задачу «в момент критического вмешательства» (действительно рискованный до предела). При этом остальных членов отряда мне удалось вовремя спровадить куда подальше, а купленное снаряжение мага (к которому я очень привык за долгие годы странствий вместе с отрядом наемников) надежно укрыть в пространственной складке, так что противника я встретил как полагается: в стандартном драконьем облике, развернутом Доспехе Пустотного Стража Тизаф (с лежащей под ним Мантией Метаморфа) среди оплавленных и обожженных скал, где гореть, или умирать было давно уже нечему. Но если бы я не начал заранее готовиться к этой схватке, тщательно настраивая сложнейшие магические структуры, зацентрованные на втором экземпляре Посоха Любой Формы, то неизвестно, чем бы оно закончилось: если Доспех Пустотного Стража Тизаф (и опыт, полученный на полигонах академии СКМ) позволял выиграть такую схватку в принципе, то именно посох, тщательно настроенный под конкретные условия (исходя из того, что мне все же удалось узнать о своем противнике к тому времен) стал решающим фактором, обеспечившим мне победу.

В тот момент я не стал маскировать посох (в этом уже не было смысла), – мне в лапы лег привычный тяжелый бердыш, но не с круглым, а с восьмигранным (в виде правильного восьмигранника) древком, заостренным снизу и сверху в виде удлиненных конусов, – это была классическая форма посоха Ордена Мечтателей, – лезвие и древко бердыша при этом не только были, но и выглядели единым целым, сформированным из прозрачного кристалла (настоящего материала посоха), полыхающего изнутри Серым Пламенем (просто потому, что скрывать это тоже уже не было смысла).

Только сжав в лапах (закованных в тускло-золотую броню древнего боевого доспеха) именно такой посох, чувствуя в своем разуме псевдосущность доспеха, готовую сражаться вместе со мной до последнего (двигающую башенки встроенных излучателей то плавно, то, напротив, со скоростью, недоступной человеческому глазу), ощупывая пространство вокруг всеми доступными средствами (включая цепочку сопряженных вершинами цербусов, сформированную в древке бердыша вдоль его вертикальной оси), – я вдруг понял, что именно ради этого решил сменить статус сотрудника корпуса с наблюдателя на агента: возможность действовать в полную силу, делать то, что недоступно другим. Ради этого я выдержал долгий курс основной подготовки и изнурительные тренировки спецкурса, и это безусловно того стоило. Большинству агентов оперативного уровня не чужда толика тщеславия (в том количестве, в котором это качество не снижает надежность и уровень личного допуска), – это необходимое качество для работы с высокой степенью личного риска, но я был очень рад, что изменение моей сущности магией Изумрудного Ключа сделало это чувство чуждым ей, позволив мне насладиться иными эмоциями и мыслями, обычно скрытыми от большинства разумных существ допустимой долей тщеславия, свойственной их сущностям и природе.

В этом я убедился окончательно, выйдя, в конце концов, победителем из той схватки среди обожженных скал, в одном из множества существующих миров, субъективно так и оставшемся для меня безымянным, хотя я прожил в этом мире очень долго: я помнил все, что там произошло, и не собирался забывать (этот опыт был слишком ценен и разнообразен, чтобы даже думать о таком), но мне не хотелось помнить этого.

Однако, вернувшись на Колонию Солар (на сей раз сложным, путанным маршрутом, – разработанным специалистами оперативного отдела СКМ, – через несколько миров-перекрестков разных типов, и почти обособленных реальностей, имеющих конечный объем локального пространства и все несколько выходов в другие миры; с переходами в потоках времени, лишь в самом конце, уже привычно использовав «принцип параллельного присутствия» для входа в темпоральный поток базового измерения относительно Колонии Солар), я вскоре убедился, что все, что случилось со мной в том безымянном мире за долгую жизнь наемника (становившуюся все тяжелее, по мере того, как ситуация там катилась к «моменту критического вмешательства»), – ничто в сравнении с тем, что ждало меня впереди.

Единственным приятным моментом было скупое поздравление координатора, получение обратно вещей, оставленных ему на хранение, и «водворение» ставшего привычным снаряжения мага-наемника (предварительно вычищенного и приведенного в идеальный порядок) в ячейку-сейф (защищенную не хуже той, что имелась в кабинете координатора) в стене одноместного жилого отсека одного из казарменных блоков в главном управлении Корпуса, – уже очень давно, по моему субъективному времени, ставшего моим служебным жильем, положенным оперативнику от ранга «наблюдатель» и выше, – предназначенную именно для такого имущества: непростого, но недостаточно опасного, или ценного, чтобы сдавать его в спецхран Корпуса.

Затем был долгий, изматывающий отчет, – совсем непохожий на все, что мне приходилось писать за время работы в должности наблюдателя, – в составлении которого мне не помогли ни знания и навыки аналитика (которые дал мне Ключ), ни опыт ученого (полученный в родном мире), ни опыт двух бессрочных миссий в должности наблюдателя: намеренно, или нет, эксперты оперативного и аналитического отделов буквально «вымотали мне душу» требуя все новых деталей, подробностей, фактов, выводов; и даже абсолютная память исходных форм мало чем могла помочь мне, ведь просто информации в данном случае было недостаточно. В конце концов у меня сложилось впечатление, что эксперты хотят проверить, смогу ли я в кратчайшие сроки выполнить всю работу, которую положено делать им (причем, скорее всего, группой, или каскадом групп, передающих друг другу обработанную информацию). И еще меня покоробило то, как точно отражало мое состояние в тот момент выражение, услышанное в том мире и времени, где я родился впервые (о чем не любил вспоминать куда больше, чем о чем-либо еще). Но того, что это, – своего рода пророчество (не фактически, – в магическом смысле, – а формально, по месту в цепочке событий моего субъективного времени) не мог, пожалуй, предположить никто.

Стоило мне закончить злополучный отчет о выполненном задании, как меня заставил вскочить на четыре лапы с кресла (приведенного в позицию ложемента, наиболее удобную для работы с терминалом в драконьем облике) срочный вызов координатора, обозначенный кодом высшего приоритета и, вдобавок, личной привязки (то есть, возникла ситуация в которой меня не мог заменить никто из сотрудников Корпуса). Мне это сразу не понравилось, но я не стал пытаться понять в чем дело, – не явиться в кабинет координатора немедленно по вызову с таким кодом я все равно не мог, – активируя систему перехода своего жилого отсека, я лишь мысленно порадовался томы, что в стандартном драконьем облике не ощущаю усталости и могу с легкостью контролировать эмоции в случае необходимости (опираясь на вычислительные блоки кибермодуля, -- которым эмоции чужды, – и «растительное спокойствие» мозга сердцевины, расположенной у меня в груди).

То, что кресло для посетителей в кабинете координатора к моменту моего появления было приведено в положение ложемента, мне не понравилось еще больше: за время учебы в Академии Корпуса по двум специальностям я прожил на Колонии Солар и общался с ее жителями (именно соларианцами, а не представителями других рас и народов, имеющими, как и я, гражданство по той, или иной причине), чтобы знать, что подобная предупредительность с их стороны к кому-либо и, прежде всего, к тем, кто предпочитает человеческому (и гуманоидному) облику какой-то иной, означает серьезные проблемы для того, на кого она направлена. Тем не менее, я сделал вид, что принимаю это как должное (не понимая смысл происходящего), устроился в ложементе, удобно улегшись на брюхо, и молча посмотрел на координатора (благо серые глаза дракона животной природы позволяли без труда понять, куда направлен мой взгляд, – в отличие от зрительных чешуек и объективов видеосистем эвакомодуля). Начинать разговор первым (показывая тем самым, что, так, или иначе, заинтересован в том, что нужно соларианцам) я не хотел совершенно.

Пауза немного затянулась, при этом я отчетливо чувствовал, что координатор испытывает мое терпение. Эмоции он не скрывал совершенно (что для мага его уровня, возраста и опыта само по себе было странно), более того, опустил ментальные щиты вне своего разума настолько, что даже случайного усилия разума (привыкшего пользоваться менталистикой) было достаточно, чтобы узнать, что именно скрыто за ними. Естественно, там было только то, что координатор не хотел говорить мне (почти принуждая меня узнать это без его помощи), – все остальное надежно скрыто за первым слоем внутренних ментальных щитов. Я мысленно ухмыльнулся, с трудом сдержавшись, чтобы не продемонстрировать координатору ухмылку дракона в крайне скверном расположении духа.

В конце концов, координатор понял, что в соларианские игры (именуемые то дипломатией, то вежливостью, то стремлением понять психологию собеседника, – особенно, когда суть сводится к одной из форм принуждения) я (на определенном уровне) умею играть не хуже его самого, и ему все же придется, как моему начальнику, взять на себя (по соларианским же законам) ответственность за мое состояние, сообщая мне нечто крайне для меня неприятное, что он, тем не менее, обязан был сообщить в силу должности и служебных обязанностей. Увидев извиняющуюся (даже беспомощную) улыбку на аскетичном, загорелом лице соларианца, когда он наконец заговорил, мне невыносимо захотелось развернуть доспех Тизаф и Мантию Метаморфа, а для надежности создать второй экземпляр Посоха Любой Формы и взять его по удобнее, заняв оборонительную позицию. Только то, что лишь один из четырех центров мышления стандартного драконьего облика подвержен спонтанным эмоциям, помогло мне сдержаться, привычно сместив мышление на другие, которые мог контролировать с легкостью.

С первых слов соларианца мне стало ясно, что я среагировал правильно, – с определенной точки зрения: в каком то смысле, мне было бы проще сражаться со всеми безопасниками Корпуса (используя на полную мощность древнее оружие, которое они же мне дали ради своих интересов), чем сделать то, что требовалось «родной» конторе. Впрочем, не будь моя сущность изменена Изумрудным Ключом, мне вряд ли доверили бы Доспех Пустотного Стража Тизаф, а так, получив его, я не мог применить его таким образом, о чем координатор знал, пожалуй, лучше меня самого. Я лишь молча выслушал его «просьбу» (фактически, являющую собой приказ, от которого я не мог уклониться, даже немедленно уволившись из «конторы», – в данном случае право свободной отставки при отсутствии задолженности за обучение в академии подпадало под исключение о директивах высшего приоритета, имеющих личную привязку).

По словам координатора аналитики ДМВ что-то там раскопали в далеком прошлом базового измерения, причем такое, что весь департамент мгновенно «встал на уши» и замер в таком положении до того момента моего субъективного времени. Результатом «стояния на ушах» стал кропотливый (даже по соларианским меркам) анализ длиннейшей цепочки событий, настолько многовариантной и сложной, что мне (увидев ее графическое представление) захотелось назвать ее не цепочкой, а особо сложным случаем древовидной структуры, наводящей на мысль о поиске остовных деревьев, разбиении на поддеревья и применении теории графов для получения какого-то порядка в этом графическом хаосе. При этом я с отвращением отметил, что начинаю мыслить с точки зрения тех обрывочных, фрагментарных знаний в разных теоретических областях, которые были у меня еще до применения первого Ключа из двух, которые я использовал. Однако, было бы странно, если бы случилось иначе.

Корень этого немыслимого «дерева» (все же являющего собой разновидность цепочки событий, объединенных связями разных типов с различной степенью вероятности) находился в той точке пространства и времени базового измерения, из которой началась моя новая жизнь. При этом разрыв вероятности первого рода не позволял определить, связана ли вся цепочка событий со мной, или с самим разрывом вероятности: то, что было столь ценно для меня в качестве сотрудника Корпуса, впервые обернулось против меня. Одни специалисты ДМВ считали, что причина возникновения цепочки (крайне неблагоприятной для всего базового измерения в долгосрочной перспективе развития) в разрыве вероятности, который скрывает «корень», а сам разрыв, в свою очередь связан со мной (с моей личностью, с тем, что я был Мечтателем, способным «позвать» к себе Ключ, блуждающий среди снов), и мое прошлое нужно срочно менять, не считаясь с последствиями, моим собственным мнением и драгоценными соларианскими законами, чтобы предотвратить формирование разрыва вероятности: другими словами у меня хотели отобрать счастливую, многообразную и очень долгую часть моей жизни (которую я уже прожил по своему субъективному времени), оставив лишь короткую жизнь, объединяющую все самое худшее, что уже когда-то было в моей жизни, и то, что могло бы произойти в той жизни, если бы я не услышал Ключ.

Другие настаивали на том, что разрыв вероятности лишь скрывает начало цепочки, не позволяя обнаружить причину ее формирования. К тому моменту, когда я услышал все это от координатора, эти споры приобрели чисто схоластический характер, а решающим аргументом в принятии конкретного решения (как всегда, с момента становления Колонии Солар как мира-перекрестка высшего уровня среди известных самим соларианцам) стало стремление сохранить незыблемость соларианских законов (зная, и понимая их суть, ставшую частью моей собственной сущности в том, что касалось понимания добра и зла в универсальном смысле, – я был полностью на стороне тех, кто принял это решение). К счастью для меня, или нет, но единственной обнаруженной «точкой входа» в цепочку событий был момент непосредственно после того, как моя сущность покинула базовое измерение (под воздействием вспомогательной магии Ключа). При этом специалистам ДМВ, невзирая на близость разрыва вероятности удалось таки обнаружить ключевую точку в инвариантной части негативной цепочки событий, позволяющую «срубить ее на корню» (в данном случае это отнюдь не научное выражение из мира и времени, которые не были родными для меня, хотя я родился там, наиболее четко и ясно описывали результат вмешательства). Иными словами, было обнаружено событие в этой точке пространства и времени, сводящее к нулю вероятность цепочки событий, угрожающей Колонии Солар и многим другим мирам.

Услышав это я, не вставая, отвесил поклон координатору, выражая личную признательность сотрудникам ДМВ, совершившим почти невозможное, и поинтересовался, что именно они обнаружили. Выслушав ответ координатора, я снова с трудом сдержался от активации тизафского доспеха (причем, судя по реакции координатора, на сей раз он в серьез опасался, что я нападу на него, – словно забыв, что означало изменение моей сущности магией Изумрудного Ключа): необходимым и достаточным условием однозначного обрыва опасной цепочки событий была моя смерть в определенной точке пространства и времени базового измерения. Тем не менее, простейшей цепочки рассуждений было вполне достаточно, что речь не идет об окончательной гибели сущности: в противном случае агенты Корпуса скорректировали бы мое прошлое, не позволив услышать Ключ и меня никто не стал бы предупреждать об этом. Раз координатор поставил меня в известность, предварительно отправив мне приказ, от которого нельзя уклониться, то оказаться (и погибнуть) в той точке пространства и времени базового измерения я мог (и должен был) в своем нынешнем качестве: агента-наблюдателя СКМ первого класса, категории А.

Это было для меня очень важно, несмотря на то, что даже если бы соларианцы (с перепугу) забыли о защищенности моей сущности Плетением Бессмертия Духа, – хотя вероятность этого если и не равна, то несомненно стремиться к нулю, – и действительно стали бы корректировать мое прошлое, чтобы не дать мне услышать Ключ, мне лично это ничем не грозило: моя личность в настоящем осталась бы такой, какой была (со всеми знаниями и навыками, приобретенными так, или иначе к этому моменту моего субъективного времени) и множеством воспоминаний, столь же надежно защищенных «Плетением Бессмертия Духа», – ведь его магия трансцендентна и обойти ее защиту в принципе невозможно. При этом к моим воспоминаниям добавились бы новые, – о той жизни, какой она стала бы в результате такой коррекции, – поскольку Плетение Бессмертия Духа наверняка восприняло бы их как часть развития личности (с чем я вынужден был мысленно согласиться, хотя для меня это было бы весьма неприятно).

Что случилось бы в такой ситуации с разрывом вероятности первого рода, через который (скорее всего) проник в мои сны Изумрудный Ключ Бессмертия Духа, без сложного и долгого анализа понять было совершенно невозможно, но, если разрыв действительно был вызван тем, что я «звал» к себе блуждающий среди снов Ключ, он бы при этом закрылся, а темпоральные и вероятностные связи обрели бы свою естественную конфигурацию: магия плетения действует, прежде всего, на мою сущность, меняя (незаметно и непостижимо) что-то еще лишь тогда, когда иначе невозможно выполнить его основную задачу, – в такой ситуации оно просто защитило бы мою сущность от воздействия волны темпоральных и вероятностных изменений (вызванных коррекцией прошлого), не меняя что-либо еще.

С одной стороны, это было очень хорошо, – ведь я не мог пожертвовать собой по приказу «родимого начальства» даже сугубо добровольно, и это не могло вызвать каких-либо осложнений, в которых можно было обвинить меня. С другой, это было настолько же плохо: по той же причине, в такой ситуации, сохранив себя, я потерял бы свой родной мир, родителей, счастливую и долгую жизнь, которую прожил там, мог и хотел прожить в будущем; и все, что произошло со мной в других мирах, – по прежнему помня каждый момент этой потерянной жизни до мельчайших подробностей (что было бы тем более мучительно), – ведь объективно все эти события перестали бы существовать. Однако, соларианцы не стали этого делать.

Это значило, как минимум, то, что моя смерть в той точке пространства и времени базового измерения (при естественном развитии событий, – не связанных с разрывом вероятности) не может быть окончательной, более того, я не потеряю жизнь которую уже прожил. При такой постановке вопроса, я был заинтересован в защите базового измерения едва ли не больше, чем те же соларианцы: одного взгляда на опасную цепочку событий мне хватило, чтобы понять, – если оставить все как есть, под угрозой окажется и прожитая мной жизнь и, прежде всего, мой родной мир, вероятность существования которого и так была чрезвычайно низкой.

Глаза дракона выразительнее человеческих. Во всяком случае координатор понял меня без слов и в этот момент я вновь ощутил себя разведчиком времен второй мировой войны, выслушивающим приказ командира в земляном блиндаже КНП перед вылазкой за линию фронта, а по взгляду координатора я понял, что, в терминологии второй мировой войны, в крайнем случае меня поддержит главным калибром флотская группировка и не меньше полка бомбардировщиков.

Когда координатор коротко изложил мне реальные намерения Корпуса, я понял, что мои ассоциации были не далеки от истины. Во всяком случае, было решено, что в ключевой точке пространства и времени при мне должны оказаться все возможные средства усиления. На сей раз речь шла не только о доспехе Тизаф и Мантии Метаморфа, но и о полном наборе орденского снаряжения т. к., где могла оказаться моя сущность после смерти в ключевой точке, специалистам ДМВ выяснить не удалось. При этом были основания предполагать, что именно в этом непонятно где и когда может случиться нечто критическое: как минимум, необходимое для замыкания вероятностной петли вокруг разрыва вероятности первого рода (в определенном смысле локализующей этот разрыв), – уже само по себе это стоило того приказа, что отправил мне координатор.

Стандартный набор орденских артефактов решено было использовать потому, что он создавался как универсальный (в наиболее полном смысле этого понятия) с точки зрения уровня развития магии, науки и множества их пересечений, которого они достигли в моем родном мире. Конечно, специалисты Корпуса могли быстро подобрать для меня не менее универсальный комплект «средств усиления», превосходящий возможностями орденский (и мне бы хватило навыков, знаний и опыта, чтобы так же быстро освоить новые инструменты), но это техническое преимущество не могло компенсировать множество сложившихся привычек и сугубо личного опыта работы с орденским снаряжением, приобретенного за долгую жизнь прожитую в родном мире.

Самой серьезной проблемой было при этом то, что я не мог просто взять средства усиления с собой, отправляясь на новое задание. Соларианцы не хотели рисковать даже малейшим изменением хода событий, ведущих к ключевой точке, и я их прекрасно понимал. Впрочем, в данном случае, мне не требовалось решать эту проблему. Вся операция была уже подготовлена с максимально возможным тщанием (при свойственном соларианцам внимании к мелочам и склонности перепроверять свои действия по нескольку раз, а затем искать кого-то, кто мог бы проделать то же самое еще раз): в частности, для средств усиления была создана абсолютно обособленная микрореальность минимально необходимого объема, лишенная объективного локального хода времени, – существовал лишь единственный тонкий энергоканал (скрытый и защищенный по всем стандартам СКМ для операций критического уровня), через который этот своеобразный кокон поддерживался стационарной магомашинной системой на одной из спецплощадок технического департамента оперативного отдела Корпуса. В дальнейшем ее должен был питать энергией кристалл моего Посоха Любой Формы, при этом специалисты департамента позаботились, чтобы отток энергии был минимально возможным: истощением запаса энергии в накопителе-резонаторе посоха это мне не угрожало в любом случае.

Ключом к «срабатыванию» созданного хранилища для средств усиления вполне логично было выбрано произнесение мной одного из заклинаний двух использованных мной Ключей Мечты. При этом микрореальность прекращала свое существование, «выталкивая» содержимое в точку, указанную нитью привязки, которую предстояло создать специалистам технического департамента перед моей отправкой на задание, защитив ее от обнаружения и разрушения всеми мыслимы и немыслимыми (по меркам Корпуса) способами и средствами. Но сначала мне предстояло создать некую не привлекающую внимания форму для всего набора средств усиления, прежде чем передать его специалистам для помещения в микрореальность после создания нити привязки.

Для меня это было не сложно: свою жизнь, какой она была в том мире и времени перед тем, как я наконец услышал целиком Изумрудный Ключ Бессмертия Духа и мысленно произнес его (тем самым превратив свой сон в обособленную микрореальность без объективного хода времени, созданную магией Ключа) я помнил даже слишком хорошо, хотя с тех пор для меня прошло очень много субъективного времени, – и причиной тому были эмоции, а не абсолютная память исходных форм и защищенность моих воспоминаний Плетением Бессмертия Духа. В любом случае, я прекрасно помнил реалии того мира и времени, свою внешность, окружение, одежду и множество других мелочей, которые следовало учесть, создавая единый объект из набора средств усиления так, чтобы на него (на фоне моего облика) обратили внимание в самую последнюю очередь.

Помимо кристалла посоха (которому предстояло хранить впечатляющий запас энергии, и привычный мне набор плетений и магических структур «на все случаи жизни» поэтому, – поэтому создавать новый экземпляр посоха с помощью заклинания Ключа, в данном случае, не имело смысла; все энергозатраты в «момент критического вмешательства» на предыдущем задании мне компенсировали сразу по возвращении на Колонию Солар, так что накопитель посоха был заполнен «под крышку», хотя для такого накопителя это утверждение было скорее условным), привычно занимающего свое место в гнезде управляющего кристалла на медальоне «свернутого» доспеха Тизаф (словно прикрытом сверху серым кристаллом цербуса, в который была преобразована часть оболочки Посоха Любой Формы) в некий единый контейнер предстояло поместить четыре Малых Доменных Кристалла Серого Пламени (которые можно чисто механически сомкнуть вокруг кристалла исходной формы посоха, получив серый кристалл, похожий на цербус, – а затем настроить посох на включение его в свою структуру, получая в свое распоряжение четыре дополнительных центровочных точки и структуры Ключа Серого Пламени, рассчитанные на огромную нагрузку; и четыре структуры-Источника серого пламени; возможности малых доменных кристаллов были конечно слабее, чем у полноразмерных, но в остальном они им не уступали, – к тому же стандартный комплект включал четыре таких кристалла, а в старых, не связанных с Изумрудным Ключом, посохах-артефактах доменный кристалл был один), набор кристаллов-матрикаторов (позволяющих снимать и хранить магические информационные матрицы реальных объектов, которые можно затем материализовать в нужном количестве, влив в кристалл достаточный объем магической энергии), – содержащих обширный набор матриц инструментов и оборудования (созданный и постоянно совершенствуемый в моем родном мире по принципу универсальности, – вдобавок, это был мой личный комплект, не раз пересмотренный и пересобранный с той же целью, но исходя уже из личного опыта, мировоззрения, знаний и навыков, приобретенных за время долгой жизни в родном мире), – и самый громоздкий в орденском комплекте артефакт-сердце катера класса «Орфей»: довольно большой кристалл в форме двояковыпуклой линзы, позволяющий взаимодействовать с бортовыми системами, маготехникой, артефактурой и магическими структурами катера через канал связи, похожий на тот, что связывает сущность мага с Посохом Любой Формы; в случае необходимости, «отзывать» корабль в кристалл, или материализовать его вместе со стандартной комплектацией «внутреннего груза» и припасов; либо восстанавливать поврежденный катер, используя лишь поток магической энергии (точно так же, как позволял делать тоже самое с буксиром типа «Кальмар-4» его «Отпечаток» в кристале Посоха Любой Формы). В принципе, «Орфей» мне был не особо нужен: для серьезного боя куда лучше годился пустотный модуль доспеха Тизаф, а со всем остальным вполне мог справиться модифицированный буксир (который будет у меня в любом случае), но зная по личному опыту, насколько удивительный, многофункциональный корабль можно создать из «Орфея» и «Кальмара» («сплетя» их определенным образом как раз с помощью артефакта-сердца) я совершенно не хотел отказываться от этого «средства усиления» (способного стать незаменимым во множестве ситуаций). Большой объем, ставшей частью Изумрудного Ключа Бессмертия Духа подробнейшей информации об устройстве и возможностях «Орфея», артефакта-сердца и остальных артефактов из стандартного орденского комплекта позволял, приложив достаточно усилий и имея нужный объем магической энергии, воссоздать их с помощью Рунной Оболочки (точно так же, как другая часть этих знаний позволяла мгновенно «сплести» катер и буксир в единое целое с помощью артефакта-сердца), но пытаться сделать это, оказавшись в полной неизвестности, на задании с высшим приоритетом и личной привязкой, имея возможность этого избежать, было бы идеалом глупости.

Поэтому форму единого объекта для хранения средств усиления мне пришлось выстраивать, исходя из формы и размера артефакта-сердца «Орфея». Благо Мантия Метаморфа (главное «средство усиления» после Доспеха Пустотного Стража Тизаф и Посоха Любой Формы в состоянии, пригодном для немедленного применения; и, в то же время, – идеальное средство скрытия всего остального комплекта от обнаружения любыми способами и средствами, – не требующее подпитки энергией) давала в этом смысле свободу действий близкую к абсолютной: единственным серьезным ограничение была потребность сохранять физическую целостность Мантии, создавая нечто физически раздельное (причем, в случае с мантией эту задачу было бы крайне сложно решить иначе создавая новые экземпляры, – что можно было проделать с Посохом Любой Формы, ставшим частью Изумрудного Ключа Бессмертия Духа). Но я недаром долго учился использовать все то, что дали мне два произнесенных Ключа Мечты, – уже на собственном опыте обретя мировоззрение метаморфа, которое затем преобразовал в личную, субъективную философию.

Решение таких задач средствами, привычными магу Ордена Мечтателей в моем родном мире, было для меня одновременно естественной и примитивной задачей. Причем все время и усилия, которые мне все же пришлось затратить на поиск конкретного решения, я потратил на изучение, обобщение и анализ (по собственным воспоминаниям) понятия абсолютной тривиальности для предметов того типа, который я намеревался сформировать из Мантии Метаморфа и остальных «средств усиления».

В результате получился довольно большой медальон из нержавеющей стали, имеющий форму приплюснутой полусферы, обратная сторона которой была идеально плоской. Форма и объем медальона почти полностью определялись «сердцем» «Орфея», за ним (по центру, ближе к плоской стороне медальона) располагался значительно меньший по размеру медален свернутого Доспеха Пустотного Стража Тизаф (повернутый к медальону «сердца» обратной стороной, так, что лежащий поверх тизафского артефакта цербус находился ближе всего к моей груди). Вокруг артефакта Тизаф вертикально вытянутым ромбом расположились четыре Малых Доменных Кристалла Серого Пламени, причем кристалл личного цербуса (лежащий поверх артефакта Тизаф) стал более длинной диагональю этого ромба.

Медальон получился довольно большим, массивным и тяжелым, но при этом он ничем не выделялся среди изделий, которые постоянно носили любители подобных украшений. Обратная сторона медальона была гладкой (как положено ширпотребу, – даже очень высокого качества, – купленному через интернет-магазин, или тематический сайт, ориентированный даже не на определенную целевую аудиторию, а на конкретную субкультуру, приверженцы которой придавали огромное значение каким-то деталям, игнорируя все остальное), выпуклую сторону «амулета» украшал довольно сложный узор из тонких глубоких канавок, – призванный привлекать (и вызывать «покупательский зуд») приверженцев оккультизма, разного рода магии и мистики; из той части этой субкультуры, представители которой на самом деле не верили в существование магии. Более того, они очень боялись, что она все таки существует и поэтому часто таскали на себе множество амулетов и оберегов, среди которых мой медальон действительно был неприметным, не смотря на размер и вес.

Подвес медальона, вместо обычной цепочки, я сформировал в виде цепочки цилиндров довольно большого диаметра (тоже выполненных из нержавейки и покрытых абстрактной гравировкой, рассчитанной на оккультистов), выглядящих сопряженными с помощью шарниров на вершинах конических торцов (на самом деле «шарниры» были единым целым с цилиндрами, а подвижность сочленений достигалась за счет гибкости материала в нужных местах, – не свойственной основному материалу, – но обнаружить это без моего сознательного содействия было невозможно любыми средствами). Внутрь каждого цилиндра я поместил кристалл-матрикатор (затем просто сомкнув материал стенки цилиндра, ведь в нужный момент я мог преобразовать всю Мантию Метаморфа, разом высвободив и доспех Тизаф и все артефакты орденского комплекта). Так возник тот самый амулет, возникший у меня на шее в тот момент, когда исчез ментальный блок в моем сознании и я воспользовался заклинанием Ключа. При этом я очень тщательно продумал узор-гравировку на амулете так, чтобы в нем даже случайно не оказалось какой либо магии, хотя бы в виде намека. В остальном амулет был абсолютно нейтральным куском нержавеющей стали, который мало чем отличался, скажем, от моих костылей.

Специалисты оперативного и технического отдела Корпуса не смогли опровергнуть это утверждение (хотя старались во всю) и мой амулет был помещен в обособленную микрореальность, созданную для его хранения, после того как я создал магический канал для подпитки удерживающей ее магии от накопителя Посоха Любой Формы, а специалисты технического департамента оперативного отдела Корпуса протянули от нее нить привязки, настроив управляющий контур на свойства моей сущности, которые не могли измениться бесповоротно. После этого единственный внешний канал, ведущий к микрореальности, благополучно схлопнулся, сделав ее полностью автономной и не поддающейся обнаружению.

С этого момента я не мог использовать заклинания Ключа, – создание той микрореальности, что создали специалисты Корпуса, было сложным, затратным и весьма недешевым, – случись мне вызвать ее преждевременную ликвидацию, соларианцы с наслаждением повесили бы на меня астрономический (по соларианским же меркам) долг, фактически закабалив на несколько сотен лет субъективного времени (в расчете на тот доход, который у меня был). Оставшись без привычного мне снаряжения и (что куда хуже) магии Ключей, я почувствовал себя опустошенным и словно осиротевшим, чего со мной не случалось ни разу за всю долгую жизнь с того момента, когда я мысленно произнес Изумрудный Ключ Бессмертия Духа. Но это было не самое худшее.

К возникшим ограничениям я, естественно, подготовился, как делал уже не раз, отправляясь на новое задание. В данном случае, мне пришлось с отвратительной (для меня) точностью воссоздать свое тело, мозг и разум такими, какими они были от рождения и стали к тому моменту, когда я произнес первый Ключ. Кроме того, я поставил в своем разуме мыслеблок, скрывающий от сознания заклинания Ключей, – тот самый, что упал мгновение назад по объективному времени: при этом то, что случилось потом произошло фактически мгновенно, – поэтому причина (падение мыслеблока, настроенного мной на определенное состояние разума и сознания, и произнесение части одного из заклинаний Ключа) и следствие (появление у меня на шее «амулета»-упаковки со средствами усиления) в моем сознании поменялись местами; и только вспомнив, что и как было сделано, я осознал и это.

Передвигаться в этом облике по знакомым коридорам комплекса Оперативного Отдела СКМ (благодаря чуткой поддержке мгомашинных систем, позволяющей обходиться без костылей, – что было бы совсем унизительно) было очень неприятно и странно (тем более, вместе с изменившимся восприятием): я словно попал в одну из своих фантазий из того мира и времени, куда меня собирались отправить, оставаясь при этом тем, кем я был тогда на самом деле. Состояние давило ирреальностью так, что до самой переброски стабильность моего разума поддерживала соларианская маготехника.

Сдав свой «амулет» маготехникам и пройдя процедуру привязки, я точно так же (естественно, с использованием стационарной системы телепортации комплекса зданий Корпуса) добрался до площадки «Колеса Фортуны». При этом мне пришлось пешком тащиться через цепочку камер и коридоров локальной системы безопасности, проходя всевозможные проверки, – иначе попасть к «Колесу Фортуны» было в принципе невозможно. Я уже проходил этот путь перед отправкой на Рари, но тогда все было совсем иначе: изменение в соответствии с «легендой» я мог отложить до самого момента переброски.

Уже на «Колесе Фортуны» вспомогательная маготехника мягко усыпила меня, после чего все лишние воспоминания из моей памяти были стерты (по стандартам безопасности для критических заданий высшего приоритета), установлен мыслеблок («упавший» доли мгновения назад), затем заработало само «Колесо Фортуны», раскручивая гудящий энергией центральный маховик с «объектом заброски», – давший прозвище этой установке. Всего этого я не видел, но сейчас представлял в мельчайших деталях на всех привычных уровнях восприятия, словно наблюдал за собственной заброской вместе с координатором и персоналом «Колеса Фортуны», находясь при этом в стандартном драконьем облике.

В этот раз «Колесо Фортуны» использовали потому, что была необходима максимальная полнота и скрытность внедрения, хотя сложностей, связанных с рождением (как при заброске на Рари не было). Моя сущность заняла свое же место в тот момент, когда ее более ранний вариант был «выдернут» из того мира и времени вспомогательной магией Ключа. Затем я просто спал до рассвета, не видя никаких снов, и проснулся, не помня ничего о прежней жизни.

Все, что было со мной потом вспоминать не хотелось вовсе, хотя это была просто жизнь, – настолько хорошая, насколько она могла быть в том мире и времени с учетом моего прошлого, прожитого к тому моменту – которая оборвалась совсем недавно на забитой машинами развязке: точно в назначенный момент времени и в точке, определенной аналитиками СКМ. В этом смысле свою задачу я уже выполнил, – в моем понимании та жизнь, которой мне пришлось жить много лет, дожидаясь этого момента (и не подозревая об этом), – была вполне достаточной платой за разрыв опасной вероятностной цепочки. Но то, что случилось потом было не менее важно, сейчас я осознавал это с полной ясностью, ощущая то окружение, в котором оказался по воле неведомо кого. Для того мира, где я жил, я был мертв, – окончательно и бесповоротно. И это было к лучшему для тех, кто был небезразличен мне там. Сейчас, используя возможности исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом, возможности цербус-формы посоха, привычные знания, опыт и навыки, я мог мгновенно обосновать это с точки зрения чистой логики так, что придраться было просто не к чему. Что я и сделал, затем приказав себе забыть об этом, и магия даосского плетения не воспротивилась этому, – ведь я не пытался уничтожить воспоминания, а лишь привычно отодвинул их в дальнюю область памяти, где сохранял все то, о чем не хотелось помнить, – таким образом субъективно освободившись от них (но не теряя полученный опыт, который, – при всей своей тягостности и мрачности, – в силу необычности в сравнении со всем остальным, мог пригодиться в самой неожиданной ситуации).

На все это мне понадобились ничтожные доли мгновения в реальном времени, хотя я не спешил, анализируя факты и рассматривая свою прежнюю жизнь с той точки зрения, которая была для меня единственной в течение многих лет и оставалась таковой менее секунды назад. Пожалуй, то, что я осознал, принять было куда сложнее, чем то, что произошло со мной после катастрофы в такси на забитой машинами развязке.

Справившись с этим, я выставил мыслеблок (на сей раз в разуме исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом, где его невозможно было обнаружить) и утратил связь с прежней жизнью, воспринимая лишь то, что окружало меня в тот момент, с точки зрения той своей жизни, о которой при этом помнил. Тяжесть амулета на шее перестала казаться странной, словно я носил его не снимая значительную часть своей жизни. Вскоре я позабыл о нем вовсе и мое сознание (и разум) вернулись в прежнее состояние, прерванное чем-то, что началось и кончилось столь быстро, что измерить этот промежуток времени обычными средствами было совершенно невозможно, – что-то, о чем я тоже забыл.

Не смотря на то, что я внимательно наблюдал за неподвижной молочно-белой пеленой, тот, кого я ждал, появился все-таки внезапно. Высокая фигура вдруг просто возникла из тумана прямо передо мной. Мгновение она казалась призрачной на фоне неподвижного тумана, но тут же обрела объем и материальность, то ли шагнув, то ли выплыв вперед.

Увидев своего неожиданного гостя, или вернее хозяина (учитывая обстоятельства), я мельком подумал о том, что мое ожидание на самом деле вовсе не было долгим, -- у меня не успели устать ноги, хотя стоять мне весьма непросто даже опираясь на костыли, -- но эта мысль тут же исчезла: я принялся внимательно разглядывать того, кто стоял передо мной, даже не пытаясь скрыть любопытства.

Если судить по облику и моим интуитивным ощущениям, -- это безусловно был маг, причем маг сильный и опытный, абсолютно уверенный в себе. Пожалуй, его облик даже слишком соответствовал каноническому образу мага из сказок и фентези моего мира, но, учитывая обстоятельства и реакцию моей интуиции (которой сейчас я склонен был доверять больше, чем когда либо), я сразу пришел к выводу, что мой наниматель (сейчас я уже не сомневался, что понадобился ему как наемник для выполнения какой-то задачи) сейчас в своем истинном облике, -- просто сказки и легенды моего мира (из которых затем возник жанр фентези) сохранили о настоящих магах моего мира (которые когда-то, видимо, были и там) гораздо более точную информацию, чем принято было считать.

Больше всего этот маг был похож на Гендальфа Серого из «Властелина Колец»: высокая (явно больше двух метров) худая фигура (при этом жилистая и крепкая, словно корень старого дуба) в свободной серой хламиде-мантии с широкими свободными рукавами, широкие плечи укрыты длинным плащом из такой же серой ткани (довольно толстой, но даже на вид очень легкой, мягкой, и чрезвычайно прочной); на талии мантия перехвачена широким кожаным поясом с массивной металлической пряжкой, на поясе несколько больших кожаных кошелей и широкий, средней длины кинжал с металлической рукоятью в простых, без украшений, ножнах из того же металла; седые, чуть волнистые волосы свободно спадают на плечи из под серой шляпы с довольно широкими полями (высокая островерхая тулья чуть загнута назад ближе к концу); худое, загорелое лицо, изборожденное глубокими морщинами; внимательные серые глаза под кустистыми седыми бровями (взгляд ясный, внимательный и цепкий). Даже трубка в левой руке была почти такой, как у Гендальфа (внимательно глядя на меня, маг спокойно посасывал длинный мундштук, выпуская дым через ноздри).

Вот только посох, на который он привычно опирался левой рукой (впрочем, явно не ради опоры) был совершенно иным, -- пожалуй, так мог бы выглядеть посох Гендальфа, если бы, став верховным магом, он сам изготовил бы его для себя, а не получил готовым, как часть (или следствие) своего нового статуса: гладкое, довольно толстое древко из темного дерева (явно без краски и лака, но и без рисунка волокон видимого на поверхности), нижний конец окован металлом (похожим на полированную сталь), на верхнем конце в затейливой сетке из того же метала закреплен прозрачный шар размером с кулак (возможно из хрусталя, или стекла высочайшего качества), вызывающий ощущение не хрупкости, -- а напротив, невероятной прочности; на древке заметны какие-то знаки, вырезанные в темном дереве.

Но еще больше от канонического образа отличались взгляд и выражение лица мага. Взгляд Гендальфа, не смотря на его силу и проницательность почти всегда был мягким и веселым (он умел радоваться, несмотря на трудную и очень долгую жизнь), а лицо, -- волевое и жесткое, -- одновременно было мягким, губы умели улыбаться, не смотря на горькие складки от бед пережитых самим магом и тех, которым он был свидетелем. Гендальф всегда был спокоен, но не стремился показать свою силу, скорее скрывая ее.

У этого мага, и взгляд, и выражение лица напротив были надменными (пожалуй, в них даже была привычная самоуверенность), вся его фигура и поза (вроде бы просто уверенная и спокойная) выражали превосходство и презрение к окружающим, -- привычку повелевать, ожидая безусловного подчинения. Тем не менее, его вполне можно было назвать «давно потерянным братом Гендальфа», как говорилось в том прочитанном мной рассказе, о котором я вспомнил сразу, осознав ситуацию, в которой вдруг оказался.

Пожалуй, именно это сходство стоящего передо мной «персонажа» и обстоятельств, при которых мы встретились, с тем рассказом придало мне уверенности в благоприятном развитии событий, позволив чувствовать себя спокойно и даже весело, не смотря на то, что я вполне сознавал, -- этот маг в любой момент может сделать со мной что угодно (при этом где-то на тонкой грани памяти и сознания, доступной только моему разуму, была уверенность, что с этим не все так просто). Тем не менее, я был уверен (гораздо больше, чем до его появления), что зачем-то нужен ему, и ссориться со мной без крайней необходимости он не станет, потому, что, не смотря на все его могущество, ему зачем-то нужно было мое добровольное сотрудничество. Его взгляд и выражение лица ясно говорили о том, что он никогда не стал бы встречать меня так, как встретил, если бы мог принудить сделать то, что было ему нужно.

Чуть оттолкнувшись от багажника машины я встал ровно и молча шагнул на встречу магу, наблюдая за его реакцией. Он удивленно приподнял бровь, -- его явно удивила моя спокойная реакция на его появление,-- потом, увидев мои неуклюжие движения, он чуть заметно кивнул головой (видимо, своим мыслям), отпустил трубку, продолжая держать ее во рту, и сделал какой-то плавный то ли жест, то ли знак правой рукой. Одновременно его губы зашевелились, но я не услышал слов.

Как только отзвучали эти слова, я почувствовал, что мои ноги расслабились, тело само собой выпрямилось, -- а главное, я вдруг ощутил его намного полнее, чем когда-либо. Прислушавшись к своим ощущениям (казавшимся мне невероятными, хотя я отлично понимал, что это всего лишь ощущения здорового тела с теми физическими кондициями, какими они были у меня), я без колебаний выпустил костыли, позволив им упасть на асфальт, и сделал еще несколько шагов навстречу магу уже без их помощи, -- легко и свободно (правда корсет под одеждой теперь мешал движениям куда больше, чем раньше, когда был нужен, но сейчас мне было все равно), -- потом, остановившись, поклонился и, вновь выпрямившись и уверенно расправив плечи, произнес, продолжая наблюдать за реакцией мага (не сомневаясь, что он поймет мои слова сказанные на любом языке): «Приветствую, маг, и благодарю. Ваше искусство столь просто избавило меня от многих досадных неудобств, отравлявших всю мою предыдущую жизнь. Теперь я действительно рад, что не погиб в том печальном происшествии на дороге, а оказался здесь. Полагаю, я зачем-то нужен Вам, раз Вы тратили Ваше время и магию на мой перенос сюда. Я готов выслушать Вас и помочь, при условии, если это будет в моих силах и не противоречит понятиям чести. Я всего лишь простолюдин, но у меня есть свои принципы, которыми я не хочу поступаться. Впрочем, Вы наверняка прекрасно изучили меня и знаете о них возможно даже лучше меня», -- я вновь слегка поклонился и выжидательно посмотрел на мага, позволив себе легкую улыбку.

Маг снова удивленно приподнял бровь. На мгновение выражение его лица из надменного стало озадаченным, -- он конечно понял меня, но явно не рассчитывал услышать нечто подобное, -- впрочем, через мгновение оно стало надменно-удовлетворенным (он явно решил, что со мной будет легко договориться, а затем, естественно счел это не везением, а следствием собственной мудрости, мастерства, могущества и так далее). Пыхнув ароматным дымом из трубки, которую вновь привычно поддерживал правой рукой, он благосклонно кивнул и произнес глубоким, хорошо поставленным голосом столь же надменным и выдающим привычку повелевать, как и весь его облик (при это обладающим глубиной, и огромной силой): «Все это пустяки, юноша. Это заклинание нужно лишь для того, чтобы ты мог без помех последовать за мной, и как свойственно простой магии его можно развеять так же легко, как оно было наложено, если маг достаточно силен», -- тут он самодовольно улыбнулся, явно давая понять, что магов, которые достаточно сильны для этого, в его мире очень немного, -- «В моем замке тебя ждет настоящее перевоплощение, которое невозможно будет снять, или отменить.», -- продолжил он, подтвердив мои мысли, -- «Раз ты настолько хорошо понимаешь положение вещей, -- никогда бы не подумал, что вымышленные истории о магии и магах могу стать основой правильных рассуждений, --», -- последние слова маг произнес задумчиво и тихо, словно бы про себя, но я все таки их расслышал, -- «то нам не зачем терять время, просто следуй за мной».

Кивнув своим словам маг развернулся, -- резко и в то же время величественно , -- явно отработанным движением, заставив красиво взметнуться серый плащ за плечами, и шагнул в молочно-белый туман, напоследок звонко пристукнув об асфальт стальным наконечником посоха (подошвы сапог, выглядывающих из под мантии, были кожаными и напротив глушили шаги). Я без колебаний шагнул следом, отстав на пару шагов. Неподвижный белый туман на мгновение скрыл все вокруг, а затем мы оказались в реальном мире, -- не нужно было быть магом, чтобы отличить реальный мир (пусть и другой) от копии дорожной развязки, созданной с помощью магии: здесь было множество звуков и запахов, живой солнечный свет и мягкий прохладный ветер.

Мы оказались на круглой каменной площадке (точнее плите с выбитым на ней сложным узором и какими-то знаками) лежащей в изумрудно зеленой траве, расцвеченной яркими цветами. От площадки, слегка извиваясь, убегала довольно широкая дорожка из грубо отесанных квадратных плит серого камня. По ней я и зашагал вслед за магом, оглядываясь по сторонам, -- благо теперь мне не нужно было прилагать усилий, чтобы быстро идти вперед, тело действовало само по себе (как у всякого здорового человека).

Вокруг раскинулась удивительной красоты долина, окруженная высокими горами с острыми, сверкающими льдом вершинами, окутанными туманной дымкой, -- до них отсюда (почти из центра долины) явно было очень далеко. Насколько хватало глаз ее покрывал изумрудно зеленый ковер высокой сочной травы расцвеченной яркими цветами, колышущийся под легким ветерком. Трава буквально сверкала в теплых лучах желтого солнца, -- судя по всему, было лето и почти полдень (солнце --, такое же, как в моем мире,-- почти подобралось к зениту). Вдали шумел зелеными кронами лес (по-моему, смешанный, но в основном дубовый), искрились под солнечными лучами несколько небольших озер и бегущая через долину неширокая прозрачная речка. Над травой порхали бабочки и стрекозы, в синем небе с легкими белыми облаками радостно заливался жаворонок, другая птичья мелочь мелькала в воздухе ярким оперением; выписывая стремительные фигуры высшего пилотажа, охотились за насекомыми ласточки и стрижи.

Впрочем, далеко не все здесь походило на природу моего родного мира. Я видел множество птиц, которых там просто не могло быть (тем более, что часть из них сопровождали в полете шлейфы разноцветных искр, радужное свечение и другие малопонятные, но очень красивые явления). У реки я заметил небольшой табун очень красивых лошадей, пожалуй всех возможных расцветок, и ни чуть не удивился, увидев рядом с ними единорога с белоснежной шкурой, буквально сверкающей на солнце, такой же гривой и хвостом (длинными и невероятно легкими, судя по тому, как их пряди летели по ветру) и длинным, тоже белоснежным, витым рогом в середине лба, -- тонким и очень острым. Потом я заметил вдали группу (или тоже табун) кентавров. Вначале мне показалось, что они просто мчатся вперед по сочной зеленой траве, наслаждаясь своей силой и скоростью, и время от времени резко меняя общее направление движения, но потом я разглядел, что все они вооружены длинными тяжелыми копьями и явно отрабатывают групповые маневры и приемы атаки. Несколько раз нас накрывала тень и задрав голову я видел то парящего высоко в небе дракона, то грифона (летевшего значительно ниже), то гигантскую птицу (в которой по оперению, сверкавшему всеми цветами пламени, заподозрил взрослого феникса), а один раз на фоне солнца я увидел прекрасную белую кобылицу, словно скачущую в воздухе легким стремительным галопом по невидимой глазу дороге, хотя дорога была ей не нужна, -- по воздуху ее несли два огромных белых крыла, делающих мощные ритмичные взмахи. Хвост у этой красавицы был обычный, -- из конского волоса, -- но это не помешало ей, явно пользуясь им для разворота, заложить изящный вираж и приземлиться в сочной траве, сразу сложив свои великолепные крылья по бокам туловища она пробежала еще несколько метров, гася скорость, а потом опустила голову и стала спокойно пастись.

Впрочем, все эти (и многие другие красоты долины, которые не смог рассмотреть достаточно хорошо, или просто не сумел понять) я видел только мельком, идя по дорожке вслед за магом, шагавшим настолько стремительно, что мне с трудом удавалось поспеть за ним, не переходя на бег. При этом он все время говорил, рассказывая о своей прекрасной долине, где его могущество неизмеримо и потому он дал здесь приют множеству разумных (и не только разумных существ), гонимых злом этого мира, дал бескорыстно защищая их, но в последствии, уступив их просьбам начал создавать из них свою армию, чтобы в последствии сокрушить черных магов и бесчестных властителей (часто предстающих в одном лице) и злые силы, которым те служат, угнетая многие народы и земли.

В том, что армия действительно готовилась (причем с размахом и весьма активно) я смог убедиться, как только дорожка от «малого места силы» (так маг назвал ту каменную площадку, где мы появились) привела нас к замку, стоящему в центре долины. Он был огромен и неприступен, но в то же время, -- из-за сложной, удивительно изящной архитектуры, огромной высоты и белоснежного камня, из которого был построен, -- казался воздушным, невесомым. В его облицованных мрамором залах и коридорах, через которые я шагал вслед за магом, разнообразных магических существ, -- среди которых я без всякого удивления узнавал вполне соответствующих фентезийным описаням эльфов (я видел как минимум светлых, темных, и лунных), дриад (еще более разнообразных, чем эльфы), гномов, дварфов, миниатюрных фей с крылышками; но большинство были мне незнакомы, -- было значительно больше, чем в долине. Людей здесь тоже хватало: явно принадлежащие разным народам и землям (от европейцев и китайцев, до могучих скандинавов и негров), они столь же недвусмысленно делились на две основных категории, -- магов (или шаманов, колдунов и прочих заклинателей в зависимости от рода и племени) и воинов (которых было значительно больше), вооруженных самым разнообразны (подчас совершенно невероятным образом). Вся эта разношерстная компания (которую маг охарактеризовал как «будущую армию угнетенных и наемников вроде меня», -- тем самым подтвердив мои интуитивные выводы) выказывала хозяину долины и замка абсолютное почтение при встрече и готовность выполнить буквально любой приказ. А в больших залах, отведенных для этой цели, и на внутренних дворах и площадках вокруг замка (по которым маг провел меня то ли просто чтобы показать и похвастаться, то ли еще по каким-то непонятным для меня причинам) все они усиленно тренировались, отрабатывая совместные боевые действия в самых разнообразных условиях. Все это маг активно комментировал на ходу, -- продолжая при этом шагать столь же стремительно (то ли действительно спешил, то ли стремился показать всем свою невероятную занятость и незаменимость в деле спасения мира), -- объясняя возможности того, или иного отряда. Примерно прикинув численность тех кого видел и их возможности (по словам мага) я мысленно задался вопросом, не собирается ли он сам с этой армией (которую продолжал активно вербовать и увеличивать) захватить весь этот мир (а за одно и парочку соседних), но вскоре отбросил эту мысль: во всех и во всем, что я видел здесь было много света, красоты и добра, но не было зла и тьмы; да и в самом маге были (помимо положительных качеств) надменность и самомнение, но не было зла и жестокости, было желание повелевать, но не обращать в рабство, -- иначе ему не кланялись бы единороги, дриады, эльфы и другие подобные им магические существа.

Наконец наше стремительное путешествие по замку закончилось в главной лаборатории мага (по его же собственным словам), которая опять таки вполне соответствовала ожиданиям любителя фентези моего мира, хотя ни оценить, ни тем более понять увиденное у меня не было не времени, ни возможности, -- маг сразу провел меня к центру просторного зала, где на каменном полу алой краской была вычерчена перевернутая пентаграмма в круге, в треугольниках которой были тщательно выписаны какие-то сложные символы.

Тут я понял, что маг действительно очень спешит (хотя и не понял почему, -- у меня сложилось впечатление, что ему просто хочется поскорее осуществить задуманное и взяться осуществлять другую свою задумку, которых у него было множество). Тем не менее, он снизошел до объяснений.

Во-первых, заметив с каким интересом я рассматриваю алые линии пентаграммы, он пояснил, что это не кровь (хотя «невежды в демонологии пользуются именно ею»), а специальная (очень сложная в изготовлении) краска, придающая пентаграмме силу многократно большую в сравнении с классической – кровавой, даже начертанной кровью множества жертв. Эта краска была одним из множества изобретений мага. В частности, с ее помощью он надеялся заложить основы «светлой демонологии», заставив самых сильных и злобных демонов служить себе, не прибегая при этом к черной магии. Идея мне в общем понравилась, что я вежливо и сообщил магу (явно сильно польстив этим его самолюбию), правда несколько смущал тот факт, что по замыслу мага я должен был стать частью его первого опыта в «светлой демонологии».

Во-вторых, он пояснил, зачем я ему понадобился. По его словам выходило, что я действительно на удивление точно представлял себе ситуацию еще в момент нашей встречи. Магу нужен был агент для выполнения различных заданий в этом мире, -- агент гораздо более сильный, чем те маги и воины, которых он собрал в своей долине, а главное более необычный, -- поэтому он решил «выдернуть» в момент гибели жителя другого мира (похожего на этот, но в то же время радикально отличного от него), -- обладающего подходящими его целям моральными принципами, а главное развитым воображением (остальное значения не имело). Исходил он из того, что если человек, обладающий умом и фантазией вообразит себя таким, каким ему хочется быть, -- то, став таким, он будет куда сильнее тех кто совершенствовался в боевом или магическом искусстве, скованный рамками реальности. Маг же нашел способ воплотить такую мечту, причем, не с помощью тех разновидностей магии, которые можно отменить, или рассеять: он собирался вызвать демона и приказать ему воплотить мечту человека, помещенного в пентаграмму вызова, -- в принципе, я догадался об этом гораздо раньше, чем маг дошел до этого момента в объяснениях. Гораздо важнее было другое, -- при таком подходе маг не мог навязать изменяемому таким способом что-либо конкретное, -- мечта должна быть его собственной.

Уяснив это, я окончательно успокоился. Меня уже не волновало, что маг наверняка захочет манипулировать мной, «советуя» (в ультимативной форме) что и как я должен делать «во имя торжества добра и справедливости» (естественно, в его понимании), -- моя мечта, взлелеянная годами жизни, какой я никому не пожелаю, и умозрительных размышлений об изменении самого себя с помощью и магии, и технологий (в конце концов, соединившихся в один гармоничный образ), которые помогали мне не сойти с ума; была такова, что если она будет реализована, все остальное для меня не будет иметь значения (я буду абсолютно свободен, в собственном понимании, и изменить это будет не под силу никогда и ничему).

Предстоящая встреча с демоном тоже не слишком тревожила. Маг был уверен, что демон выполнит его приказ, а я был уверен в силе мага. В этой долине и в замке (а особенно здесь, в лаборатории) она ощущалась во всем. Это было интуитивное понимание, не требующее знаний, и за время нашей прогулки от малого места силы (быть может за тем и затеянной магом) я проникся им вполне достаточно, чтобы рискнуть. Тем более, что выбора у меня не было (жить даже в здоровом теле, в этой прекрасной долине, но, отказавшись от возможности осуществить мечту, я бы не смог) да я и не хотел его.

Это была не отвага, или глупость, а только лишь понимание. Так я и сказал магу. Он удовлетворенно кивнул, затем велел мне встать напротив него по другую сторону пентаграммы лицом к нему и быть готовым по его знаку ступить в пентаграмму. Когда я занял свое место он на удивление мягко, даже сочувственно, улыбнулся и негромко, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе самому, произнес: «Скоро ты станешь могучим воином и забудешь о своем жалком теле и прежней жизни полной невзгод», -- я тоже улыбнулся (вкладывая в эту улыбку всю благодарность, которую испытывал к нему) и молча кивнул. Я прекрасно понимал, что, в его представлении, прожив жизнь калекой, я должен мечтать, прежде всего, о силе и ловкости, о мастерстве воина, использующем то и другое и дающем ощущение уверенности, возможность постоять за себя. Я, пожалуй, даже примерно представлял, что он ожидает увидеть по окончании ритуала (и собирался оправдать это ожидание, но по своему, воплотив прежде собственную мечту), -- то, о чем я мечтал в действительности, он не мог представить себе при всем блестящем уме, мудрости и мастерстве мага: для этого нужно было прожить мою жизнь, в моем теле, в моем мире и времени.

Главное было в том, что маг правильно понял мои чувства, которые были искренни, -- ведь моя мечта никак не мешала его планам. Вкинув руки, он начал читать заклинания. Грозный и повелительный речитатив был мне совершенно непонятен (хотя обращенные ко мне слова мага я понимал без труда), но даже так он подавлял, заставляя подчиниться непонятно чему. Тем не менее в нем не было тьмы и зла, к которому по сути взывал маг, -- ведь он вызывал демона (причем, самого злобного и могущественного из тех о которых знал, -- он сам сказал мне об этом), -- как такое противоречие в природе и цели заклинания было возможно, я не понимал, но искренне восхищался мастерством мага, от которого сейчас зависело для меня абсолютно все.

Заклинание было длинным. Голос мага то взмывал к высокому потолку лабораторного зала, то опускался до шепота. Затем руки и посох начали плести в такт словам сложные узоры, и это с каждой минутой требовало от него все большего напряжения и воли, и физических сил. Я видел, как посох мага в очередном движении с трудом преодолевает сопротивление словно загустевшего воздуха, как напряглись мышцы на жилистых руках мага, сжимающих посох. Казалось, еще мгновение и он отступит, не выдержав борьбы, и тогда незавершенное заклятье ударит по нему, уничтожит, возможно, вместе с замком, или со всей долиной. Но вот пентаграмма ярко вспыхнула алым. Под сводом зала пронесся стон, полный бессильной злобы и одновременно мощи, столь же бесконечно огромной, как эта злоба ее обладателя.

Над центром пентаграммы возник толи сгусток абсолютной тьмы, то ли провал в эту абсолютную тьму. Затем возникли два огромных глаза, смотрящих из этой тьмы, горящих слепящим зеленым огнем. В них пылал абсолютно чуждый, нечеловеческий разум, основа которого, -- жестокость и злоба, столь же беспредельные, как знания и понимание, доступные этому разуму в силу его природы. Я не мог знать этого, но чувствовал, и этим ощущениям я сейчас доверял куда больше, чем самому подробному знанию.

Темная сущность метнулась к магу, но полупрозрачный барьер взметнувшийся к потолку от алого круга на полу, вновь отбросил ее в центр пентаграммы. Демон не стал выть и метаться, пытаясь пробить барьер. Он мгновенно понял, с чем столкнулся, понял, что не может противостоять этой магии, и неподвижно замер в центре пентаграммы, с ненавистью глядя на мага из той тьмы, частью которой был. Вряд ли я смог бы долго выдержать взгляд демона даже сквозь защитный барьер, но демон не смотрел на меня, он смотрел только на мага, стоящего напротив, и я видел, что даже ему непросто выдержать этот взгляд.

«Чего ты хочешь от меня, маг?», -- прогремел под сводом зала голос демона, и от одного его звука меня словно сковал лютый холод. А что со мной стало бы, если бы говорящий эти слова демон не был скован изощренной и могучей магией, -- мелькнула безрадостная мысль. К счастью, отвечать демону нужно было сейчас не мне. Ему ответил маг, и мощи в его словах было, пожалуй, не меньше, чем в голосе демона, не было только демонической злобы и беспричинной, абсолютной жестокости.

«Слушай и повинуйся, демон. В сознании человека, что вступит сейчас в пентаграмму, ты найдешь образ того, кем он желает быть и изменишь его природу согласно его желанию так, как он пожелает. Ты не исказишь и не изменишь приказ, который сейчас услышал и сделаешь только то, что было тебе приказано, ничего более не затронув и не изменив в природе, либо сути измененного. Ты вернешь измененного в пентаграмму, которой сейчас подчинен, а затем вернешься туда, откуда был вызван, и вернешься к тому, что делал прежде, чем я вызвал тебя сюда. Больше ты не сделаешь ничего и вся твоя мощь не в силах изменить это», -- маг говорил спокойно и властно. В его голосе и в словах не было торжества, лишь сознание права повелевать, -- непреложного и абсолютного, -- и сознание превосходства над существом что само по себе неизмеримо сильнее его и столь же бесконечно опасно. В этот момент я осознал, что надменность мага, его гордыня, были, пожалуй, лишь следствием его мастерства и силы, а может быт, -- их необходимым условием. Во всяком случае, я был по прежнему готов доверить ему не только свою жизнь, но и существование вообще.

В полной неподвижности выслушав приказ мага, демон мгновенно развернулся ко мне. От эго взгляда я едва не потерял сознание. Только понимание того, зачем все это нужно лично мне, помогло мне выдержать его. «Иди сюда, человечек», -- прошипел демон. Магия пентаграммы не давала ему подчинить меня своей воле, но противиться ей мне все равно было бы сложно, ведь я не был ни магом с тренированной волей, ни монахом с столь же крепкой верой, ни паладином, закалившим и волю и веру в противостоянии с силами зла и тьмы. К счастью, мне и не нужно было бороться. Напротив, мне нужно было шагнуть не только в пентаграмму, но и во тьму, из которой на меня смотрел демон. Маг подробно объяснив мне это, предупредив, что магия пентаграммы даже там не позволит демону ни подчинить меня, ни как-то иначе навредить мне. Медлить было нельзя, да я и не хотел этого.

В один шаг я преодолел расстояние до пентаграммы, без особого труда продавил всем телом упругое сопротивление полупрозрачного магического барьера, и, прежде, чем присутствие могучего демона навалилось на меня всей мощью уже внутри защитного круга, вновь шагнул вперед, навстречу зеленым глазам, глядящим из абсолютной тьмы. В следующее мгновение, я оказался в этой самой тьме. Тьма и холод, -- столь же абсолютный, как эта тьма, -- и зеленые глаза демона, глядящие на меня с ненавистью, злобой и презрением.

Больше здесь не было ничего. Меня самого тоже не было, остались только мой разум и воля. Я понял это мгновенно, поэтому ощутив абсолютный холод, охвативший меня, я не испугался его, -- здесь я был бестелесен и холод (даже абсолютный) мне ничем не грозил, а перенести его было лишь испытанием воли: вопросом желания, или нежелания принимать ощущение холода. Я не желал воспринимать его, и он стал для меня безразличен. Я вдруг осознал, что чувствую себя здесь на удивление комфортно: холод мне не мешал, к бестелесному существованию я стремился изрядную часть своей жизни и сейчас получил его. Конечно бесконечное существование во тьме, лишенное каких либо событий быстро стало бы для меня проблемой, но сейчас я не смотрел во тьму, -- передо мной были зеленые глаза демона, не отпускающие мой взгляд (что в данном случае вполне устраивало меня), -- у меня была цель и я знал, что мое пребывание здесь будет конечным. От этого мне стало совсем комфортно в этом, казалось бы, совсем не подходящем для такого состояния месте.

Демон тоже почувствовал это, и мне показалось, что это его смутило. Подобной реакции он явно не ожидал. Тем не менее, его шипящий голос зазвучал вкрадчиво и уверенно: «Кем ты хочешь стать, человечек, что привлекает тебя больше всего?», -- демон, казалось, предвкушал мои метания в попытке понять себя, ответить на этот вопрос. Пожалуй, я был не первый, кому он задавал его примерно в таких же условиях и демон уже готов был насладиться моим смятением, способным быстро перейти в отчаяние даже без его вкрадчивых слов, а молчать он не собирался.

«Наверное ты хочешь быть рыцарем, самым сильным и ловким из всех, -- ведь ты прожил всю жизнь калекой, -- и, вдобавок, лучшим бойцом, чтобы перестать быть беспомощным, чтобы боялся не ты, а тебя», -- демон смолк, ожидая моей реакции. Он знал, что его слова находят отклик в моей душе (хоть и не тот, которого он ждал), но я молчал.

«Или ты хочешь стать магом, владеть мощью которую дает разум, познать себя и окружающий мир, научиться повелевать силой разума и силой стихий, и многим, многим другим. Стать таким, как тот чванливый старик, который вызвал меня, только много, много сильнее и как можно больше узнать, узнать все, что ты сможешь использовать потому что знаешь и умеешь», -- голос демона опять смолк. Я тоже молчал, дожидаясь, пока он заговорит снова.

Теперь демон молчал уже дольше, не понимая, почему молчу я, -- затем заговорил снова, на сей раз об облике дракона, о мощи естественной магии, которая недоступна магам; о свободе и радости полета. Я мысленно улыбнулся: демон постепенно подбирался к моей мечте (такой, какой она стала), улавливая в моей памяти те части из которых она сложилась, постепенно изменяясь с годами, но уловить всю картину целиком он не мог. Вернее мог и наверняка все понял еще в тот момент, когда я вступил в пентаграмму, потому и пытался сейчас выдать часть моей мечты как целое, заставив принять ее такой, чтобы потом сполна насладиться моим разочарованием и отчаянием, когда я пойму ошибку, но я молчал.

Я слишком хорошо знал, что мне нужно, как и то, что меньшее не имеет смысла, -- слишком дорогой ценой досталось мне это знание (или, скорее, понимание, ведь в нем было много такого, что я понимал, но никак не мог знать), чтобы забыть об этом сейчас. И с каждой новой попыткой предложить мне что-то свое демон терял уверенность, постепенно приходя в отчаяние. Мы словно поменялись ролями, ведь чары мага, которого он так презирал, не позволяли демону ни подчинить меня своей воле, ни сделать что-либо со мной помимо моей собственной воли.

Наконец ощутив, что демон желает уже не столько обмануть меня, насладиться моей ошибкой, -- сколько избавится от меня, пусть даже выполнив волю призвавшего его мага, -- я заговорил, спокойно и размеренно, как делал это маг, отдавая свой приказ демону. Я не стал говорить «слушай и повинуйся», -- эти слова были уже сказаны магом и подчинили демона, -- я просто обратился к нему, но сказал совсем не то, что собирался сказать, потому что в этот момент (реагируя на состояние моего человеческого мозга, разума и сознания) исчез ментальный блок в памяти исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом и я вновь получил возможность мыслить используя все ее возможности и ресурсы других «средств усиления». Привычно сместив мышление таким образом, что в человеческом разуме (открытом демону) не возникло ни одной новой мысли, или чувства, я мысленно улыбнулся. Демон, вызванный магом, был действительно очень силен, но он даже не подозревал не только о магическом канале связи моего разума с Посохом Любой Формы, но и о прочих средствах усиления, скрытых лишь Мантией Метаморфа (пассивная защита которой, теоретически, была куда слабее).

Одновременно я осознал, что от демона мне ничего не нужно, – ведь свою мечту я уже осуществил и произошло это очень давно (по моему субъективному времени), причем осуществил ее так, как мне хотелось больше всего (и как хотел этого создатель Изумрудного Ключа Бессмертия Духа, создавая это заклинание), – нужно лишь, чтобы он не видел как я изменю свой облик с помощью магии заклинаний, давным-давно сформированных в моем разуме магией Ключа. В остальном я собирался поступить так же, как мгновение назад, когда мог руководствоваться лишь своей давней мечтой. Только сейчас я понял смысл того, что обнаружили (но не смогли объяснить) аналитики ДМВ: почему, возвращаясь в тот мир и время, где я родился впервые, мне пришлось полностью отказаться от связи с жизнью прожитой за его пределами (хотя я вполне мог скрыть и Посох Любой Формы и прочие средства усиления примерно так, как они скрыты сейчас и мыслить точно так же как сейчас, воспринимая происходящее в моем человеческом мозге и теле лишь частью разума в состоянии расширенного сознания, – что, при прочих равных условиях сделало бы остаток моей жизни в том мире более чем комфортным), почему я должен был страдать от безысходности, от отсутствия малейшей надежды и несбыточности своей мечты, – благодаря этому я взлелеял ее в полной мере и сейчас (отрешившись в нужный момент от большей части своих воспоминай) мог действовать лишь на основании этого мрачного опыта, не искаженного чем бы то ни было (точно так же, как если бы мне действительно лишь предстояло сейчас услышать заклинание Ключа, найденное для меня демоном).

Анализируя то, что успел увидеть и услышать в этом мире, с точки зрения агента-наблюдателя СКМ, я мгновенно пришел к выводу, что критическая точка (а может и не одна) связанная если не с той опасной цепью событий, которую прервала моя почти состоявшаяся смерть в дорожной аварии, то с другими не менее опасными (но скорее всего и с первой цепочкой тоже, потому, что петля причино-следственной связи вокруг разрыва вероятности первого рода в мире, из которого выдернул меня маг, могла и должна была замкнуться только сейчас и здесь) находится именно в этом мире. Во-первых, он, судя по всему, был огромен и так или иначе пересекался с многими соседними мирами. Во-вторых, маг, засевший в этой долине, набрал действительно огромную силу (даже если анализировать только то, что успел рассказать мне он сам и то, что я видел в замке и главной лаборатории) и она продолжала расти, но его противники (опять же, судя по словам мага, – вполне достойным доверия, – если анализировать их должным образом) невероятно многочисленные, разнообразные и еще более мерзопакостные, обладали такой совокупной силой, что сейчас маг не мог даже думать о прямом противостоянии с ними.

При иных обстоятельствах я бы немедленно связался с Корпусом, доложив ситуацию и запросив инструкций и подкрепление: при плохом развитии событий ситуация в этом мире могла спровоцировать нечто вроде цепной реакции, круша уже реализованные события и вероятности, превращая их в полный хаос, или в нечто значительно худшее. Но мое задание (по расчетам аналитиков ДМВ) получило не только критический статус и высший приоритет (которые уже оправдались), но и привязку лично ко мне. Согласно общим правилам анализа таких ситуаций это значило, что действуя здесь в одиночку (но в том фактическом статусе, в котором был отправлен на здание) я получу возможность (вероятно неоднократную) критического вмешательства и коррекции хода событий. Из этого выходило, что связываться с Корпусом нельзя без самой крайней нужды. Более того, следует повторить трюк с ментальным блоком в памяти исходной формы и действовать так, словно я ничего не знаю сверх того, что дает Изумрудный Ключ Бессмертия Духа, странствующий среди снов, и того, чему смогу научиться уже в этом мире и времени.

Тем не менее, важность «средств усиления» аналитики ДМВ тоже определили как нельзя более точно. Боевая мощь доспеха Тизаф наверняка будет необходима (хотя пока непонятно где, почему и когда), а стандартный комплект орденского снаряжения (с привычным мне оборудованием и набором инструментов в матрикаторах) при своей компактности даст свободу маневра, совершенно необходимую при подобной неопределенности. Судя по тому, что ни маг, ни демон не обратили внимания на мой амулет, скрыть их в этом мире не составит труда (хватит возможностей Мантии Метаморфа), а просто скрыть сам амулет от лишнего ненужного внимания можно, поступив так, как я собирался, прежде чем упал ментальный блок.

Закончив анализ (в реальном времени занявший ничтожные доли мгновения), я вновь обратился к демону: «мне ничего не нужно. Сейчас я пошлю тебе мысль в которой ты увидишь пространство. Создай его для меня и поддерживай, оставаясь за его пределами, пока я не позову тебя. Затем ты свернешь это пространство и вернешь меня в пентаграмму, в которую ты был призван, после чего забудешь, о чем я тебя просил и что ты для меня сделал. Ты забудешь это навсегда, сколько бы ни существовал. Это все, что мне нужно, демон. По воле призвавшего тебя мага выполни мою волю, и ты снова будешь свободен».

«Но маг велел мне сделать тебя тем, кем ты хочешь быть», -- попытался возразить демон. Я мысленно улыбнулся, не сомневаясь, что он видит эту улыбку: «Сделай так, как я сказал, демон. Остальное я сделаю сам. Мою волю ты уже слышал. Не пытайся смутить меня, просто сделай что тебе сказано, ведь ты не можешь отказать мне сейчас, -- маг подчинил тебя. Я знаю это так же как и ты.»

«А ты необычен, человечек», -- уже тише прошипел демон со странной смесью злобы и уважения: «Я сделаю то, что ты хочешь. По крайней мере, так этот самовлюбленный маг получит больше, чем ожидал, гораздо больше…»

Доступных мне в тот момент возможностей было более чем достаточно, чтобы почувствовать, понять и оценить то, что проделал демон, и убедиться, что ничего лишнего он не пытается сделать. Как только он сделал это, я вместо ледяной тьмы, в которой обитал демон, оказался в ином пространстве, заполненном серым, медленно клубящимся туманом. Этот туман не препятствовал взгляду, но мог служить для него опорой, а его подвижность давала минимально необходимый поток изменений в окружающем пространстве для комфортного существования разума.

Я получил то, что мне нужно, – обособленную микрореальность, максимально комфортную для моей сущности. Проникнуть сюда тем, или иным способом демон не в состоянии (он сделал все именно так, как я приказал ему), но будет поддерживать ее столько, сколько будет нужно мне. Впрочем, локального потока объективного времени в этой микрореальности нет, так что вряд ли пройдет много времени там, где обитает демон.

Энергия необходимая для превращений, которые я собирался проделать здесь, в этом мире серого тумана, у меня уже есть, – в резонаторе-накопителе Посоха Любой Формы ее более чем достаточно. Я собирался сделать так потому, что здесь мне ничего не грозило по определению и я мог спокойно обдумать все, уже используя знания, ставшие частью Изумрудного Ключа Бессмертия Духа, когда-то произнесенного мной (остальные знания, навыки, воспоминания и личный опыт я временно удалил из активной памяти, пользуясь возможностями исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом, – для того, чтобы все было так, как если бы Ключ для меня нашел демон); провести необходимые трансформации, а затем надежно скрыть приобретенные мной возможности, -- для мага я хотел стать тем, кого он хотел увидеть: непобедимым воином, рыцарем готовым внимать его мудрости и странствовать по его миру, выполняя его приказы (если они не будут противоречить природе моей, измененной Ключом, сущности) и задачи агента Корпуса (о чем магу знать необязательно), точнее агента-наблюдателя (в соответствии со своим статусом), – ведь ситуация вряд ли потребует критического вмешательства в обозримом будущем, а наблюдение поможет понять, что именно происходит в этом и в соседних мирах. Правда, сделать это я собирался по-своему, так, чтобы иметь доступ к мощной природной магии и способность менять облик, не прибегая к тем возможностям, знаниям и умения, которые мне нужно скрыть.

Мысленно произнеся часть второго заклинания Изумрудного Ключа, я вновь обрел тело, точнее Рунную Оболочку, которой придал форму, используя первое заклинание Ключа как своеобразный «слепок» этой формы. Гибкая и подвижная, она способна, путем метаморфоз воссоздать собой любой объект, процесс, явление, либо некое их сочетание. Основное свойство высших рун как раз и заключается в том, что любой процесс, объект, или явление можно описать их сочетанием некоторого уровня (первый уровень, -- сочетание рун; второй, -- сочетание сочетаний; и так далее), но рунная оболочка, -- нечто гораздо большее, чем сумма образующих ее сочетаний высших рун: это именно тело (магическая оболочка метаморфа), позволяющее мне оперировать высшими рунами на естественном уровне (так же, как человек движется, действует, дышит, воспринимает мир органами чувств своего биологического тела, не задумываясь о том, как именно это происходит). Рунная оболочка позволяет с той же легкостью воссоздать все что угодно (хотя знания и мастерство тоже необходимы, если задача новая и достаточно сложная), хватило бы магической энергии, чтобы придать существование воссозданному. Впрочем, это тоже не проблема, -- в основе рунной оболочки есть структура, представляющая собой мощный магический накопитель, объем которого постепенно растет по мере увеличения запаса энергии, обладающий к тому же свойствами резонатора, способного усилить поступающий из вне поток энергии тем больше, чем больше энергии содержит резонатор.

Именно в эту структуру я перебросил объем энергии, необходимый для задуманных трансформаций, из аналогичной структуры в Посохе Любой формы, через магический канал, связывающий с ним мою сущность.

Пользуясь доступными знаниями и навыками, я, прежде всего, оценил то, как маг (так и не назвавший мне свое имя) «выдернул» меня из мое мира за мгновение до моей гибели. Даже судя по моим ощущениям в тот момент, лишенным полноценного восприятия магии (которые я, тем не менее, мог сейчас использовать в полной мере, вспоминая мельчайшие подробности обычных ощущений и ту часть восприятия магии, что доступна любому человеку с достаточно развитым разумом, -- в тот момент у меня просто не было знаний, чтобы обратить внимание на все это, а тем более, понять, что я чувствую) и скупым оговоркам мага, -- который отнюдь не пытался что-либо объяснить мне о сути используемой магии (только благодаря знаниям, которые дал мне Ключ я понимал сейчас, о чем именно он говорил), -- выходило, что, «выдернув» меня из моего мира, в нем он оставил лишь точную копию моей физической оболочки. Эти выводы меня успокоили, -- прежде (не имея возможности рассуждать так, как было необходимо, которую создал для себя, оставив в активной памяти лишь определенную часть знаний, навыков и воспоминаний) я опасался, что маг оставил в гибнущей машине мою абсолютную копию, которая обладала разумом и погибла так, как должен был погибнуть я сам. К счастью, маг поступил иначе, -- выбранный им вариант я счел вполне адекватным. Понял я так же и то, что сам я был действительно «выдернут» из своего мира и времени: маг использовал один из способов переноса, а не создал в своем мире копию выбранного им человека, -- чего я тоже сильно опасался (обнаружить, что я лишь копия самого себя, -- причем, не обязательно точная во всем, -- мне совершенно не хотелось).

Получив таким образом ответы на эти, мучившие меня вопросы, и обретя таким образом полную и окончательную уверенность, какой никогда не испытывал прежде (точнее, в тот момент я об этом не помнил), я стал обдумывать тот способ, каким собирался оправдать ожидания спасшего меня мага (соблюдая при этом и личные интересы, -- не в ущерб «нанимателю»), -- обдумывать теперь уже детально (сосредоточившись только на этом), как вполне реальную (и осуществимую) задачу, в полной мере используя доступные знания, большую часть которых, решив задачу, предстояло скрыть (вновь сделав их временно недоступными даже для самого себя) прежде, чем покинуть этот мир серого тумана, где я ощущал себя столь уверенно и спокойно.

Вновь пришлось использовать свои воспоминания о том мире, куда меня вытащил маг, выискивать мельчайшие детали, собирая информацию о тех единорогах, кентаврах и драконах (помимо пролетевшего в небе, я видел еще нескольких на земле; и единорогов мы встретили тоже нескольких, -- тот, у ручья, был первым), которых видел во время нашей стремительной «прогулки» к замку, а затем к лаборатории мага. Кроме того, меня интересовали так же мои впечатления (не замеченные и не понятые тогда) о фоновой магии того мира; я тщательно оценил природную магию тех существ, обладающих ею, которые встречались нам в залах и коридорах замка, -- конечно, природа и магия тех же эльфов очень схожи во многих мирах, но могут и различаться в довольно широких пределах. В тот момент мое восприятие магии было весьма ущербным, зато самих впечатлений было удивительно много, учитывая время нашей с магом «пробежки» в его владениях. Используя доступные знания я тщательно сопоставлял все это с тем, о чем беспрерывно болтал на ходу маг, -- не рассчитывая, что я его пойму, но и не опасаясь этого. Теперь я отлично понимал смысл услышанного, не смотря на то, что маг постоянно перескакивал с одного на другое, не заботясь об удобстве слушателя.

Сведя всю эту информацию воедино, -- для чего мне понадобились не только знания мага, но и навыки системного анализа, -- и проведя необходимые расчеты (используя те же навыки), я определил тип природной магии, которой обладали драконы, единороги и кентавры того мира: правильность моих расчетов и выводов, подтверждалась еще и тем, что особенности этой магии согласовывались с фоновой магией мира, в котором я побывал. Затем я тщательно просчитал необходимые запасы энергии. Того, что уже имелось в структуре-накопителе рунной оболочки, хватало с избытком, так что я просчитал распределение излишка энергии в субструктурах рунной конструкции, которую собирался использовать: таким образом после превращения эта энергия вновь станет частью меня, но храниться будет совсем иначе, чем она хранилась сейчас.

Закончив предварительные расчеты, я расширил рунную оболочку, вытянув в сторону от себя недлинный определенной, предварительно рассчитанной толщины канал-отросток: его сечения должно было хватить для максимально быстрой переброски всей магической энергии из структуры-накопителя во вновь созданную структуру в момент собственно превращения (принятия нового облика). Затем, создал на конце канала сферическое вздутие рунной оболочки (объем которого тоже рассчитал заранее), имеющее нейтрально-однородную структуру рунного описания общей природы самой оболочки, и начал перестраивать его, создавая описание того, во что я собирался превратить самого себя для странствий, под руководством (а точнее, по приказу) спасшего меня мага, по его миру. Я собирался объединить природу дракона (его природную магию) с природой единорога (и, опять таки, магией этих существ), -- поэтому мне нужно было знать, каковы они в том конкретном мире. В принципе, нечто подобное вполне могло возникнуть естественным путем (как природа существа, предки которого, -- самец-дракон и кобыла-единорог, -- которые, при желании, вполне могли иметь общее потомство благодаря способности менять облик), что изрядно облегчало мне задачу.

Конечно, просчитать полностью необходимую структуру-описание, состоящую из высших рун, -- весьма непросто. Но рунная оболочка позволяла мне поступить иначе: я просто использовал свои знания о естественной магии драконов и единорогов, определяющей их природу (а знал я о ней куда больше, чем было нужно для решения поставленной задачи) как своеобразный слепок необходимой мне природы и облика. Пользуясь собственной природой рунной оболочки (которая создавалась, прежде всего, для описания чего-либо естественным – интуитивным путем) я преобразовал нейтрально-однородный участок рунной оболочки на конце щупальца-отростка по этому ментальному (созданному в сознании из различной информации) слепку, получив, таким образом, рунное описание нового облика и его природы.

При этом, некоторые сочетания рун различных порядков в нем я все же просчитывал, если это имело смысл (по важности построения и затратам времени на расчеты), изменяя (в случае необходимости) эти участки рунного описания, возникшие естественным образом. Это одно из главных достоинств рунной оболочки: возможность, пользуясь ее свойствами, воссоздать даже то, что не понимаешь до конца (с легкостью, присущей естественной магии); и, в то же время, возможность строить описание чего-то нового на одних расчетах, если не понимаешь, что именно тебе нужно; а еще, возможность непосредственно анализировать рунное описание, возникшее естественным образом, используя его полностью или частично для других целей, не затрачивая при этом времени и усилий на формализацию этих магических конструкций (что в сложных случаях может стать вовсе немыслимой задачей). Таким образом, рунная оболочка сводит воедино возможности естественной магии (обычно не доступные магам рас не магической природы) и классической магии, основа которой, -- знание и точный расчет. Она позволяет изменить порядок создания новых заклинаний в классической магии: можно сначала создать то, что нужно, пользуясь рунной оболочкой подобно естественной магии, а затем, исследуя возникшее в результате рунное описание, понять, -- что представляет собой этот объект, процесс, или явление. Причем прямое использование частей рунного описания в расчетах позволяет даже в сложных случаях получить результат удивительно легко и быстро (естественно, обладая нужными знаниями и навыкам, которые стали частью Ключа), или (пусть с затратами сил и времени) получать решения задач, иначе почти неразрешимых.

Этими возможностями я и воспользовался. Естественная трансформация рунной оболочки, направляемая моими знаниями о магии единорогов и драконов и принципах слияния магии различной природы, завершилась мгновенно (в этом еще одно достоинство рунной оболочки, роднящее ее с естественной магией), но я еще долго совершенствовал полученное рунное описание уже формально (меняя сочетания рун), добиваясь максимально тесного и естественного слияния двух видов природной магии, одновременно схожих во многом, но еще более различных. Такое слияние могло возникнуть и естественным образом (по этому я и позволил себе использовать доступные знания и навыки в полной мере, совершенствуя рунное описание), вот только вероятность этого была крайне мала, -- однако я счел возможность пренебречь этим, просчитав реакцию спасшего меня мага по всему, что уже знал о нем (опять таки, воспользовавшись доступнными знаниям), -- преимущества, которые давала столь тщательная «шлифовка» рунного описания значительно перевешивали возможные последствия недоумения встречных магов по поводу моей природы. Потомок дракона и самки единорога, ставший рыцарем, в любом случае, явление весьма необычное, -- но в том мире оно, в принципе, возможно, а большего мне и не нужно.

Мне нужно было убедить мага, что такой облик мне придал демон, отыскавший его в моем сознании. Даже если магу он не понравиться, то винить он будет демона, а не меня, и ему не придет в голову, что я сам создал свой облик, -- в том, что демон будет молчать я не сомневался (особенно зная о демонах столько, сколько я знал сейчас, благодаря доступной части знаний). К тому же, я уже попросил (а значит, – с учетом обстоятельств, – приказал демону забыть о том, что именно он сделал для меня).

Маг хотел, чтобы я стал воином, странствующим рыцарем, делающим то, что ему нужно, или ищущим для него в мире то, чего нет в прекрасной долине мага, -- я мог быть таким воином, при желании, ведь и драконы и единороги способны менять свой облик благодаря естественной магии. Только у драконов превращение, -- метаморфоза: перетекание из формы в форму, постепенное изменение; а у единорогов, -- полиморфизм: мгновенное изменение формы. Были и другие отличия, которые я тщательно задавал, совершенствуя рунное описание, чтобы получить именно те возможности, которые, на мой взгляд, могли мне пригодится в том мире. Маг хотел, чтобы я был непобедим для его врагов, -- пусть кто ни будь попробует справится с тем, что у меня получилось, что описывала сейчас вторая часть рунной оболочки (соединенная каналом с той, что была сейчас моим телом): даже сейчас, не завершив превращение в этот облик (лишь ощущая его через соединительный канал как часть своей рунной оболочки), я чувствовал, что моим противникам придется, мягко говоря туго. Маг не хотел, чтобы я сам стал магом, справедливо опасаясь, что, стараниями демона, я могу оказаться искуснее, или сильнее его самого (чего он, естественно, боялся), но я не хотел жить в магическом мире не имея магических возможностей, -- в созданном облике они у меня будут (не только сила природной магии, но и знание, или понимание магии, свойственное и драконам и единорогам того мира, как часть их магической природы), но скрыв и сделав недоступными для себя знания, ставшие частью Ключа, магом (в понимании того, кто спас меня) я не буду, а приказывать существам, наделенным природной магией он привык не задумываясь о том, что многие из них так, или иначе превосходят его в магии и силой и искусством (полученным не в силу знаний и опыта, а в силу магической природы).

Сложнее всего, пожалуй, было разобраться, какие из знаний и навыков, ставших частью Ключа, следовало все же оставить, -- потому, что они необходимы, и не вызовут подозрений у тех, кто обнаружит их в моей памяти, -- а какие убрать из памяти, чтобы не выдать, что я знаю и умею куда больше, чем, по идее, должен, согласно выбранному мной образу. Сохранность воспоминаний не была проблемой в любом случае: мои воспоминания стали частью памяти исходной формы, связанной с Ключом (достаточно использовать первое заклинание Ключа, или «вызвать» форму, находящуюся в отпечатке кристалле Посоха Любой Формы, чтобы восстановить их), и Плетение Бессмертия Духа в любом случае не позволит безвозвратно исчезнуть необходимым мне воспоминаниям (а в том, что эта даосская магия правильно определит таковые, я был абсолютно уверен, зная о ней все, что знал сейчас). Много времени я потратил на их сортировку и разбор, во всю пользуясь доступными знаниями для анализа информации, ее оценки с точки зрения поставленной задачи, а затем синтеза полноценных информационных структур, не отличающихся от естественных.

При этом я корректировал и свои собственные воспоминания, ничего из них не удаляя, но преобразовывая их структуру и расположение так, чтобы они могли помочь мне в новом мире, но ни в коем случае не мешали. Если бы все пошло так, как это задумал маг, ту же работу проделал бы демон: в том психологическом состоянии, в котором я попал в другой мир, воин из меня был никакой, в любом теле и с любым мастерством, -- а тратить время на борьбу с самим собой (имея способ избежать этого) было просто напросто глупо.

Еще одной проблемой было то, что у меня не было знаний и навыков, необходимых воину в средневековом мире. Знания, ставшие частью Ключа, -- прежде всего, формирующие мышление и мировоззрение метаморфа, -- позволяли мне эффективно обороняться в любом облике и в любых условиях, подстраиваясь под собственные возможности в этом облике, окружающую среду, и противника. Тем более, что эта масса тщательно подобранных взаимодополняющих знаний и навыков во множестве различных областей магии и науки позволяла мне даже во время боя очень детально анализировать все это. Точно так же, я мог проанализировать любую технику боя, тактические и стратегические приемы, а затем использовать либо как единое целое, либо, объединяя отдельные элементы в нечто новое, чего не мог ожидать противник.

Тем не менее, столь необходимых рыцарю навыков, как владение мечом, техника конного боя и так далее в доступных мне знаниях не было. Все это можно было так, или иначе вывести косвенно из имеющейся информации, используя доступные знания, но это требовало времени и усилий, а оценить эффективность результата было довольно затруднительно, за недостатком информации о мире за пределами долины мага. В то же время, имеющуюся сейчас возможности анализа боевой техники, тактики и стратегии, и непредсказуемого для противника (но эффективного) противодействия всему этому следовало сохранить в любом случае. При этом следовало оставить лишь следствия множества знаний, ставших частью Ключа, делающие возможным именно это, удалив из памяти сами знания, -- большей части которых просто не могло быть у жителя моего мира даже после перевоплощения в выбранный мной облик стараниями демона.

Эта задача была сложной, но вполне разрешимой при тех знаниях и навыках, что были частью Ключа. Вновь увеличив объем рунной оболочки и преобразовав ее часть в своеобразный вычислительный блок, идеально приспособленный для решения такой задачи, я достаточно быстро получил оптимальное ее решение. Затем, я вновь преобразовал эту часть рунной оболочки (придав ей нейтральную структуру) и уменьшил ее общий объем, убрав это своеобразное вздутие. После этого, пользуясь знаниями и навыками, хранящимися в памяти первой части рунной оболочки (той, что соответствовала сейчас исходной форме, связанной с Ключом) я начал перестраивать память второй части, которая была описанием облика, выстроенного мной слиянием магической природы драконов и единорогов.

При этом я продолжал воспринимать окружающее мозгами обеих форм, воспроизведенных рунной оболочкой, и чем больше я изменял память второй формы, тем сильнее менялось восприятие происходящего ее разумом. С точки зрения знаний и навыков, ставших частью Ключа, это было для меня привычно и не требовало никаких усилий (я лишь отмечал частью сознания то немногое, что оказалось новым для меня, и делал из этого выводы), но с точки зрения моих собственных воспоминаний и горького жизненного опыта все это было невероятно (ведь, даже мечтая о таком годами, я не мог действительно представить себе нечто подобное с имевшимися знаниями и опытом) и чрезвычайно ценно (столь желанная награда за все, что я пережил прежде, за то, что все таки не сошел с ума и не покончил с собой). Причем, самым удивительным для меня стал именно этот контраст восприятий (совершенно не нарушающий его целостность).

Завершив эту работу, я убрал из памяти второй формы всю лишнюю информацию, -- при этом оставив помимо необходимого в бою и собственных перестроенных воспоминаний знание математики, физики, химии и биологии (а так же знание системного анализа, необходимые, чтобы объединить все это) в пределах полноценного школьного и университетского образования, какое мог бы получить в том мире и времени, откуда выдернул меня маг: с помощью знаний, ставших частью Ключа, определить объем и состав этих знаний было не сложно, -- я был уверен, что маг не обратит внимания на эту новую информацию. А даже если и обратит, то я мог честно ответить, что у меня была серьезная причина ими обзавестись, -- только так я получал полноценное мировоззрение жителя моего технологического мира, которое (по мнению самого мага, о чем он не раз упомянул) должно было дать мне огромное преимущество в противостоянии многим опасностям магического мира со слабо развитой технологией.

Затем я проверил (пока только мысленно) одну вещь, которая, по идее, могла дать мне собственный стиль владения мечом, которого мне сильно не хватало для соответствия выбранному образу. Дело в том, что природа драконов (которую я использовал, как часть сформированного рунной оболочкой облика) давала не только естественное знание (или понимание) магии, но и такое же понимание природы боя. Я попытался проанализировать это природное понимание с помощью тех специфических знаний и навыков, что оставил в памяти второй формы именно для боевого анализа, -- анализируя результаты с помощью мозга и всех знаний первой формы, -- и вскоре пришел к выводу, что природное умение правильно ударить когтями можно с помощью этих знаний преобразовать в не менее убийственные удары рубяще-режущим оружием (судя по всему, все равно, каким именно), умение ударить хвостом, -- в удары дробящим оружием, а умение правильно принять удар на чешую, -- в умение двигаться в доспехах и отражать удары щитом.

В то же время, подобные естественные навыки, свойственные природе единорогов, давали возможность тем же способом получить эффективные колющие удары и родственные им броски оружия вроде метательных ножей. У единорогов нет природной брони, поэтому природное умение использовать свой рог как оружие позволяет им не только атаковать, но и защищаться, эффективно отклоняя удары (рог единорога хоть и чрезвычайно прочен, но мало пригоден для жестких блоков), -- эти природные умения представляли собой нечто вроде стиля фехтования: красивого, но при этом убийственно эффективного. Объединив его с помощью навыков боевого и тактического анализа с природными боевыми навыками драконов вполне можно было получить полноценный стиль фехтования, противостоять которому, с учетом тех же природных навыков (доступных мне в любой форме) и навыков боевого анализа, в том мире вряд ли кто сможет, если такие вообще найдутся.

Конечно, проверить все это окончательно можно будет только, облачившись в доспехи и взяв в руки меч, обвинить демона в том, что он не дал мне воинского мастерства, маг точно не сможет, а большего мне для конспирации и не надо. Маг наверняка не отправит меня из долины сразу после ритуала. Судя по его поведению (которое я тщательно проанализировал, используя знания и навыки, ставшие частью Ключа) он всегда спешит, чтобы показать свою значимость, -- в то же время склонен облагодетельствовать (в меру своего понимания) тех, кто согласен служить ему (причем, чем больше благодеяний, тем лучше). Даже если его спешка, связанная с задачей, ждущей меня в первую очередь, реальна, он наверняка обстоятельно займется моим вооружением и снаряжением, захочет чтобы я тренировался с его бойцами, чтобы оценить мои возможности как воина (что даст мне возможность перенять их приемы, стиль и тактику боя), а если сказать (или показать), что я могу мгновенно запоминать и использовать новые техники боя он наверняка завалит меня информацией о них в той, или иной форме. В последствии, скорее всего, придется убирать лишнее, но это для меня не проблема: в выбранном для того мира облике я могу полностью контролировать свою память, а в исходной форме тем более (все, что будет ненужно, в дальнейшем можно просто убрать). Это значит, что в мир за пределами долины я попаду с хорошим выбором боевых приемов. Плюс, обнаружив, что у меня абсолютная память и то, что я владею природной магией аж двух видов, мой наниматель наверняка снабдит меня и подробными сведеньями о мире и общими сведеньями о магии, которыми я смогу пользоваться свободно (в отличии от тех, что дал мне Ключ), -- тем более, что для этого вполне можно использовать магию: я стану магическим существом, поэтому потеря знаний, вложенных в мою память магией, мне угрожать не будет. Я мысленно улыбнулся, -- как бы мне не пришлось сразу удалять лишнее, если маг, поняв это, сильно войдет во вкус. Впрочем, это не страшно. Проблемы наверняка возникнут, но пытаться предвидеть и предотвратить их сейчас не имеет смысла. Все, что хотел сделать, я сделал.

Я мысленно представил себе, как выгляжу сейчас со стороны в магическом восприятии: два дракона лежащих рядом, словно на невидимой плоскости, среди клубящегося серого тумана. Их полупрозрачные тела, соединенные щупальцем-каналом, образованы магической энергией, собранной в рунах, повторяющихся в бесчисленном множестве сочетаний разного уровня. Тем не менее, каждая форма по мимо рунной структуры повторяет все подробности своего строения. Кажется, что этих тел два, но канал, лежащий между ними, делает их единым скоплением структурированной магической энергии.

Один из драконов меньше, его облик сразу выдает техно-биологическую природу: на клиновидной голове помимо прозрачных чешуек (заменяющих ему глаза) имеются объективы, на спине чуть позади крыльев выступают из бронепластика два небольших плазменных двигателя на поворотных креплениях, цилиндры гравитационных генераторов (на таких же креплениях) и два грибовидных блока многоэмиттерных лазерных турелей; все тело этого дракона расчерчивает сложный узор полос, -- живые, покрытые чешуей, и гладкие, -- из бронепластика.

Второй дракон крупнее (размером с лошадь), он весь живой, его тело имеет животную (а не растительную, как органика дракона-киборга) природу. Тело покрывает гладкая чешуя, голова массивная с мощными челюстями с двойным набором зубов, шея и хвост длинные и гибкие, но тоже достаточно мощные, массивные; гребня нет, кожистые крылья, сложенные за спиной, напоминают свернутый плащ; кисти лап пятипалые с мощными втяжными когтями. Тело второго дракона, не смотря на размеры и массивность, не менее пропорционально и гармонично, чем у дракона-киборга. Оно не только массивно и буквально переполнено силой, но и гибко, подвижно, как упругая стальная полоса. Весь его облик наполнен магией (которая определяет его), при этом в нем чувствуется некая двойственность, -- легкость и стремительность, но не в полете, или в рывке, а в долгом беге, что не свойственно телу дракона. Кроме собственной природной магии, вплетенной в тело дракона так глубоко и надежно, что никакие магические атаки не могут воздействовать на нее прямо, в нем ощущается иная магия, та, что дает легкость и стремительный бег по земле, -- магия единорогов. Она тоже вплетена в тело дракона, делая его непохожим на его крылатых собратьев, но у нее (в отличии от магии драконов) есть средоточие, -- небольшой выступ в середине лба с острой вершиной и гранями, выглядящий как прозрачный драгоценны камень, погрузившийся в чешую дракона.

Так выглядит исходная форма выбранного мной облика, который я тщательно сформировал с помощью рунной оболочки. Она прекрасно подходит для боя и на земле, и в воде, и в воздухе, -- достаточно универсальна в физическом смысле; обладает очень мощной магией, причем внутреннюю магию, вплетенную в тело дракона, невозможно заглушить пока он жив. Ее можно направить во вне, либо классическим для драконов способом, -- с помощью выдоха из которого формируется необходимая магическая структура; либо так, как это делают маги, -- используя для создания заклятья жесты и речь (у драконов этого мира она есть и очень тесно связана как раз с природой их магии). А можно использовать ее внутри тела, создавая с ее помощью различные физические явления, направляемые во вне, -- выдохом, иногда движением крыльев. Выдох дракона может быть молнией (обычной, или шаровой), холодом, или кислотой, тепловой волной или пламенем (вплоть до плазмы), осколками льда, или камня, липкой горючей жидкостью, или газом с различными свойствами, туманом, пылевым, песчаным, или гравийным вихрем и много чем еще (на что хватит мастерства и фантазии). Взмахом крыльев все это можно разогнать и усилить, бросив далеко вперед широким фронтом (конечно, для этого нужно встать на задние лапы, или в воздухе сделать «горку» в сторону цели). Причем это будет не магия, а именно физические явления, -- от них не спасет никакая защита против магических атак. Этот дракон способен так же впитывать магию (включая энергию элементов, -- прежде всего, тепло и свет, -- хотя некоторые виды энергий, вроде холода, для него не съедобны), а многие магические конструкции он может просто разорвать (когтями, или зубами) и съесть, получая прилив сил и энергии. Тем не менее, драконы редко питаются таким образом, предпочитая охотится на крупную дичь, -- это тоже часть их природы.

Именно поэтому я потратил столько усилий, сплетая воедино магию и природу драконов и единорогов, -- это позволит мне питаться растительной пищей (проще говоря, пастись в облике единорога), не убивая без необходимости, что значительно облегчит мне походную жизнь (в обжитых местах я смогу питаться в облике человека, причем мне вполне хватит большого, но нормального для человека, количества пищи, -- таков один из принципов естественной магии общий для единорогов и драконов). К тому же, природа единорога уравновесит темперамент дракона (его холодную ярость, столь необходимую в бою) гордым, но миролюбивым спокойствием: единороги умеют сражаться, но избегают этого, находясь в естественной гармонии с природой и всеми живыми существами, -- это, опять же, поможет мне в странствиях по диким местам и даст возможность естественным образом понимать людей (ведь они тоже живые существа), избегая боя всегда, когда это действительно возможно.

Магия единорогов, столь же отличная от магии драконов, сколь различна природа этих существ, прекрасно дополняет ее, создавая удивительно тесное и гармоничное единство противоположностей (в чем я убедился на собственном опыте, создавая рунное описание выбранного мной облика). Она так же вплетена в тело, как и драконья магия и полностью погасить ее можно только со смертью единорога, но направляется во вне она иначе, -- с помощью рога и копыт, либо приемов, подобных классической магии. Она более пригодна для создания тонких магических конструкций, чем магия драконов (хотя у драконов тоже есть своя магия подобного назначения, именуемая магией мудрости), а вот создавать с ее помощью физические явления естественным образом нельзя, можно лишь прибегнуть к тем же способам, что доступны классической магии. Магию единорогов можно использовать в бою, но она пригодна для этого куда меньше, чем магия драконов (точно так же, как магия драконов пригодна, но менее эффективна для воздействия на природу и живые существа).

Помимо всех этих преимуществ, практически универсального спектра возможностей естественной магии, а так же естественного знания магии и знания природы, -- живой, в основном (но не только), за счет магии единорогов и неживой, прежде всего, благодаря магии драконов (при этом второй вид магии в обоих случаях обеспечивал то же самое, но иначе и менее глубоко и тонко), -- объединение в одной сущности природной магии двух видов существ, способных менять свой облик позволяло мне одновременно использовать оба способа (метаморфозу и мгновенное превращение), объединяя их в различных соотношениях и сочетаниях. К тому же, это давало возможность обойти основную проблему многих существ и магов полиморфов, -- ограниченность количества форм доступных для мгновенного превращения, -- осваивая новые формы за счет метаморфозы (что принципиально проще, чем достичь того же результата способом, доступным полиморфу), меняя набор доступных форм по мере необходимости. Вообще, роль полиморфизма при таком сочетании второстепенна, но он может стать незаменимым, когда скорость превращения становиться критическим фактором. К тому же полиморфизм большинства разновидностей единорогов имеет некоторые свойства сами по себе весьма ценные. Я изначально намеревался использовать их, как часть выбранного мной образа, в частности, для того, чтобы максимально облегчить себе жизнь в ожидающих меня странствиях и как можно меньше зависеть от снаряжения, которое во многих ситуациях сберечь невозможно при всем желании.

Облик дракона я выбрал в качестве исходной формы потому, что он более универсален физически и прекрасно подходит для боя, который может возникнуть неожиданно, да и убраться подальше при необходимости крылатому дракону проще, чем единорогу. К тому же, этот облик был ближе к исходной форме, связанной с изменившим мою сущность Ключом, поэтому в нем мне будет комфортнее. Правда, большую часть времени мне придется проводить в человеческом облике, но тут уж ничего не поделаешь, -- особым дискомфортом это мне не грозит (так, досадная мелочь, не больше).

Пользуясь пока еще доступными мне знаниями, ставшими частью Ключа, я вложил в память второй формы образ человеческого облика, чтобы иметь возможность мгновенно принять его, не тратя времени на освоение. Этот облик я тщательно проработал (пользуясь знаниями, ставшими частью Ключа), исходя из той совокупности боевых навыков, которые в общих чертах вывел из природных возможностей дракона и единорога, аналитически преобразованных для применения в человеческом теле, в доспехах и с оружием в руках, -- при этом взяв за основу собственный облик, в котором прожил жизнь в том мире, где родился и умер; и свои эстетические предпочтения (поскольку мог себе это позволить). Правда природа созданной мной (в виде рунного описания) сущности, которой предстояло принимать этот облик, наложила на него свой отпечаток. Я мог бы скрыть его, сделав облик чисто человеческим, но не стал этого делать, -- поскольку и свою сущность скрывать я не собирался: в мире полном магически существ и сильных, умелых магов делать это постоянно непросто да и не имеет смысла (подобная скрытность может вызвать куда больше подозрений и вопросов, чем сама магическая природа, -- пусть даже столь необычная). В результате получился скорее не человек, а эльф: высокий и гибкий (как тело дракона) с чуткими (как у единорога) заостренными кверху ушами, с удлиненным лицом, тонким носом и миндалевидными глазами серого цвета, -- глубокими и спокойными, словно глаза единорога, -- с тонкими длинными пальцами (одновременно сильными и ловкими). При этом он не был хрупок, как эльф, имел широкие плечи но не был и массивен, -- этим напоминая воина-человека, полагающегося в бою не только на силу, но и на скорость и ловкость. Тем не менее, он был силен, подобно дракону, но эта сила скрывалась внутри: мышцы, подобные стальным лентам были совершенно незаметны под кожей (гладкой как у эльфа, но смуглой, что этому народу не свойственно). Тело было крепким и жилистым, способным выдержать очень многое. В середине лба блестел небольшой прозрачный камень с острой вершиной и гранями, -- свидетельство природы единорога. Скрыть его, опять таки, было непросто, -- поэтому я просто пустил волосы таким образом, чтобы камень казался украшением, частью волосяного обруча, удерживающего длинные (до плеч) светлые (серо-белые) волосы от падения на лицо. В то же время в получившейся внешности все равно можно было узнать мой прежний человеческий облик: я сохранил эго в этом настолько, насколько это было возможно.

Затем, точно так же, чтобы не осваивать все «на ходу» я вложил в память второго облика превращение шерсти единорога в шерстяную рубашку и штаны (благо особенности их природного полиморфизма позволяли проделать это), а «носков» и копыт на задних ногах, -- соответственно в носки и сапоги. Таким образом, приняв человеческий облик с помощью природной магии созданной мной сущности, я сразу оказывался одетым. Покрой одежды и обувь я сделал удобными для верховой езды и максимально простыми, -- и потому уместными в любой обстановке (тем более, что материал одежды делал ее дороже большинства роскошных нарядов). Подобную одежду я не раз видел на представителях разных гуманоидных рас когда мы с магом шли по коридорам замка, -- поэтому знал, что в этом мире она будет уместна.

Затем просчитал метаморфозу, позволяющую создать из чешуи дракона гибкий доспех (нечто вроде пластинчатой кольчуги), причем не цельный, а состоящий из частей: глухой (без застежек) куртки с откидным шлемом-капюшоном, штанов (опять таки, удобных для верховой езды), мягких сапог (одеваемых поверх кожаных) и перчаток с четырьмя когтями кинжалами (повторяющими форму когтей дракона), прячущимися кромками в низ в специальных канавках на чешуе перчаток на обратной стороне ладони и выскакивающими над костяшками пальцев по нажатию большим пальцем на одну из пластин чешуек (причем не с помощью магии, а за счет структуры чешуи, воспроизводящей в нужных местах стопоры, пружины и защелки). Такие когти, -- идеальное оружие на ближней дистанции, если в случае внезапного нападения телом будет управлять инстинкт дракона.

Еще одной метаморфозой часть чешуек на раструбах перчаток можно будет превратить в длинные и узкие клинки, прекрасно подходящие для метания. Затем достаточно будет просто правильно взмахнуть рукой, одновременно (тоже метаморфозой) отделяя клинки от чешуек, из которых они сформированы. Либо их можно будет перед отделением перехватить другой рукой и метнуть как обычные метательные ножи. При это в случае необходимости их можно будет делать длиннее, или короче; заостренными с двух концов, или с одного, ведь использоваться будет магия драконов с ее постепенным изменением, -- метаморфозой, я смогу менять свою чешуйчатую броню как часть своего тела, пока она будет на мне. Это будет конечно магия, но, во-первых, природная, естественная (на которую влиять вообще сложно), а во-вторых (как бы странно это ни было на первый взгляд), -- это будет внутренняя драконья магия, которую от влияния остального мира защищает тело дракона (и человеческий облик тут ничего не меняет). Так что повлиять на этот процесс никакой маг не сможет, а вот мне ничего не помешает по мере необходимости зачаровывать перед броском клинки, полученные таким образом, пользуясь своей природной магией (поскольку классический подход слишком медлителен для боевых условий).

Вложив навык этой метаморфозы в память созданного мной облика, обеспечив таким образом себя в человеческом облике надежной защитой (пусть кто попробует пробить кольчугу драконьей чешуи под которой надета одежда из шерсти единорога, -- способная защитить от многих опасностей, исцелять раны и еще много на что) и оружием ближнего и дальнего боя (с луками, а тем более с арбалетами я решил не связываться без крайней необходимости, -- метать кинжалы-чешуйки я смогу все равно быстрее, чем стрелять, не зависимо от мастерства в этом деле), я рассчитал еще одно преобразование чешуйчатой брони, -- образующие из чешуек на спине захваты для лезвия меча а вместе с ними и меч, отделяющийся от захватов на последнем этапе метаморфозы. За образец я взял меч с довольно длинным и широким обоюдоострым клинком (часть которого у гарды была массивной, не имела заточки и предназначалась для блокирования ударов), относительно короткой и массивной крестовиной простой формы (способной выдержать сильный удар) и довольно тонкой полуторной рукоятью с маленьким сферическим противовесом, -- таким мечом орудовал Конан Варвар в голливудском сериале о нем. Мне понравилось это оружие и, поскольку мне было более менее все равно, чем сражаться, я решил скопировать его по своим воспоминаниям о фильме, пользуясь доступными знаниями чтобы просчитать реальные размеры и оптимальные физические характеристики меча. Поскольку стиль работы таким клинком отлично сочетался с естественным стилем боя, объединяющим природные боевые умения драконов и единорогов, (который я в новом облике мог использовать с ходу), я решил сразу продемонстрировать этот меч магу, чтобы показать какое оружие предпочитаю.

Естественно маг попытается снабдить меня не только оружием и снаряжением, но и доспехами. Но это не страшно, -- моя чешуйчатая броня прекрасно годится на роль кольчуги под латный панцирь, а одежда из шерсти единорога под ней заменит мне поддоспешник. Зная их свойства, маг вряд ли будет возражать против этого. Разве что амулетов постарается навесить побольше (для пущей надежности), -- но тут я только за, если амулеты хорошие и образуют систему с остальным снаряжением и моими собственными возможностями.

Хуже то, что маг наверняка постарается снабдить меня лошадью, или похожим на нее существом иной природы (резонно заявив при этом, что в человеческих странах мне придется ехать верхом, раз я одет в доспехи). С одной стороны, мне приятно было бы всегда иметь рядом красивую и сильную кобылу, -- она могла быть мне не только подругой (с которой, благодаря магии единорогов, я мог бы спокойно разговаривать), но и сексуальной партнершей (еще в том мире, откуда меня «выдернул» маг, меня всю взрослую жизнь тянуло к кобылам в этом смысле даже больше, чем к женщинам, а в облике, часть которого – природа жеребца-единорога, это было бы тем более естественно). С другой, мне совершенно не хотелось во время пути и, тем более, в бою думать о том, как защитить лошадь, -- как впрочем и любое другое существо, на котором я мог бы ехать верхом.

Возможных вариантов решения этой проблемы, которые я мог представить, продумать и реализовать, пользуясь знаниями, ставшими частью Ключа было множество. Но я с самого начала решил использовать тот, который естественным образом вытекал из природы того облика, что я для себя выбрал на время странствий в мире, где оказался. Поэтому меня в моих воспоминаниях о появлении в нем интересовала не только общая природа магии мира, магия единорогов и драконов, но и природная магия кентавров.

Собственно говоря мне нужно было одно заклинание, которое кентавры во многих мирах использовали для маскировки, или просто для удобства во время странствия в чужих землях, -- заклинание разделения. С его помощью кентавры действительно разделяли себя: вместо кентавра получался человек (мужчина, или женщина) соответствующий облику верхней, человеческой, части кентавра, и лошадь (жеребец, или кобыла), повторяющая облик нижней – животной части. При этом такая пара существ, разделенная физически, ментально оставалась единым целым. Из той части сознания кентавра, что была человеческой, формировался чисто человеческий разум, а из животной, -- сознание лошади. Они могли действовать почти автономно: не мешая друг другу, но никогда не теряя связь полностью, -- а могли напротив сливаться воедино, становясь новым существом с двумя телами и одним разумом, похожим скорее не на разум кентавра (в обычном его состоянии), а на разум оборотня в истинном (промежуточном) облике. Точно так же акцент восприятия мог смещаться с одной части сознания (и, соответственно, тела) на другую. При должной сноровке, в таком состоянии кентавр может даже перебрасывать энергию от съеденной пищи, или просто жизненный тонус (бодрость) из одного тела в другое. Все это давало огромные преимущества в конном бою, хотя вряд ли большие, чем то, на что способен в бою кентавр в естественном состоянии. Но главное, связь двух существ, созданных заклинанием разделения невозможно было обнаружить и у нее не было ограничения дальности (во всем, кроме повторного слияния, -- для него нужен физический контакт).

Магия единорогов во многом родственна магии кентавров, но последнюю сильно отличает, прежде всего, двойственность природы, которой у единорогов нет, и это только главное их различие. Не обладая всеми знаниями и навыками, ставшими частью Ключа, понять как можно с помощью магии единорогов в точности воспроизвести эффект заклинания разделения, -- в данном случае, не разделив один облик, а заставив одновременно существовать в неразрывной связи друг с другом два, каждый из которых может быть принят по отдельности с помощью естественной магии, -- было бы очень непросто. Не знаю, сколько времени мне бы понадобилось на решение этой задачи с помощью лишь естественного знания и понимания магии свойственного и единорогам, и драконам, но наверняка куда больше, чем согласился бы дать мне мой «наниматель». Вряд ли он признал бы достижение этой цели достойным затрат времени и усилий, не смотря на все возможные преимущества. А для меня это было важно. Отвечать в бою только за самого себя, не важно, пешим ты сражаешься, или конным; всегда быть единым целым (используя уздечку и седло лишь как нечто вроде обязательных предметов одежды); иметь возможность поддержать ту, или иную часть с помощью общей для них магии, -- только так я мог чувствовать себя комфортно в конном бою. Вдобавок, боевыми в том мире считались, наверняка, жеребцы, а мне (в силу личных предпочтений и избранной природы) постоянно иметь с ними дело было бы весьма неприятно. Да и возможность без помех пообщаться с кобылами в табуне, или в общем загоне на конюшне, даже если одновременно необходимо находиться совсем в другом месте в человеческом облике (что во время странствий по обжитым местам было весьма вероятно), для меня была очень ценной.

Поэтому я мысленно порадовался, что могу решить эту задачу без спешки, пользуясь всеми знаниями и навыками, ставшими частью Ключа. С их помощью мне удалось решить ее относительно легко и достаточно быстро, получив при этом уже собственный и весьма интересный опыт и новые знания. Вложив навыки, необходимые для разделения и слияния, в память созданной мной сущности, я на всякий случай просчитал метаморфозу, позволяющую в таком состоянии преобразовать рог единорога в кристалл (каким он становился во всех обликах, кроме естественного), чтобы, при необходимости, скрыть наиболее явное свидетельство природы моего «скакуна». Еще одна метаморфоза понадобилась, чтобы обеспечить его чешуйчатой попоной, с поводьями (без удил, прикрепленными к самой броне) и подобием седла (небольшим и достаточно удобным), в которое складывались крупные чешуи на соответствующем участке спины, -- хотя я был уверен, что маг наверняка пожелает обеспечить моего скакуна и пластинчатым панцирем (зачарованным, для пущей надежности), уздечкой (обвешанной амулетами) и седлом с сумками для снаряжения (которое сочтет совершенно необходимым в дороге), -- такая защита лишней не будет: она прекрасно ляжет под пластинчатый панцирь, седло и уздечку (точно так же, как кольчуга, созданная подобным образом для моего человеческого облика может надеваться под доспех).

Если перспектива носить доспехи в человеческом облике меня не слишком смущала, -- за время жизни в своем мире я свыкся с такими неудобствами в двуногом облике, по сравнению с которыми любой доспех на сильном, здоровом теле (более сильном и выносливом, чем человеческое), просто ничто, -- то перспектива таскать подобную тяжесть в облике жеребца меня откровенно удручала. Конечно, единорог намного сильнее коня, но он и более гибок, подвижен, его наполненное магией тело неизмеримо чувствительней к окружающему, -- поэтому чувствовать доспех вместо окружающей природы будет чрезвычайно неприятно (самого себя, если сяду верхом, я при этом ощущать не буду, как и собственный вес, -- поскольку два разных облика остаются единым целым), но с этим ничего не поделаешь. Рыцарским коням, как и рыцарям, положен полный доспех, а менять что либо в выбранном образе, чтобы избежать этой проблемы, мне совершенно не хотелось. Другое дело, если у мага найдется комплект доспехов не только надежных, но и гибких, и не стесняющих подвижность, -- что вполне вероятно, если оружейные замка такие же, как все остальное.

Радовало еще и то, что благодаря одной из особенностей природной магии единорогов я смогу в любой момент избавится от того, что будет на мне надето, в действительности не снимая его. Это одна из форм превращения. В результате, то что надето на тело снаружи (все, или только часть) оказывается внутри, -- естественно, не в буквальном смысле, а в смысле ощущений. При этом вес, --например, доспехов, -- ощущаться будет по-прежнему, но с тела они исчезнут, не стесняя движений и ощущений, но и не защищая, никак не проявляя себя. Для того, чтобы таким образом «снять», а затем «надеть» не все вещи, а что-то конкретное, необходим опыт, который я тоже вложил в память созданного мной облика, не желая тратить время на тренировку этого ценнейшего навыка в походных условиях.

А пригодиться он может сильно, например, когда нужно отпустить своего «скакуна» пастись (чтобы не привлекал внимание) в неопределенной, опасной обстановке, -- достаточно увести его в сторону, а потом, избавившись подобным образом от всего лишнего, отвести к остальным лошадям расседланным и без брони, -- при этом в случае нападения он будет мгновенно готов к бою (да и украсть снаряжение, или вещи из седельных сумок будет в принципе невозможно). Но еще важнее этот прием может стать в цивилизованных землях, при дворе, или в каком ни будь замке, когда согласно этикету на пир нужно являться только с оружием (а то и без него), но без доспехов, даже тогда, когда делать это опасно и явно глупо, -- в такой ситуации тем же способом можно остаться в одной легкой одежде из шерсти единорога, имея возможность в любой момент вернуть оружие и доспехи на положенное им место. Эта особенность магии единорогов (которой они обладали и в том мире, куда меня занесло) была одной из причин, почему мне так хотелось объединить ее в создаваемом облике с магией драконов.

Наконец, я просчитал и вложил в память второй формы еще одну малую метаморфозу, -- опять таки, чтобы не тратить на это времени когда она мне понадобиться, -- для блокировки половой функции в разных формах выбранного мной облика, благо физиологически они были в этом смысле достаточно схожи. Мне совсем не хотелось обзавестись потомством (неважно, в каком облике) после тех развлечений, к которым я, напротив, очень сильно стремился: опять же сказывался горький опыт жизни на Земле базового (относительно Колонии Солар) измерения вконце двадцатого и вначале двадцать первого века, где у меня не было возможности удовлетворить эти желания и потребности.

Еще раз проверив рунное описание и память созданной сущности я мысленно улыбнулся, -- вот теперь все. Можно возвращаться: сначала к демону, а потом (уже его стараниями) в тот мир, куда меня выдернул маг. Все просто: наполнить рунное описание выбранного облика энергией, в новом облике частично использовать второе заклинание Ключа, погасить рунную оболочку и позвать демона, который дожидается этого где-то за пределами этой микрореальности, созданной им по моему приказу.

Знаний и навыков, которые я хочу скрыть, у меня в тот момент уже не будет, -- сейчас их хранит часть рунной оболочки, которая к тому моменту исчезнет. Даже заклинания произнесенных мной Ключей я помнить не буду (хотя забыть их совсем невозможно) останется только след (или, точнее, ощущение на грани памяти и сознания), не доступный никому кроме меня: я буду чувствовать эти заклинания (знать, что они мне известны) и в то же время знать, что сразу вспоминать их не стоит (что тем более парадоксально, ведь в обычном смысле знать ни того, ни другого я не буду). Точно так же, в тот момент, когда эти заклинания мне понадобятся, я это пойму (даже не зная о них) и потянув за оставленный ими след (или, потянувшись к ощущению) в моем сознании, недоступный никому кроме меня, восстановлю заклинания Ключей в памяти, а затем с помощью первого заклинания смогу восстановить свою личность (если это понадобится), все свои воспоминания и все те знания и навыки, что стали частью Изумрудного Ключа.

Приведя в привычное состояние воспоминания, знания и навыки в памяти исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом, прежде чем поставить в ее памяти тщательно рассчитанный мыслеблок (таким образом, чтобы он упал, если будет необходимость использовать магию Ключей, и я, вместо того, чтобы принять исходную форму с помощью первого заклинания Изумрудного Ключа, ощутил связь с ее «отпечатком» в кристалле Посоха Любой Формы, и мог просто «вызвать» ее, одновременно используя, в случае необходимости, свой «амулет» со средствами усиления, – который по-прежнему был со мной, не смотря на отсутствие у меня в данный момент материального тела), я мысленно улыбнулся, – за время работы наблюдателем а затем агентом-наблюдателем СКМ, это давно стало привычным: забыть, что получил то, к чему так сильно стремился, но в то же время чувствовать это, -- чувствовать уверенность и спокойствие, которые дает это знание, -- причем заметить эти чувства (а уж тем более проследить их причину) невозможно никакими средствами, ведь они будут как бы за гранью памяти и сознания, доступные только мне.

Ну и конечно новые воспоминания: иное отношение к прежней жизни, в том мире, где я родился и умер; благодаря новой (тщательно продуманной с помощью тех знаний и навыков, которые я оставил в активной памяти именно с этой целью) структуре воспоминаний (сформированной только сейчас т. к. при других обстоятельствах и другом состоянии разума я просто не мог этого сделать), и знанию фундаментальных наук, взаимно дополняющих друг друга (пусть на уровне моего родного мира и времени), которого мне так не хватало в оборвавшейся совсем недавно жизни для внутреннего спокойствия и уверенности в себе.

Мысленно улыбнувшись, я направил магическую энергию из структуры-накопителя рунной оболочки в рунное описание выбранного мной облика. Восприятие мгновенно изменилось, хотя мир серого тумана остался прежним. Теперь я вновь чувствовал физическое, материальное тело (при этом отсутствие внешних ощущений только усиливало и обостряло внутренние), -- тело дракона, наполненное ловкостью, силой и магической энергией, пронизывающей, переплетающей физическое тело изнутри бесчисленными тонкими прядями. Больше всего это было похоже на прохладные струйки ветра, вечно текущие в моем теле по сложным законам гармонии, послушные моей воле (даже больше, чем тело и разум) и таящие в себе огромную и столь же многообразную мощь. Свое сердце я ощущал теперь как пылающий шар, наполненный той же мощью, но в ином ее состоянии. Я понял, что в этом облике мне не страшна усталость, -- этот огненный шар просто сожжет ее. Нити силы тянулись к зубам (вот почему я могу рвать заклятия как нечто материальное) и (более мощными пучками) к глазам, крыльям и к каждому когтю; концентрировались в гортани, образуя сложное плетение, готовое в любую секунду выплеснуть поток магии (или того, что будет создано ею) в мощном, сокрушительном выдохе. Похожие плетения пронизывали и оба крыла (сложенных сейчас за спиной), с одной стороны давая возможность лететь сколь угодно долго с другой, -- позволяя использовать крылья как мощный инструмент усиления и метания заклинаний (хотя, на небольших дистанциях вполне можно было воспользоваться нитями силы в ладонях передних лап, плетя и метая заклинания так, как это делают маги). Я чувствовал, что мое тело, пронизанное нитями магии, текуче и способно легко меняться, подчиняясь разуму и воле. Причем любой принятый (точнее созданный из моей плоти) облик будет стабилен, не требуя усилий для своего поддержания, но, если облик будет мне безразличен, он плавно вернется к нынешнему состоянию. Причем в ходе метаморфоз мое тело способно в широких пределах менять не только форму и природу (строение, физиологию), но и массу, -- этим выбранный мной тип драконьей магии чрезвычайно ценен и удобен (к счастью, такова природа драконов в том мире, куда меня выдернул маг).

В тоже время я ощущал в своем теле совершенно иную магию. В сравнении с магией драконов (воспринимавшейся как ветер и огонь) она казалась прохладой росы на стеблях зеленеющих трав, прохладой влажной живой земли, ажурной тенью листвы деревьев и звоном лесного ручья, -- магия единорогов. Растекаясь от прозрачного кристалла на моем лбу (бывшего ее средоточием), она заполняла мое тело, словно бы пропитывая его, сливаясь воедино с моей плотью и жизнью в ней, заполняя промежутки между нитями драконьей магии, как некая прохладная жидкость, сливающая их во едино и друг с другом, и с моим телом. Оставаясь неотъемлемой от тела (защищенной им так же, как магия драконов), она могла простираться вовне, объединяя меня с природой окружающего мира, позволяя изменять ее, но, прежде всего, всегда чувствовать и понимать, оставаясь в непрерывном единстве. Даже здесь, в этом мире серого тумана, где не было ничего материального, ощущение было удивительным, не поддающимся описанию. На что оно будет похоже в окружении живой природы я не мог даже вообразить (по крайней мере обычным способом и вот так, -- с ходу)не смотря на все доступные мне сейчас знания: даже знания о магии единорогов разных миров и личный опыт (прежде всего, приобретенный на Найларе в Серебряном Лесу) не могли мне в этом помочь, – столь новым и необычным оказалось это ощущение.

Правда были еще те знания, что были частью самой этой магии, и я чувствовал, что понять ее и использовать в случае необходимости с их помощью будет несложно. Такие же знания были частью и драконьей магии. Они тоже были здесь: вне моего сознания, но рядом, -- доступные в любой момент направляемому волей разуму, -- беспредельные, как сама магия, они странным образом переплетались, образуя новые знания, видимо связанные с тем, что представляет собой слияние двух видов магии и как можно это использовать. Я не пытался сейчас осознать их, или понять, -- это требовало времени и (прежде всего) конкретной задачи, которой у меня пока не было. Мне было достаточно того, что оценив это ощущение знания с помощью всех своих знаний, навыков и обширного, разнообразного опыта, – приобретенных тем, или иным способом --, я убедился, что с его помощью смогу, в конце концов, разобраться с любой встретившейся мне магией, или решить любую проблему с помощью собственной магии.

В магии единорогов тоже ощущалась изменчивость, но не текучесть, как в магии драконов (означающая метаморфозу), а способность мгновенно изменить форму согласно воспоминаниям, имеющим особую структуру, -- представляющим собой образ формы, -- такова природа полиморфизма. Я ощущал в своей памяти и образ облика единорога и образ человеческого облика, знал, что в любой момент могу мгновенно принять любой из них (при этом так же легко меняя природу, физиологию и массу тела, как в случае метаморфозы с помощью магии драконов), но магия единорогов не стремилась придать моему телу облик, бывший ее естественным продолжением. Заполняя мое тело, она удивительно гармонично объединяла нити драконьей магии и друг с другом и с моим телом в единое целое, гораздо более однородное (не смотря на двойственность его магии), чем тело единорога, или дракона. Ни один из двух видов магии не преобладал над другим, в то же время они дополняли друг друга, образуя нечто новое, -- удивительно гармоничное, гибкое и многообразное. Лучшим свидетельством этого было то, что в знаниях, бывших частью естественной магии, я ощущал очень много связанного с этой новой магией. При этом то, что исходной формой моей новой сущности был облик дракона, полностью определялось гармонией природы ее магии.

Я мысленно улыбнулся: все же не зря я столь тщательно «шлифовал» рунное описание, вначале созданное с помощью рунной оболочки, -- получилось именно то, что нужно. Окончательно убедившись в этом я столь же тщательно проверил воспоминания, хранящиеся в памяти этой сущности. Затем, убедившись, что там все обстоит не хуже, без всякого сожаления мысленно произнес часть второго заклинания Изумрудного Ключа, гася рунную оболочку. В конце концов о чем мне было жалеть, -- ведь заклинания Ключей (произнесенных мной в разное время), Плетение Бессмертия Духа, моя личность и воспоминания, которые оно защищает, будут со мной всегда, не зависимо от того, буду я помнить о них или нет. Установив тщательно рассчитанный мыслеблок в памяти мозга исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом я вновь утратил связь с кристаллом Посоха Любой Формы (потому что забыл о ее существовании), одновременно утратив связь с Мантией Метаморфа (которой мог управлять либо с помощью Способностей Метаморфа, или собственной Рунной Оболочки, либо с помощью Рунной Оболочки Посоха Любой Формы) и ощущение природы своего «амулета», – сохранив в своей памяти лишь ощущение, что мне нельзя расставаться с ним (как с очень нужной и дорогой лично мне, но не имеющей ценности вещью), на которое так же был «завязан» мыслеблок в памяти мозга исходной формы, связанной с Изумрудным Ключом (готовый мгновенно «упасть» в случае риска потерять «амулет» по какой-либо причине), – я позвал демона, ожидающего моего приказа.

Мир серого тумана исчез, да я и не помнил ни о нем, ни о том, что там произошло. Я снова был в вечной тьме, пронизанной холодом, (считая, что и не покидал их), осталось лишь некое чувство на грани сознания и памяти, неуловимое, но реальное, -- дающее покой и уверенность. Зеленые глаза демона смотрели на меня из вечной тьмы с некой затаенной насмешкой. Я не знал, что она означает, но то же неуловимое чувство на грани памяти и сознания подсказывало мне, что в ней нет ничего опасного, -- она для меня безразлична, -- и я знал, что этому новому неуловимому чувству можно и нужно верить больше, чем чему либо другому. Я помнил, что демон выполнил мой приказ правильно, -- я получил то, что хотел, -- а все остальное не имело значения.

В драконьем облике я чувствовал себя достаточно комфортно даже в этой вечной тьме (в которой мог теперь видеть, хотя смотреть здесь было не на что, кроме висящего передо мной демона, на которого смотреть не хотелось, -- хотя это зрелище и не грозило мне в новом облике безумием, или смертью, как грозило бы человеку) и столь же абсолютного холода (который не был для меня неприятным, хотя и был противен обоим составляющим моей сущности, связанным с природой и жизнью).

К телу кое-где пристали обрывки ортопедического корсета и одежды, -- их разорвало, когда я принял драконий облик. За когти задних лап зацепились остатки моих армейских ботинок, я даже не почувствовал, как их разорвало при смене облика. Я мысленно улыбнулся, представив, как все это выглядело со стороны, и встряхнулся, сбрасывая жалкие ошметки корсета, одежды и обуви, принадлежавшей тому миру, где моя жизнь совсем недавно оборвалась, – окончательно и бесповоротно (по крайней мере, для того мира). При этом я вскользь подумал, что они как нельзя лучше символизируют мое восприятие в данный момент той жизни и того мира: пусть я родился и вырос там, -- это ничего не меняло. Мой «амулет» из нержавеющей стали не пострадал при смене облика. Повинуясь ощущению его ценности лично для меня, я, в момент превращения воспользовался природной магией единорогов, чтобы убрать его с шеи «внутрь» своего тела. Я по-прежнему ощущал его на груди и на шее, и это тоже придавало уверенность и спокойствие (хотя я не знал почему), но я сразу забыл об этом, – ведь «амулет» был лишь украшением из нержавеющей стали (талисманом, в котором не было ни капли магии) и не мог понадобиться мне для чего-либо, а скрыв его «внутри» своего тела с помощью магии единорогов я уже не боялся потерять его и мог не думать о нем.

Взгляд демона я теперь так же мог выдержать без труда даже без помощи сковавшей демона магии (которую теперь отлично видел, чувствовал и даже понимал, -- хотя и не до конца, поскольку не прилагал усилий, чтобы понять ее), при желании я даже мог бы вступить с демоном в состязание воли (имея все шансы на успех), но мне это было не нужно.

Я принял человеческий облик (в нем мне стало менее комфортно здесь, пусть и вполне терпимо, хотя моя природа не изменилась). Легким усилием воли заставляю тело измениться, используя опыт, который хранит моя память. Кожу стремительно покрывает серая драконья чешуя, мгновенно отсекая пронизывающий холод. Я могу остановить метаморфозу, просто покрывшись чешуей, но я продолжаю ее. Чешуя, вначале разделяется на элементы кольчужного доспеха (оставаясь единым целым в пределах каждого из этих элементов), затем отделяется от тела, -- становясь собственно доспехом, -- но я по-прежнему чувствую его как часть тела (поскольку он достаточно близко к коже), могу изменять метаморфозой (что позволит мне, в частности, использовать чешуйки доспеха в качестве метательных ножей, меняя и отделяя одни и формируя вместо них другие, сохраняя целостность брони), могу вновь объединить с телом и растворить в нем, если доспех будет мне не нужен. Для проверки запускаю еще одну впечатанную в память метаморфозу: из чешуек на спине доспеха формируется крепление для меча, потом из нижней части крепления вытягивается собственно клинок, проходя сквозь нижнее и верхнее крепления, последними на верхнем конце клинка формируется гарда и вытягивается рукоять с маленьким противовесом на конце. Затем клинок отделяется от креплений (оставаясь закрепленным в них как обыкновенный меч), -- чувствуется он при этом так же, как чешуйчатый панцирь: если меч достаточно близко, я по-прежнему могу менять его метаморфозой как часть своего собственного тела.

На перчатках, на обратной стороне ладоней, массивными дугами выступают вверх когти, пока спрятанные в канавках, закрывающих острейшие кромки. С вооружением все в порядке: когти для ближней дистанции, меч для средней, для дальней, -- отрастить на раструбах перчаток лезвия из чешуек и метать их сколько понадобится.

Еще одно легкое усилие воли и на тело под чешуйчатым доспехом легла невероятно мягкая, ласкающая и приятно согревающая ткань из шерсти единорога (моей собственной шерсти в этом облике) на ногах под кольчужными сапогами я ощутил носки из той же шерсти и высокие сапоги для верховой езды (в облике единорога бывшие моими копытами на задних ногах). Великолепно: чешуя кольчуги была гладкой и ощущалась как часть моего тела (в отличии от возникшей под ней одежды), но одежда из шерсти единорога была несомненно приятнее. К тому же, если доспех из чешуи дракона просто отсекал холод от тела, то эта одежда, не смотря на тонкость и легкость, приятно согревала меня, создавая настоящий комфорт. Я мысленно улыбнулся: смена сезонов определенно не будет проблемой, что не может не радовать. Ощущать чешуйчатый доспех как часть тела одежда мне не мешала, -- он по-прежнему был достаточно близко к коже.

На мгновение я засомневался, стоит ли сейчас применять заклинание разделения, -- сейчас я чувствовал себя комфортно и уверенно, но будет ли это так в состоянии разделенности (да еще с первого раза), -- потом под откровенно насмешливым взглядом демона (которому явно хотелось сбить мага с толку моим появлением не меньше, чем мне самому, иначе он давно вернул бы меня в пентаграмму) я мысленно плюнул и задействовал реализованный с помощью магии единорогов аналог заклинания кентавров. Возникло ощущение превращения (схожее с тем, что я испытал недавно, сменив драконий облик на человеческий, а затем еще раз, превратив шерсть, носки и копыта облика единорога в одежду), затем восприятие резко расширилось: возникло ощущение второго тела, -- тела единорога. Я ощущал его во всех подробностях, как и человеческое, но этот возросший поток ощущений не сбивал с толку. Он казался естественным и воспринимался очень легко. Тем более, что мой разум тоже разделился, -- на человеческий и разум единорога, -- (при этом оставаясь единым не разделимым целым) и каждый из двух потоков ощущений воспринимался разумом того тела, от которого исходил. То, что я недавно превратил части тела облика единорога в одежду для человеческого тела, никак не повлияло на этот мой облик, возникший рядом со мной под действием магии разделения, -- чего я немного опасался. Благодаря своей природе я мог видеть в окружающей абсолютной тьме, чем и воспользовался, посмотрев на каждый из двух обликов глазами другого. Результатом я остался доволен. Мой человеческий облик выглядел именно так, как мне того хотелось (с учетом моей новой природы). Облик единорога тоже вызывал ощущение гармонии с моей личностью и внутренней сутью: статный, высокий и массивный (но сохраняющий легкость и стремительность, присущие единорогам) жеребец был буквально переполнен одновременно силой и ловкостью, стремительностью и гибкостью, недоступными обычным лошадям. Его шерсть и копыта были серыми, а грива, хвост, «носки» на задних ногах и витой рог в середине лба (довольно длинный и достаточно массивный, но чрезвычайно острый на конце), -- серо-белыми, как волосы, брови и ресницы моего нового человеческого облика.

В облике единорога мне было весьма неуютно в окружающей тьме и холоде да еще в присутствии могущественного демона (хотя все это, само по себе, ничем мне не угрожало), и хотя я мог легко дистанцироваться от ощущений единорога, сосредоточившись на ощущениях человеческой ипостаси, но мой разу (образованный двумя, с весьма различным мышлением и восприятием) оставался единым (причем, на удивление цельным и гармоничным), -- полностью отключиться от восприятия и ощущений единорога я не мог. Поэтому, действуя той частью разума и сознания, что принадлежала единорогу, сразу запустил метаморфозу его тела, укрывшую его чешуйчатым доспехом-попоной, который сразу отсек от тела холод и на удивление комфортно лег мне на спину и бока (собственная шерсть при этом защищала тело не хуже, чем одежда из той же шерсти защищала тело моей человеческой ипостаси); сознанием единорога я как и человеческим чувствовал чешуйчатую броню как часть тела и мог изменить ее в случае необходимости.

Я хотел было сознанием единорога запустить еще одну метаморфозу, преобразовав свой рог в драгоценный камень на лбу, но решил этого не делать. В таком состоянии рог был не полноценен как магический инструмент и средоточие магии, не позволяя естественным образом ощущать окружающее в полной мере. В восприятии единорога это было куда неприятнее, чем в человеческом, -- общая природа моей новой сущности была единой, но в разных ипостасях проявлялась она по-разному, -- и я сразу решил не делать этого без крайней необходимости.

Как только метаморфоза завершилась, и чешуйчатая броня-попона отделилась от моего тела в облике единорога, я взобрался ему на спину и подхватил поводья. При этом сознанием единорога я отметил, что не чувствую веса своего человеческого тела у себя на спине, -- я вообще не ощущал его присутствия там, -- а человеческим сознанием понял, что чувствую себя единым целым со своим вторым обликом: не ощущая тела единорога под собой, я, тем не менее, знал, что, благодаря магии объединяющей две моих ипостаси (разделенных только физически), во время скачки они всегда будут двигаться в полной гармонии. Я чувствовал, что сейчас, благодаря этому, в седле доспешной попоны я сижу так, словно ездить верхом начал чуть ли не в младенческом возрасте, -- просто потому, что только эта единственная поза (положение тела и конечностей, напряжение мышц) обеспечивала это ощущение целостности.

Подумав о долгой скачке, я ощутил лишь радость обеими частями сознания. При этом сознанием единорога я вдруг понял, что в этом облике я тоже чувствую вместо сердца пламенный шар драконьей магии (способный сжечь любую усталость) а ее нити, похожие на прохладный ветер, по-прежнему пронизывают тело, лишь изменив свой узор: магия драконов и магия единорогов просто поменялись местами, -- в облике единорога его магия имела полноценное средоточие (в виде рога) и наполняла тело (служа его природой и основой, как ей и полагается в этом случае), а магия драконов дополняла и укрепляла ее, еще теснее сплетая в единое целое с телом. В человеческом облике оба вида магии моей сущности были как бы задвинуты на второй план (поскольку он не соответствовал ни одной из них), но общая картина сохранялась.

Я еще успел подумать о том, что, пожалуй, воспоминание о том единстве двух моих ипостасей, которое я испытывал сейчас, оседлав своего «скакуна», вполне может мне пригодиться, если все таки придется сесть на обычную лошадь. Я наверняка смогу восстановить это состояние в памяти достаточно подробно и действовать следуя ему, так что вряд ли кто ни будь догадается, что ездить верхом я, строго говоря, не умею, -- не принимать же в самом деле за умение опыт верховой езды в мире, откуда меня выдернул маг; опыт – вызывавший у меня только грусть: ездить толком я так и не научился (из-за плачевных физических кондиций), и ответить взаимностью кобылам, явно интересовавшимся мной как самцом, в условиях прокатных конюшен я тоже не мог (что расстраивало меня даже больше, чем неудачи с верховой ездой).

Больше ни о чем подумать я не успел. Демон язвительно расхохотался (от чего обычный человек, скорее всего, бы умер, или сошел с ума, но мне это не грозило), причем я точно знал, что смеется он не надо мной, а над магом, который вызвал его и заставил изменить меня (я тоже мысленно улыбнулся, представив, как маг будет разбираться в моей новой природе).

В следующее мгновение я оказался в лаборатории мага. Под моими копытами по-прежнему алели линии пентаграммы, но они были тусклыми, потерявшими яркость и силу (посреди пентаграммы на каменных плитах пола валялись ошметки ортопедического корсета, моей прежней одежды и обуви, -- демон вернул их в пентаграмму вместе со мной). Защитный барьер исчез, ведь демона здесь уже не было: он просто выбросил меня в этот мир, а сам занялся своими делами, как ему и было приказано. Я с интересом смотрел на мага одновременно со спины единорога (находясь на изрядной высоте и радуясь, что лабораторный зал весьма просторен и имеет высокий сводчатый потолок) и глазами единорога. А маг (выглядящий очень уставшим после вызова демона, не смотря на свое мастерство и силу, которую я теперь чувствовал и мог оценить по достоинству благодаря природному знанию магии) рассматривал меня удивленно (с явным недоумением), достаточно тяжело опершись на посох обеими руками и пытаясь глубоко затянуться, не замечая, что трубка погасла.

Он несомненно видел и чувствовал, во что превратил меня демон (при этой мысли, на грани сознания и памяти возникло знакомое ощущение, дающее уверенность и спокойствие, но оно было доступно только мне), мог прочитать мои мысли, но осмыслить все это определенно не мог. Задумывая свой эксперимент, он явно не ожидал подобного результата.

Я улыбнулся (но только мысленно) и с искренним сочувствием подумал, что надо лучше разбираться, кого именно выдергиваешь из другого мира для эксперимента, если для его результата это имеет значение, -- причем скрыть эту мысль я даже и не пытался. Я просто спокойно смотрел на мага, ожидая его реакции. Я чувствовал (и в какой то мере знал благодаря естественному знанию магии), что в своем новом облике смогу постоять за себя в противостоянии с магом даже здесь в средоточии его силы, а ставшее привычным ощущение на грани памяти и сознания доступное только мне давало полную уверенность в своих силах и чувство абсолютной безопасности, -- я знал (хотя не знал почему), что могу не опасаться ни мага (хотя он умел, силен и прожил очень долгую жизнь, давшую ему опыт), ни вызванного им демона, ни вообще чего бы то ни было.

Маг долго молчал, разглядывая меня, выпускал магические и ментальные щупы, мысленно плел заклинания, прощупывая меня с их помощью. Я ему не препятствовал, но внимательно следил за тем, что он делает.

Наконец он тряхнул головой, словно очнувшись от своего изумления, и, все еще в глубокой задумчивости начал выколачивать трубку. Затем нащупал кисет на поясе, бездумно, но умело и аккуратно набил трубку порцией табака, медленно раскурил, послав крохотную, но жаркую искру огня с кончика указательного пальца. Потом покачал головой и негромко забормотал, отвечая собственным мыслям: «магия единорогов и драконов… в одной сущности… надо же додуматься до такого… заклинание разделения, -- это уже магия кентавров, но реализовано совсем иначе, та же магия единорогов… как они сами до этого не додумались… сложно конечно, но они все равно могли бы… хотя зачем это им… а он значит сам на себе ездить собрался… в принципе достаточно разумно, -- преимущество в конном бою… я ведь сам собирался послать единорога… там ведь без магии никак, ни один воин не справится… а этот, -- доспехи из чешуи, и меч, на перчатках когти-кинжалы, средний и ближний бой… создано метаморфозой… магия драконов, понятно, но ведь не просто, -- с отделением от тела, полноценный человеческий доспех, но все равно живой… с одеждой тоже понятно, -- магия единорогов… сильная защита от магии, особенно под такой доспех, -- опять же, очень удобно…»

Маг долго бормотал размышляя. Я ему не мешал, наслаждаясь столь непривычным в прежней жизни (и от того лишь более желанным) чувством абсолютного покоя. Наконец, словно только что заметив, маг попросил меня спешится. Я спрыгнул со спины единорога, встал рядом. Маг покачал головой (словно так и не поверил до конца в полноценное разделение с помощью магии единорогов), потом попросил убрать доспех-попону. Я с удовольствием выполнил его просьбу, созданием единорога запустив метаморфозу, быстро растворившую чешуйчатый доспех в его теле.

Маг смотрел очень внимательно, потом пробормотал в задумчивости: «серый единорог, надо же…», -- но на сей раз его задумчивость длилась не долго: видимо, необычный для единорога цвет шерсти, на фоне всего остального, не слишком его озадачил. Он попросил показать меч, рукоять которого торчала наискосок над моим правым плечом. Одним движением выхватив меч я протянул его магу. Он осмотрел его, потом попросил показать, умею ли я им владеть.

Я начал демонстрировать те боевые навыки, которые хранила моя память. Маг был явно озадачен увиденным, -- он снова начел бормотать в задумчивости, -- но признал, что техника весьма эффективна (это меня очень обрадовало, -- благодаря естественным ментальным возможностям единорога я легко узнавал о маге то, что было мне интересно, если он не скрывал этого: таким образом сейчас я понял, что в искусстве боя маг разбирается не хуже, чем в магии, хотя применять его на практике не стремится и не умеет). Потом он попросил показать как выдвигаются когти на перчатках, попросил продемонстрировать технику боя с их применением (сначала с мечом, затем без), а потом убрать в прежнее положение. Я проделал все это весьма охотно. Мне самому хотелось ощутить то, что было только воспоминанием (пусть и очень детальным, полным), хранящимся в моей памяти.

Наконец маг попросил продемонстрировать мое метательное оружие. Я ни сколько не удивился, -- своих мыслей я не скрывал и маг, естественно, прочел то, что его интересовало. На вопрос по поводу мишени маг предложил мне метать клинки просто в каменную стену лаборатории (заметив, что легко сможет восстановить ее в случае необходимости). Пожав плечами (мне то какая разница), я запустил метаморфозу, преобразуя несколько чешуек на раструбах обеих перчаток в узкие длинные клинки. Одновременно я вскинул руки. Когда клинки обрели форму и вытянулись до нужной длины, я уже выбрасывал руки вперед, так что осталось лишь в нужный момент завершить метаморфозу, отделив чешуйки, преобразованные в клинки, от заостренных концов чешуек, занявших их место на раструбах перчаток, -- что я и сделал. Бросок получился удивительно точным: боевые навыки (образованные из природных боевых умений драконов и единорогов), которые хранила моя память, вновь сработали идеально. Но я, честно говоря, был приятно удивлен эффектом от своего броска: чешуйки-лезвия, -- длинные и не тяжелые, -- не взирая на это и на расстояние броска, полностью ушли в один из каменных блоков стены. И это при том, что я мог бы послать их вперед со значительно большей скоростью.

Маг был скорее озадачен. Он попросил меня сделать еще несколько бросков, поражая указанные им точки на каменной стене, поодиночке и группами. При этом он внимательно наблюдал за мной и обычным, и магическим восприятием. Потом маг поинтересовался, смогу ли я вытащить брошенные клинки, глубоко засевшие в каменной стене. Мне самому было интересно узнать это, и я быстро подошел к стене, служившей мишенью, мысленно наслаждаясь ощущениями нового человеческого тела (для себя я называл его так, хотя человеческим оно было только по сравнению с обликом дракона, или единорога), -- каждым его движением: послушным не только воле и разуму, но и природным инстинктам дракона и единорога, ведь моя суть оставалась одинаковой в любом облике.

Проведя ладонью по камням стены, я почувствовал чешуйки-клинки, хотя это было трудно, -- тем труднее, чем дальше от моей ладони находился тот, или иной клинок. Сосредоточившись, я стал по очереди заставлять их менять форму, вытягиваясь в обратную сторону вдоль проделанных ими щелей в каменных блоках. Одна за другой видоизмененные чешуйки втянулись в мою ладонь, покрытую чешуйчатой перчаткой, и растворились в чешуйчатой броне.

Маг, внимательно наблюдавший за мной, удовлетворенно покивал своим мыслям, -- затем попросил меня убрать мой чешуйчатый доспех, сказав, что хочет взглянуть на одежду (хотя я был уверен, что его больше интересовало, как я буду убирать чешуйчатую кольчугу). Пожав плечами, я запустил метаморфозу, пользуясь той частью своей природы, что принадлежала магии драконов. Вначале чешуйчатый доспех слился воедино на стыках образующих его элементов, а затем стремительно втянулся в мое тело (вместе с креплениями для меча и самим мечом, вновь ставшим одним целым с ними) через те участки, где соприкасался телом: кисти, голову, шею и часть лица.

Вскоре я стоял перед магом только в одежде из шерсти единорога (моей собственной шерсти, как это ни парадоксально), носках и сапогах. Пока маг, до этого с полнейшим вниманием наблюдавший метаморфозу чешуйчатой брони, что-то бормоча себе под нос (я уже не прислушивался, что именно), внимательно разглядывал меня, медленно обходя по кругу, -- я воспользовался этой возможностью, чтобы самому разглядеть себя в этой одежде, не столько собственным взглядом (что было неудобно и, тем более, непрактично), сколько взглядом стоящего рядом единорога.

Свободного покроя рубашка из мягкой, тонкой и легкой серой шерстяной ткани с длинными рукавами, собранными у манжет на завязки, и с такой же завязкой у горла, -- совершенно не стесняла движений (но при этом и не болталась, идеально сидя на теле) и прекрасно подходила для фехтования.

Штаны из такой же мягкой, тонкой и легкой серой шерстяной ткани сидели плотно, в обтяжку, но опять же не стесняли движений и прекрасно годились как для верховой езды, так и для выполнения любых движений во время пешего боя. Там, где в покинутом мной мире у брюк находилась ширинка, у этих штанов имелась шнуровка, позволяющая снять их (распустив шнуровку) а затем вновь одеть столь же плотно (затянув для этого шнуровку). Свою задачу эта шнуровая ширинка выполняла прекрасно (вот только развязать, а тем более быстро завязать ее, -- чего, благодаря магии, мне делать пока не доводилось, -- с непривычки будет наверняка непросто). Похожая шнуровка, идущая крестообразно, стягивала штаны на лодыжках, охватывая и надежно удерживая их (за одно весьма удобно поддерживая мышцы голеней, что важно при беге и прыжках). Я не мог видеть ее под голенищами сапог, но чувствовал ее легкое приятное давление на мышцы. Носки я тоже сейчас только чувствовал, откровенно наслаждаясь теплом и мягкостью охватившими ступни и голени в сапогах.

Сами сапоги из серой, как и одежда, кожи (столь же, тонкой и легкой, но чрезвычайно прочной, как и материал моей одежды) были высокими, -- почти до колен, -- с жестким голенищем и мягкой, как перчатка, нижней частью. Они идеально годились и для верховой езды, и для боя со сложной акробатикой (от которой часто зависит жизнь), и для скрытного передвижения, или легкого, стремительного бега.

Разглядывая свою одежду, я не смог удержаться от того, чтобы провести ладонями по рубашке и брюкам, по голенищам сапог. Я уже привык к прикосновению к телу ткани из шерсти единорога, но так, ладонями, она ощущалась немного иначе, и я с интересом прислушивался к ощущениям. Сказать, что эта одежда мне нравилась, значило не сказать ничего: она была невероятно удобна (я чувствовал это тем более остро на фоне воспоминаний об одежде покинутого мной мира и ортопедическом корсете, который мне приходилось носить под ней) и красива неброской, но настоящей, -- полной достоинства, -- красотой, дающей приятное чувство уверенности; я ощущал ее как часть собственной природы, как ее продолжение, -- ведь так, собственно это и было.

Пока я прислушивался к этим своим ощущениям, с удовольствием обдумывая их, маг закончил ходить вокруг меня (тоже периодически щупая мою одежду и сапоги, на что я просто не обращал внимания) и бормотать, что-то обдумывая. Он остановился напротив меня и что-то сказал, обращаясь ко мне, четко и внятно (заметив мою задумчивость, что в тот момент было несложно), но я не сразу понял, чего он хочет. Мне пришлось сначала отвлечься от своих мыслей, потом вспомнить его слова, чтобы понять их смысл. Тем не менее, таким образом (благодаря, ставшей абсолютной и управляемой, памяти) мне удалось сделать это, не переспрашивая, что ему нужно.

Маг просил меня показать, как работает магия слияния. При этом он заметил, что ездить верхом мне пока не придется, так что я лишь пожал плечами, -- мне то что (так, пожалуй, будет даже лучше: расширенное восприятие и двойственность природы мышления не мешали, но сейчас, на первых порах стоило обойтись без них и свыкнутся с новой сутью, сосредоточившись на человеческом облике). В облике единорога я повернул голову и, цокая (не смотря на отсутствие подков) копытами (живыми и, на вид, неотличимыми от лошадиных, но гораздо более прочными, чем лучшая оружейная сталь) по каменным плитам пола (при этом несколько раз, ударив копытом посильнее, я легко высекал снопы икр, заставляя мага снисходительно улыбаться) подошел к себе же в человеческом облике. Затем, положив ладонь на шею единорогу, -- так, словно собирался ласково потрепать его, -- обеими частями сознания (сделать это только одной было бы невозможно в принципе, как и провести слияние без физического контакта) активировал магию слияния.

На мгновение мир померк, хотя сознание осталось ясным. Затем я осознал, что я, в облике единорога, стою там, где мгновение назад стоял, в том же облике, рядом со своей человеческой ипостасью, -- вот только этой ипостаси рядом со мной уже не было. Восприятие и мышление тоже изменились, утратив расширенность и двойственность: сейчас все мои чувства, восприятие и мысли принадлежали облику единорога.

Я мысленно отметил, что при слиянии результатом становится облик единорога, как более естественный для меня. Однако, того краткого мгновения, когда исчезло восприятие (в этот момент я исчез из окружающего мира, что естественно для подобной магии) мне наверняка хватит, чтобы, пользуясь ясностью сознания, принять человеческий облик прежде, чем я вновь возникну после слияния. Это следовало иметь ввиду, странствуя по человеческим землям, и использовать по мере необходимости.

Чуть поверну голову, чтобы смотреть на мага прямо, я поинтересовался, доволен ли он результатами наблюдений, -- в основном ради того, чтобы услышать, как будет звучать человеческая речь и мой голос, произносящий слова, в облике единорога. Маг ответил, что вполне доволен. Впрочем, я в этом и не сомневался: ощущая его эмоции столь ясно, четко и глубоко, как я ощущал их сейчас (в облике, соответствующем той части моей природы, для которой это было абсолютно естественно) мне не нужно было видеть его горящие восторженным любопытством глаза, чтобы понимать состояние мага несравненно лучше, чем он сам (несмотря на все его знания, мастерство и опыт).

Куда больше меня в тот момент интересовали собственные ощущения от короткой фразы, произнесенной в облике единорога на человеческом языке, -- на том, на котором говорил со мной маг: пользуясь естественными ментальными способностями единорога я мгновенно перенял его в полном объеме (поскольку маг не препятствовал мне в считывании нужной для этого информации из своей памяти) даже не заметив этого, -- в полной мере подтвердившие то, что я в общем знал и так, обладая природным пониманием не только своей естественной магии, но и всей сущности в целом: горло, гортань и губы единорога (впрочем, как и остальное тело) неизмеримо более подвижны и гибки, чем у лошади, поэтому говорить практически на любом языке звуковой природы в этом облике не проблема. Но это, пожалуй, не главное, что дает такая возможность, -- настоящее ее преимущество проявляется при произнесении заклинаний со сложным звучанием. Часто получается так, что произнести то, или иное заклинание могут только представители придумавшей его расы, лишь из-за специфического строения своего речевого аппарата. Даже изощренные заклинания, позволяющие умелым магам говорить на языках этих рас, часто не могли решить проблему произнесения заклинании: не редко эти заклинания оказывались несовместимы, иногда фонетические заклинания действовали не достаточно точно, для произнесения магических формул на чужом языке, -- мое природное понимание магии подсказывало мне, что причин было много, были они разнообразны и, порой, весьма неожиданны. Но единорогов эти проблемы в применении магии, как и многие другие, никак не ограничивали, -- благодаря их природе.

Мой голос в облике единорога вполне соответствовал моей внешности в этом облике (которую я недавно имел возможность видеть со стороны): глубокий и мощный, он, в то же время оказался звенящим и певучим, словно хрусталь и серебро, или струи лесного ручья, бегущие по камням. Движение лошадиных губ, гортани и горла единорога в такт словам человеческой речи было необычно для меня лишь с точки зрения моих воспоминаний о прежней жизни и прежнем человеческом теле. Для моего нынешнего облика и природы это было совершенно естественно и не требовало никаких усилий. Мысленно отметив этот контраст восприятия ощущений, возникающий уже не в первый раз, я легким усилием воли принял человеческий облик.

Маг еще раз оглядел меня с головы до ног, удовлетворенно кивнул, а затем предложил мне вновь «облачиться» (это слово он выделил тоном и легкой одобрительной улыбкой) в свой чешуйчатый доспех, который оценил по достоинству (в этом я ни чуть не сомневался, продолжая с легкостью воспринимать все его не скрываемые чувства и мысли благодаря природе единорога, хотя в человеческом облике это было уже не так легко и менее естественно для меня, чем в облике единорога), так как он прекрасно заменит мне кольчугу, надеваемую под латный панцирь (который нам общими усилиями предстоит подобрать для меня), но без меча (поскольку меч тоже нужно выбрать, сообразуясь и с латным вооружением и с необычным стилем фехтования, который я ему продемонстрировал).

Все это он говорил с искренней, почти детской радостью. При этом, благодаря ментальным способностям единорога, я вновь убедился, что он истинный знаток и искренний любитель оружия и прочего вооружения воинов своего мира. Что не удивительно, ведь в магическом мире всякое хорошее оружие, или воинское снаряжение, -- это, прежде всего, артефакт (или целая система артефактов, дополняющих друг друга и подчиненных единой идее, выполнению одной задачи), а уж артефактором Гризальф, -- так звали мага (о чем я узнал не спрашивая, -- из его воспоминаний, -- поскольку он не препятствовал этому), -- был великолепным: умелым, искусным и очень опытным, (а главное, влюбленным в свое дело), -- как и магом. Впрочем я и сам испытывал схожие чувства от перспективы подобрать себе оружие и латы, которые придутся мне по душе, -- находясь в постоянном контакте со всеми живыми существами вокруг (включая мага) благодаря магии единорогов, ставшей частью моей природы) я знал, что нужен Гризальфу для действительно важного дела (он пока скрывал его суть, оставив доступной лишь уверенность в том, что оно не противоречит моей новой природе, -- которая не могла быть ложью, -- а пробить ментальные барьеры я не пытался, чтобы не оскорбить мага) и скупиться на мое снаряжение и подготовку к этому путешествию он не станет: он обрел нынешнюю силу уже давно и любые подобные траты для него капля в море, -- ему важен лишь результат. В своей прежней жизни в недавно покинутом мной мире я был тоже не чужд любви к оружию и военным технологиям, -- во-первых, я мужчина и это тоже часть моей природы; во-вторых, с детства живя калекой, я всегда страдал от ощущения беспомощности, неспособности постоять за себя, а оружие, по идее, создают для того, чтобы побеждать там, где без его помощи человек победить не может: потому я всегда любил оружие, даже когда, став старше, понял, что никакое оружие того мира не сделает меня воином, -- хотя война меня никогда меня не привлекала. В новом облике природа дракона, пусть и уравновешенная природой единорога, придала моей любви к оружию, как и к боевому мастерству, новый смысл: естественный и глубокий, основанный на природном знании и понимании сущности боя.

В ответ на слова мага я молча кивнул, позволив себе улыбнуться (радостно и искренне, как улыбался он сам), -- не скрывая, что вполне разделяю его чувства, -- и запустил метаморфозу, создающую чешуйчатый панцирь, направляя ее таким образом, чтобы он начал формироваться только на открытых участках тела (на кистях, голове, шее и на лице там, где ложился шлем-капюшон), как бы вытекая из них и обтекая тело поверх одежды из шерсти единорога. Это оказалось совсем не сложно: природа дракона позволяла мне интуитивно поддерживать контроль изменений хорошо знакомой (хранящейся в моей памяти в мельчайших деталях) метаморфозы почти не прилагая усилий (тем более, что изменения не были слишком сложными).

Гризальф с интересом смотрел на процесс «облачения» в чешуйчатую кольчугу поверх одежды, ощупывая меня магическими импульсами и щупами, вытянутыми из ауры, чему я, как и раньше, не препятствовал, потом вновь удовлетворенно кивнул и взмахнул правой рукой определенным образом, одновременно произнеся несколько слов заклинания. Я с удовольствием отметил, что понимаю его природу и вполне смогу, если понадобится, проделать нечто подобное. Правда мне удобнее будет сделать это несколько иначе, -- пользуясь естественной магией, но результат от этого не измениться.

С последним словом заклинания, в воздухе перед магом вспыхнуло ярко-голубое кольцо портала, в котором, как в круглом окне с идеально прозрачным стеклом, была видна часть длинного и узкого (по сравнению с длиной) зала, тоже высокого и со сводчатым каменным потолком, как и лабораторный зал. На подставках вдоль стен, вбитых в стены крюках и скобах, и на длинных массивных столах темного дерева в идеальном порядке стояло, висело и лежало разнообразное оружие и части доспехов, или целые, тщательно подобранные комплекты.

Я мгновенно окинул это великолепие одним взглядом и склонил голову, выражая искреннее и глубокое молчаливое почтение тому, что видел, и его хозяину. Это сильно польстило магу: его чувства были искренни, и он не стал скрывать их от меня. Вновь улыбнувшись (весело и многообещающе) он сделал приглашающий жест. Я без колебаний перешагнул голубое кольцо портала и, отойдя на пару шагов в сторону, обернулся, чтобы понаблюдать, как из портала выйдет сам маг, а затем закроет его. Выйдя из портала Гризальф, не оборачиваясь, погасил его коротким жестом правой руки и, привычно опираясь на посох (отсчитывающий каждые два шага легким звяканьем стального наконечника по каменным плитам пола), целеустремленно зашагал куда-то вглубь оружейного зала, обходя столы и подставки с оружием легко (не сбавляя шага) и даже не замечая этого. При этом, умудряясь ничего не задеть плащом и полами мантии.

Из открытых мне мыслей и чувств мага я понял, что он знает, какое вооружение подойдет (и понравиться мне), -- поэтому он открыл портал именно в этот оружейный зал (один из многих в огромном замке), -- чему я был только рад: оружейный зал был огромен, и мне совершенно не хотелось провести здесь неизвестно сколько времени, пытаясь подобрать себе подходящее оружие и доспехи пользуясь теми знаниями, что были в моем распоряжении. Впрочем, я с самого начала был уверен, что маг захочет подобрать все это сам, и рассчитывал именно на это. Тем не менее, меня очень порадовало понимание (опять таки, благодаря магии единорогов) того Гризальф был готов уступить мне, -- вступить в спор, доказывая свою правоту, обосновывая ее, -- почуяв во мне если не знатока, то такого же любителя хорошего вооружения (не зависимо от эпохи и конкретного устройства оружия), каким был сам. Заинтригованный этими его чувствами, я молча следовал за магом. Благо теперь, в новом облике, я без труда поспевал за ним, даже будучи вынужден лавировать вслед за ним между столами и подставками с оружием.

Наконец маг остановился так же резко, как до этого двинулся вперед. Обойдя очередной стол с уложенными на нем частями доспехов, он подошел к левой стене зала и остановился перед подставкой-манекеном на которую был надет полный глухой доспех из матово-серой стали, сразу поразивший мое воображение, что не укрылось от внимания мага. Во-первых, сталь доспеха не блестела: она была именно матово-серой, -- но каким-то образом было абсолютно очевидно, что это именно металл, а не пластик, или другой подобный материал (и отнюдь не потому, что мир и эпоха были для них неподходящими). Во-вторых, определение «глухой» в данном случае было буквальным: доспех не имел ни одного отверстия или щели, хотя конструкция была вполне обычной для полного пластинчатого панциря, -- со множеством элементов и сочленений между ними, которые обычно представляют собой пусть небольшие, но щели, поскольку доспех, прикрепленный к телу ремнями, невозможно подогнать идеально.

Конструктивно этот доспех, напротив, не выделялся почти ничем, -- полный пластинчатый панцирь эпохи расцвета подобного вооружения, скрывающий рыцаря с головы до ног. Полное отсутствие украшений, максимальная простота и функциональность (при этом идеальная подгонка в соответствии с высокой, статной и столь же пропорциональной фигурой владельца придавали доспеху достоинство и элегантность действительно совершенного оружия, -- цена которого не в украшениях), округлые наколенники, налокотники и наплечники, призванные пускать вскользь вражеские удары, только подчеркивали это впечатление.

Впрочем, имелась и пара отличий, в конструкции этого доспеха, никак не вписывающихся ни в каноны вооружения рыцарей, ни вообще в место и время существования этих канонов. Во-первых, шлем. Он был цилиндрическим, с конической верхней частью и довольно высоким и массивным шипом-шишаком с плавно скругленной вершиной, опять таки призванным пускать вскользь удары по шлему, перенаправляя их на плечи. При этом шлем, судя по всему, был не способен вращаться. Он стоял на плечах доспеха этакой неподвижной башней, способной без всякого шишака принять на свой монолит самый сокрушительный удар, передавая его энергию оплечью и нагруднику панциря, которые равномерно распределят ее по плечам, груди и спине. При этом шлем был абсолютно симметричен, а узкие вертикальные щели, прорезающие матово серую сталь через равные промежутки, в которых поблескивали пластины какого-то прозрачного кристалла, придавали ему сходство с остекленной верхушкой башни маяка. Это наводило на мысль о том, что рыцарь в этом доспехе, вместо того, чтобы вертеть головой в тяжелом шлеме, может свободно вертеть ею внутри шлема, имея, при такой его конструкции, круговой обзор и великолепную защиту от ударов, -- особенно, если шлем имеет специальную подкладку, чтобы глушить звон от ударов (в чем я практически не сомневался, учитывая общее совершенство панциря).

Вторым отличием были перчатки доспеха, вернее то, что к каждой их них крепился небольшой круглый щит с идущими по краю небольшими зубцами-остриями довольно замысловатой формы. Верхняя поверхность щита была конической, словно крыша круглого шатра с высокой (хоть и не слишком) центральной опорой. Довершалось это сходство тем, что умбонами щитов были довольно длинные витые штыри с хищными жалами-остриями (делающие щит весьма опасным при умелых отбрасывающих ударах), а поверхность стального конического шатра на равном расстоянии друг от друга прорезали узкие щели, расходящиеся радиально от штыря-умбона к краям щита: как и зубцы на кромке щита, эти щели могли служить ловушкой для вражеских клинков, позволяющей сломать пойманное ею оружие, или вырвать его из рук врага. Естественно, это требовало умения, но в умелых руках такой щит, намертво прикрепленный к латной перчатке, становился очень эффективным средством активной (с упором на разоружение) защиты и убийственным оружием нападения. Тем более, что веред из-под щита поверх кисти латной перчатки, тоже выступающей из под щита полностью (что обеспечивало ей свободу движений) выступал пятидесятисантиметровый обоюдоострый клинок, изящно скругленный с обеих сторон ближе к острию, -- не слишком широкий и массивный: пропорциональный легкой, довольно сложной конструкции щита.

Пожалуй, как часть любого другого доспеха такие щиты выглядели бы, в лучшем случае неуместно. Что и не удивительно, ведь они, хоть и назывались здесь совсем иначе, были почти точной копией испанских щитов-рондашей (траншейных, или фонарных щитов), -- для полного сходства не хватало как раз потайного фонаря, крепившегося под щитом и светившего через специальное отверстие с заслонкой, проделанное в щите. В покинутом мной мире рондаши использовались в эпоху, когда основным оружием ближнего боя стала рапира, или тяжелая шпага, а не рыцарский меч (зачастую полуторный, или даже двуручный), тяжелый топор, либо булава: отсюда целая система ловушек, эффективная против шпаг и кинжалов, но не против тяжелого оружия эпохи рыцарства, -- умбон-штырь и лезвие-кинжал выступающее вперед параллельно латной перчатке (рондаши служили фехтовальщикам той эпохи и средством защиты, и оружием для левой руки). Тем не менее, на этом странно, абсолютно глухом доспехе с его матово-серой сталью и неподвижным коническим шлемом, они смотрелись органично и естественно.

В прочности этой серой стали я не сомневался, а если добавить к этому мою силу в человеческом облике, -- парные рондаши с их ловушками, шипами и кинжалами могли стать весьма неприятным сюрпризом для воинов с тяжелым оружием, против которого никогда не использовались. К тому же, идея небольших парных щитов, так, или иначе совмещенных с парным оружием, привлекала меня еще в покинутом мной мире с тех пор, как однажды пришла мне в голову. Поэтому я продолжал с интересом рассматривать прикрепленные к перчаткам щиты, подмечая мелкие детали конструкции.

Вскоре я обнаружил защелку, расположенную удивительно удобно, позволяющую мгновенно убрать выступающее лезвие-кинжал под щит с помощью пружины, расположенной в специальных ножнах, прикрепленных к обратной стороне щита. Вновь выдвигался кинжал по инерции, -- за счет резкого взмаха рукой при нажатии той же защелки (предохраняющей лезвие кинжала от случайного выскальзывания из ножен), -- одновременно натягивая при этом пружину в ножнах.

Затем я обнаружил одну за другой еще несколько похожих защелок. Одна из них позволял мгновенно убрать внешний пластинчатый конус щита со щелями-ловушками. При этом он прятался под основной щит (гладкий, немного выпуклый и довольно солидной толщины, сделанный из той же матово-серой стали), складываясь как веер. В такой конфигурации щит (похожий на более простую вариацию рондаша) становился более пригоден для отражения ударов тяжелым оружием, против которого были бесполезны ловушки-щели, -- исследуя этот механизм, я обнаружил, что даже если не убрать их вовремя они вряд ли будут сломаны в бою: при нанесении тяжелых ударов, или отламывании, защелки этого своеобразного веера срабатывали гораздо раньше, чем ломались его пластины, и внешний слой щита автоматически убирался под защиту основного диска. Правда, парный этой защелке рычажок оказался весьма тугим, -- ведь, разворачивая пластины «веера», требовалось одновременно взвести пружину, прячущую его под щит, -- зато и тем и другим можно было пользоваться в ходе боя (причем, имея достаточный навык, очень быстро), постоянно создавая неприятные сюрпризы противнику.

Этот же механизм защелок, защищающий пластины «веера» от выламывания, позволял им эффективно ловить и удерживать как тонкие клинки рапир, шпаг, малых кинжалов и прочего легкого оружия, так и гораздо более массивные клинки различного рода мечей, тяжелых кинжалов (часто схожих с короткими мечами) и прочего тяжелого клинкового оружия. Если в щель-ловушку попадал массивный клинок, но давление на пластины не грозило выломать их, то, благодаря подвижному креплению на защелках, захватившие клинок пластины смещались под давлением, почти полностью наползая на соседние прежде чем срабатывал защитный механизм сворачивания «веера». Таким образом, захватившая тяжелый клинок щель-ловушка расширялась до предела, пропуская массивное лезвие под внешнюю поверхность щита на всю возможную длину захвата, надежно заклинивая и удерживая его там (тем самым, позволяя сломать даже такой клинок, или вырвать его из руки самого сильного противника). В то же время, если давление на пластины «веера» исчезало, они, спружинив, возвращались в исходное положение, когда между ними оставалась лишь узкая щель, способная поймать и надежно зажать клинок небольшой толщины.

Еще одна защелка позволяла убирать под щит острый штырь-умбон (на случай, если нужно иметь гладкий щит), причем обратно он выбрасывался инерционно, по принципу схожему с кинжалом, что делало его великолепным сюрпризом во время боя, позволяющим превратить обычный удар щитом в гораздо более смертоносную атаку. И наконец, еще одна пара рычажков, работающих по принципу, схожему с теми, что управляли «веером» внешней поверхности щита, позволяла схожим образом сворачивать, пряча под щит, и вновь разворачивать зубцы на краю щита, -- причем устройство защелок, как и в случае с «веером», надежно защищало зубцы от выламывания, или отсекания.

Все это создавало довольно сложную механическую систему, но знание физики (в данном случае, естественно, механики) и навыки системного анализа помогли мне довольно быстро разобраться в ней. Благо устроено все было предельно продумано, рационально и логично. Я был буквально очарован конструкцией этих щитов, как произведением искусства механики, которое я мог исследовать, наслаждаясь свободой и полнотой мышления, которую давали мне доступные сейчас знания, -- тем более, что я прекрасно помнил, на что похожи были для меня подобные размышления в прежней жизни, когда я, не имея знаний, вынужден был оперировать, в основном, догадками и собственными, основанными на них же, выводами.

Более того, в конце концов, оказалось, что даже основной диск каждого щита способен складываться, по нажатию еще одной защелки, в плавный, закругленный со всех сторон, хотя и довольно массивный выступ на раструбе латной перчатки. При этом в боевое положение щит возвращался по инерционному принципу, -- сильным рубящим движением руки, при нажатой защелке, управляющей сворачиванием щита, -- одновременно взводя пружину, которая складывала его сегменты. С непривычки этот трюк может и не получиться, но это дело сноровки, -- при силе и скорости движений, которые доступны мне в человеческом облике в силу моей природы это определенно не будет проблемой, -- а преимущества такой конструкции в опасной, но не боевой обстановке очевидны: развернуть парные щиты можно в мгновение ока.

Сами перчатки доспеха, к которым крепились щиты, были устроены тоже весьма интересно. Они имели изящную пластинчатую конструкцию, защищающую каждый палец в отдельности, -- в недавно покинутом мной мире так делали перчатки самых лучших и дорогих лат расцвета эпохи этого вида воинского вооружения, -- при этом каждая перчатка имела своеобразный раздвижной козырек из заходящих друг под друга пластин с надежной системой защелок, позволяющий превратить перчатку в латную рукавицу, которой, при должной сноровке, противнику можно врезать не хуже, чем булавой (даже если металл доспеха не так тяжел, как обычное железо, или сталь). Нижняя сторона пальцев и ладони латных перчаток были обтянуты толстой и мягкой, но при этом очень прочной на вид, гладкой, но не скользкой серой кожей, края которой были надежно зажаты в специальных пазах, стянутых небольшими винтами с округлыми, утопленными в металл шляпками. Пощупав эту часть перчаток, я убедился, что кожа натянута поверх стальных пластин, защищающих нижнюю сторону пальцев и ладоней не хуже чем верхнюю. В то же время, благодаря мягкости кожаных накладок (цельных, вырезанных из одного куска кожи для всей ладони и пальцев) мои пальцы ощутимо тонули в них, а это, в свою очередь, означало, что в этих перчатках надежно удержать любой предмет (например, рукоять меча) было не сложнее (если не проще, учитывая, что кожаные накладки на латных перчатках не потеют), чем голыми руками.

Это странное, будоражащее своей необычностью, сочетание глухой непреодолимой мощи, которой веяло от этого, не имеющего щелей доспеха из матово серой стали; со спокойным достоинством изящества его форм, подчиненных лишь сложению владельца и предельной функциональности (воплощению самой идеи полных рыцарских лат, лишенной чего либо постороннего); и наконец, неожиданно сложной (необычной для рыцарских лат) конструкции шлема и перчаток со щитами, -- само по себе вызывало (по крайней мере у меня) непреодолимое желание надеть эти доспехи (тем более, что на глаз они вполне подходили мне в человеческом облике и по росту, и по пропорциям тела), попробовать двигаться в них. А ведь это было только то, что можно было увидеть, ощутить без магического восприятия.

В магическом восприятии эти латы выглядели некой сплошной тайной, надежно скрывающей от мира собственную природу, -- и готовой столь же надежно скрыть, укрыть от любой опасности своего владельца, -- демонстрирующей окружающим ровно столько, чтобы ни у кого, начиная с простых разбойников, воинов, или рыцарей и заканчивая магическими существами и самыми искусными магами не возникло сомнений: эти латы защищены магией, которая им не по зубам. В тоже время меня тянуло к ним: природное понимание магии, бывшее частью обоих составляющих моей сущности, давало ясное ощущение того, что в этой таинственной, непонятной магии нет зла и тьмы; понимание (пока чисто интуитивное), что эти латы могут стать неотъемлемой частью образа, выбранного мной для странствий по этому миру, -- и в них мне явно будет комфортнее и безопаснее, чем без них.

Я обернулся и молча посмотрел на мага, спрашивая взглядом разрешения, -- он мог читать все мои нескрываемые мысли и чувства, так же как и я его, поэтому объяснять что-либо словами не было необходимости. По той же причине я знал, что он без сожаления отдаст мне эти доспехи. Более того, будет рад, если я возьму именно их, -- получив больше уверенности в благополучном исходе того, пока неизвестного мне задания, ради которого он и «выдернул» меня в этот мир. Поэтому он и стоял молча, терпеливо дожидаясь пока я сам оценю все доступные оценке достоинства этих лат, разберусь в конструкции щитов и перчаток (маг отлично понимал, что меня, как жителя технологического мира, она приведет в восторг), вместо того, чтобы рассказать и показать все это самому.

Конечно, он знал об этом доспехах больше, чем удалось обнаружить мне, но я прекрасно понимал, что для того, чтобы понять любые объяснения касательно природы их магии, нужно вначале надеть доспехи, -- стать владельцем, которого эта магия принимает и защищает. Поэтому мне сейчас и требовалось разрешение мага сделать это, вместе с указаниями как это сделать, -- может быть доступного мне естественного понимания магии и хватит (даже скорее всего) для того, чтобы в конце концов понять (не особо пострадав при этом), как это можно сделать, -- но изображать из себя взломщика из чистого желания узнать о магии что-то новое у меня не было совершенно. Для странствий в этом мире я выбрал облик воина, -- дракона и единорога по крови, а значить, потенциально, способного творить и постигать практически любую магию, -- но не стремящегося к этому без крайней необходимости. Тем более, что ставшее привычным чувство на грани памяти и сознания, доступное только мне, давало спокойную уверенность, что у меня уже есть все, что мне действительно нужно.

Гризальф улыбнулся в ответ, -- на удивление мягко, доброжелательно (ведь, имея реальную возможность противостоять ему, я вполне добровольно делал именно то, что ему было нужно; чему он был очень рад), -- и начал с удовольствием объяснять. В принципе, ничего сложного делать было ненужно, но понял я это только после его объяснений.

Следуя указаниям мага, я легко отодвинул манекен с доспехами от стены: по уверению мага сам доспех был чрезвычайно легок, почти весь вес приходился как раз на манекен. Затем провел правой ладонью по матово-серой стали спинной пластины панциря, точно вдоль позвоночника, при этом мысленно приветствуя доспех (сосредоточившись на желании слиться с ним, обретя таким образом верного, надежного друга). Как только моя ладонь достигла нижнего конца этой линии, вдоль нее образовалась щель, которая позволила открыть со спины грудной панцирь и снять его с манекена.

На этом процедура знакомства с доспехом, -- вступления во владение, -- завершилась. Остальные его части я снял с манекена, просто провода ладонью по матово-серому металлу вдоль невидимого (и неощутимого) шва, одновременно мысленно приказывая ему раскрыться. Само по себе это не заняло много времени. Под конец, сняв с «раздетого» манекена латные сапоги, раскрытые вдоль вертикального шва сзади, и осмотрев их стальные, но имеющие гибкую (как и ладони латных перчаток) конструкцию, ступни я с удовольствием отметил, что (как я и предполагал) они, точно так же, как ладони и пальцы перчаток доспеха обтянуты толстой и мягкой, но очень прочной и не скользкой серой кожей.

Куда сложнее было одновременно разложить все части в правильном порядке на ближайшем столе, а затем повторить весь процесс наоборот, одевая их на себя. На мгновение представив себе попытку проделать все это самостоятельно, без помощи мага, который указывал мне необходимый порядок действий, я внутренне содрогнулся, одновременно порадовавшись своей абсолютной памяти, -- сняв доспехи с манекена и одев на себя я получил возможность в любой момент правильно снять и надеть доспехи в случае необходимости. Правда, проделывать это слишком часто я не собирался, рассчитывая пользоваться для «раздевания» магией единорогов так, чтобы доспех, фактически, всегда был на мне (тем более, что вес его был очень мал и почти не ощущался вовсе). То же самое предложил и маг.

Я тут же воспользовался этим приемом, чтобы проверить, не конфликтует ли он с магией доспехов, -- изнутри панциря она ощущалась явственно и во всех подробностях (причем, имея природное знание и понимание магии я лишь впечатлился еще больше от того, что видел и чувствовал) так что такие опасения у меня были (и довольно серьезные), -- но маг, выбравший для меня эти доспехи, был прав: все получилось легко и естественно, как если бы на мне был обычный, даже не зачарованный панцирь, с той разницей, что я почти не чувствовал его веса. При этом вместе с доспехом я тем же способом убрал и свою чешуйчатую кольчугу (которая тоже почти не имела веса), -- все же в скорости метаморфоза уступает превращению, а так, оставшись только в одежде (что было наиболее естественно, ведь в замке мага мне ничего не угрожало), имея возможность мгновенно оказаться в полном вооружении в случае необходимости, – я почувствовав себя куда уместнее в окружающей спокойно обстановке.

Затем маг снова открыл портал, чтобы не тратить время на хождение по коридорам замка, и я вслед за ним шагнул в маленькую, очень уютную комнату с камином и парой глубоких кресел. На полу лежал толстый пушистый ковер спокойных, зелено-золотистых тонов, с очень красивым узором. На белоснежном потолке тот же узор повторяла прекрасная лепнина. Стены комнаты были затянуты золотистым шелком. Дверь из светлого, золотистого дерева украшал тот же узор. Кресла тоже были обтянуты золотистым шелком и сделаны их того же светлого дерева, как и небольшой столик, который стоял между ними. В камине горел огонь, вызванный магией, но от этого не менее уютный.

Усаживаясь вслед за магом в одно из кресел, я уловил его мысль, направленную куда-то за пределы комнаты и тут же мысль-ответ на нее. Вскоре в центре комнаты вспыхнул портал, -- несколько отличающийся от тех, что маг создавал сам по мере необходимости, (его создала магия замка, -- которой он был буквально пропитан, – по приказу того, вернее той, кому этот портал был нужен, хотя сама она магией не владела), -- и из него вышла девушка-служанка с подносом, на котором стоял фарфоровый чайный сервиз на двоих и несколько вазочек со сладостями. Пока она ставила его на столик, я с интересом рассматривал через круглое окно портала часть замковой кухни, -- сияющей чистотой и, судя по всему, столь же грандиозной как сам замок.

Поставив поднос на столик, девушка поклонилась нам и, повинуясь жесту мага, молча удалилась через портал, который тут же исчез. Гризальф, не спеша, разлил ароматный чай, -- оказавшийся, к моей радости, зеленым и столь высокого качества, о каком я мог разве что мечтать в своей прежней жизни в мире, из которого попал сюда, (слишком дорого он там стоил, как наверняка стоит и здесь), -- и только сделав несколько глотков, стал рассказывать о тех латах, что по-прежнему были на мне, хотя сейчас никак не ощущались (помимо их ничтожно малого веса и того, что я мог при желании чувствовать их как бы внутри себя, благодаря чему мог в любой момент усилием воли вернуть их в обычное состояние).

Вскоре я понял, что спешить действительно не имело смысла, и тоже стал прихлебывать великолепный зеленый чай, внимательно слушая мага. Он рассказывал долго, обстоятельно с явным удовольствием и гордостью. Я, с не меньшим удовольствием, слушал, -- ведь этот доспех теперь принадлежал мне (маг сразу пояснил, что забирать его в будущем, как и другое снаряжение, которое подберет мне, он не собирается, поскольку это лишено смысла; к тому же я могу считать это платой за службу, которая позволит мне стать просто странствующим рыцарем, способным взяться почти за любое дело; когда и если я решу оставить свою службу у него).

При этом смутное ощущение на грани памяти и сознания, доступное только мне, словно подсказывало, что жизнь странствующего рыцаря в этом мире отнюдь не единственная возможность (из уже существующих), а служба Гризальфу ценна, прежде всего тем, что позволит естественным образом проделать путь к чему-то гораздо более важному, принадлежащему совсем иному уровню задач, чем проблемы и задания мага. Однако, точно так же я знал, что эти доспехи (и прочее снаряжение, полученное в замке Гризальфа) не раз пригодяться мне и в этом и во многих других мирах, о которых я ничего не знаю (или не помню) сейчас.

То что я узнал за эти несколько часов спокойного чаепития (едва ли не самых приятных за всю мою предыдущую жизнь) в общих чертах соответствовало впечатлению, которое давала о себе магия доспеха всем, кто находился снаружи: она была практически непробиваема для любых магических атак даже сама по себе (точно так же, как матово-серая сталь доспеха была практически непробиваема для ударов и атак любым оружием, включая естественное для магических существ) при этом будучи все же пробита, она стремительно восстанавливала сама себя, удаляя из доспеха все лишнее, попавшее внутрь и исцеляя у владельца не только раны, но и куда более сложные и опасные поражения от физических и магических атак (вплоть до проклятий и подобной магической дряни), если таковые имелись, правда в сложных случаях происходило это не сразу, но в конце концов, магия лат способна была одержать верх практически над любой опасностью, грозящей и владельцу и самим доспехам (в частности пробоины в латах, даже нанесенные оружием, специально заговоренным, чтобы не дать убрать их, затягивались почти мгновенно). Но самое интересное было отнюдь не это.

Помимо пассивной деятельности на благо владельца, магия серых лат могла подчиняться его приказам и воле. При этом его собственная магия могла поддержать и усилить магию лат, а знание или чутье могли направить противодействие вражеским атакам, сделав его более эффективным, если владельцу удавалось опознать очередную угрозу и определить оптимальный способ противодействия, прежде, чем магия лат успевала сделать это сама по себе.

Без помощи естественного знания и понимания магии (которые в эти часы впервые ощутил в полной мере) я бы не понял и десятой доли того, что рассказывал маг, как не смог бы в полную силу взаимодействовать с магией лат, не владея магией, -- причем мощь природной магии, что была в моем распоряжении подходила для этого как нельзя лучше: преломленная магией лат магия единорогов позволяла постоянно прощупывать окружающее пространство на предмет любых угроз (даже не зная их возможной природы); поддерживала процессы восстановления как владельца, так и самих лат, ускоряя и усиливая их, -- а магия драконов поддерживала активное противодействие вражеской магии и атаку оружием доспеха; но главное, благодаря ей в бою доспех мог обретать подобие разума состоящее из инстинктов дракона и единорога и их естественного знания природы боя. Действуя вместе с моим собственным разумом (и под его управлением) этот созданный магией разум позволял победить тогда, когда в одиночку победить невозможно, но это под силу двоим.

Например, если нужно одновременно атаковать магией, или отражать магические атаки (причем, противостояние сложное, требующее анализа, концентрации и тщательно продуманных действий), одновременно сражаясь с противником в ближнем бою (что более чем вероятно, ведь маги обычно атакуют под прикрытием отряда воинов, чтобы избежать ближнего боя, навязывая его противнику), то ближний бой можно поручить латам, полностью сосредоточившись на магическом противостоянии. Даже не имея опыта странствий по этому, миру я ни сколько не сомневался, что это может спасти мне жизнь.

Под конец рассказа мага, пользуясь абсолютной памятью и естественным пониманием магии, я уже неплохо освоил то, о чем он говорил и мог уверенно пользоваться всеми возможностями серых лат. Чтобы освоить их в совершенстве, необходим был только опыт. Правда на это могли уйти годы, но это меня не волновало: при моей нынешней сущности смерть от старости или болезни мне не грозила, а убить меня, особенно в серых латах, уже сейчас было весьма непросто. Хотя маг предупредил меня, что в этом мире есть много такого, от чего они не спасут, как и вся моя природная магия, и я отнесся к его словам со всей серьезностью: мое естественное понимание магии применительно к магической природе этого мира подтверждало его слова. А ощущение на грани памяти и сознания, доступное только мне, заставило подумать, что это может быть главной причиной моего появления в этом мире, хотя я и не зал почему. Тем не менее, я позволил себе заметить, что магия серых лат как нельзя лучше дополняет выбранные мной при встрече с демоном магические возможности, или они дополняют ее. На что Гризальф ответил, что выбери я иной облик, он просто предложил бы мне иное вооружение.

Потом мы еще довольно долго обсуждали, можно ли без ущерба переделать перчатки серых лат таким образом, чтобы я мог метать лезвия, выращенные из чешуек своей кольчуги, сквозь специальные прорези в латных перчатках и, при необходимости, тоже благодаря прорезям, пользоваться когтями кольчужных перчаток. С ходу определить это не удалось. Маг принес несколько книг, большую грифельную доску, чернильный письменный прибор из потемневшей от времени бронзы, несколько свитков пергамента и углубился в расчеты.

Я вначале только наблюдал, но вскоре, благодаря естественному пониманию магии начал понимать смысл расчетов, постепенно обретая знания, на которых они были основаны. Потом я рискнул высказать предложение, показавшееся мне разумным, привел уже собственные расчеты, из которых оно вытекало. Маг даже не удивился, -- в конце концов, мою магическую природу он знал достаточно хорошо, -- он подумал несколько минут и предложил другой вариант, причем я сразу понял, что он лучше: мне пока нечего было противопоставить обширным знаниям и опыту мага, прожившего долгую жизнь совершенствуя свое искусство магии.

Постепенно мы начали спорить, обсуждая разные варианты,-- незаметно для себя увлеклись, ведь свои предложения в этом споре мы находили совершенно разными путями, при этом каждый из нас стремился внести свой вклад в решение общей задачи. Пожалуй, именно поэтому нам удалось решить ее куда быстрее, чем это (по словам Гризальфа) удавалось сделать обычно, причем решение оказалось удивительно оригинальным: изящным и одновременно простым, что гарантировало его надежность, -- мы оба прекрасно понимали, что, работая отдельно мы бы его не нашли.

С явным удовольствием разглядывая лист желтоватой бумаги, испещренный аккуратными строками формул и пояснений к ним, формирующих окончательное решение согласно правилам артефакторики этого мира, маг тихо и задумчиво пробормотал себе под нос, что если бы я не был нужен ему позарез во внешнем мире, он бы с удовольствием взял меня помощником в исследованиях, -- ведь меня для этого не нужно даже обучать магии. Я был очень рад это слышать, -- в будущем это могло означать для меня более спокойную (и в то же время интересную) жизнь в этом мире, -- я не стремился что-то кому-то доказывать, или сражаться только из любви к этому занятию, которой у меня не было вовсе, потому перспектива вести потенциально бесконечно долгую жизнь только в роли странствующего рыцаря не слишком меня прельщала. Правда при этих же словах мага я подумал, что он, примерно с тем же успехом, мог бы взять помощниками-лаборантами многих из магических существ, обладающих естественным пониманием магии, которые уже служили ему до моего появления в этом мире, -- но тут же сообразил, что не все так просто, как кажется: во-первых, сочетание в моей природе схожих природных способностей дракона и единорога делало их намного более гибким и эффективными, давая мне большое преимущество в этом смысле над большинством магических существ; во-вторых, немалое преимущество давали мне образ мышления и привычка рассуждать, воспитанные прежней жизнью в лишенном магии технологическом мире, (заодно со знаниями фундаментальных наук и системного анализа, приобретенными после встречи с демоном); и наконец, я, в отличии, пожалуй, от всех, кого я видел в долине и в замке, относился к магу как к равному (при этом уважая его знания, опыт и мастерство), -- не боялся высказать свое мнение, спорить с ним, отстаивая свою правоту. Добиться того же, скажем, от единорога, или дракона, согласившихся служить магу, ему было бы, пожалуй, весьма непросто (если вообще возможно), и он прекрасно понимал это, -- я ощущал это по его не скрытым от меня мыслям и чувствам.

Впрочем, сейчас его волновало совсем другое. Магу не терпелось заняться переделкой латных перчаток, -- на практике убедиться в правильности найденного нами артефакторного решения, -- причем не терпелось настолько, что внутренне он едва не подпрыгивал от нетерпения (даже не пытаясь скрыть это), хотя внешне оставался спокойным. Вполне разделяя его чувства, я усилием воли вернул серый доспех в обычное состояние, потом коснулся пальцами стыков перчаток и наручей, мысленно приказав им раскрыться, снял перчатки и молча протянул их магу.

Он так же молча кивнул, почти выхватив их у меня из рук. Затем коротким мысленным приказом вызвал служанку, появившуюся в дверях буквально через полминуты, и приказал ей устроить меня в свободной гостевой спальне, ближайшей к этой гостиной, и обеспечить всем, что могло мне понадобиться. При этом, благодаря природной магии единорогов, я понял одновременно и то, что этот приказ, в данном случае, означал и интимные услуги, и то, что служанка окажет их мне вполне добровольно, стоит мне только попросить, -- к тому моменту, как она вошла в комнату, я уже вновь «снял» оставшуюся на мне часть доспеха с помощью магии единорогов и, выслушивая приказ мага, служанка с искренним интересом разглядывала меня (все же мой человеческий облик был весьма необычен, а теперь я мог с уверенностью сказать, что и привлекателен для противоположного пола).

Когда служанка сделала реверанс, давая понять, что поняла приказ мага, он поспешно попрощался со мной, откровенно извиняющимися тоном предупредив, что переделка латных перчаток может затянуться на пару дней, хотя он будет заниматься только ею (в чем я ни чуть не сомневался, учитывая его чувства и мысли), -- на что я ответил, что торопиться мне некуда и я (в отличие от прежней жизни в искалеченном теле, наполненной чувством беспомощности и тоской) вполне могу просто пожить в свое удовольствие, -- маг в ответ коротко кивнул и тут же открыл портал в какую-то лабораторию (явно не в ту, где вызывал демона), видимо предназначенную специально для создания артефактов (или вовсе только для работы с магической броней и прочим защитным снаряжением, -- ведь замок был огромен и его хозяин мог позволить себе иметь множество лабораторий для любых исследовательских, или производственных нужд) и тут же шагнул в него.

Когда портал за магом закрылся, я повернулся к служанке и попросил ее проводить меня в предназначенную для меня комнату, намереваясь хорошенько отдохнуть, -- не смотря на то, что золотистый шар драконьей магии, который я ощущал на месте сердца, действительно начисто сжигал любую усталость (а может и благодаря этому), -- служанка поняла меня правильно: во всяком случае, улыбнулась она мне ласково и обещающе, а в ее ясных черных глазах заблестели озорные искорки. Кивнув в ответ, она предложила мне следовать за ней, что я с удовольствием и сделал, в несколько шагов преодолев расстояние до двери и пристроившись совсем рядом с девушкой, чуть позади нее. Так мне было отлично видно как двигается при каждом шаге ее стройное гибкое тело в изящном коротком платье из темного шелка, поверх которого был повязан белый накрахмаленный передник с кружевной оторочкой по краю.

Когда мы вышли из комнаты, девушка закрыла дверь и заперла ее небольшим ключом со сложной бородкой и красивой витой головкой. При этом я ощутил, как на поворот механизма замка с наложенными на него чарами отзывается магия замка, перекрывая дверь действительно серьезной защитой. Затем мы прошли по коридору, обшитому коричневыми панелями из старого, выдержанного дерева. Потолок коридора был наборный, из разных пород дерева, со сложным узором, на полу лежала мягкая ковровая дорожка, из-под которой по краям виднелся мозаичный паркет.

Миновав несколько дверей, похожих на ту, что вела в оставленную нами комнату, служанка остановилась перед еще одной точно такой же, мысленно обратилась к магии замка, сверяясь с какой-то информацией (какой именно не дала понять та же магия замка, бороться с которой я не стал), а затем открыла дверь еще одним изящным ключом, извлеченным из кармана передника. Этот ключ был похож на тот, которым девушка закрыла дверь маленькой гостиной с камином, но форма бородки и головка ключа были немного иными. Замок тихо щелкнул от единственного поворота ключа. Одновременно свернулась магическая защита, наложенная на дверь, -- выглядящая непробиваемой (по крайней мере, на первый взгляд) в отличие от резной деревянной створки самой двери.

Открыв дверь, девушка вошла внутрь, окинула всю комнату одним профессионально быстрым взглядом и только убедившись, что все выглядит должным образом, посторонилась, приглашая меня войти. Что я и сделал, с удовольствием коснувшись при этом упругого бедра девушки, а затем, последовав ее примеру, огляделся, оценивая предложенное мне жилье.

Размерами и отделкой комната очень напоминала гостиную, в которой мы пили чай с хозяином замка. Здесь имелся даже камин, правда магическое пламя в нем сейчас не горело. Но это была спальня, а не гостиная. Основным предметом мебели была просторная, но не слишком громоздкая кровать резного дерева под бархатным балдахином. Правда, здесь хватило места и для пары кресел у камина с небольшим прямоугольным столиком между ними, за которым вполне можно было и поесть, а не только пить чай. У стены стоял платяной шкаф, украшенный затейливой резьбой, и я не сомневался, что в нем найдется одежда на любой вкус, подходящая мне по размеру, но это было мне безразлично, -- мне не нужна была одежда кроме той, которую я сам для себя создал с помощью магии единорогов. В стене рядом с платяным шкафом имелась еще одна небольшая дверь, украшенная резьбой, изображающей великолепный фонтан. Что находилось за дверью, догадаться было не сложно. Рядом с кроватью стоял резной сундук довольно приличных размеров, видимо предназначенный для личных вещей постояльцев (сейчас его прикрывала защита замковой магии). На каминной полке поблескивали затейливыми деталями позолоченные часы, мерно вращающие небольшой горизонтальный маятник-розетку отсчитывая секунды. Но больше всего меня привлекло окно в противоположной от входа стене: стрельчатое и узкое, как бойница, прорезающее толщу стены замка, оно было, тем не менее забрано небольшими квадратами абсолютно прозрачного стекла в переплете из темного железа, закрытом массивной задвижкой. И на стекле и на переплете окна имелась магическая защита, но даже без нее оно не нарушало защищенность замка, -- зато позволяло любоваться долиной мага. Что я и сделал, подойдя к окну. В гостиной, где мы с магом пили чай, скорее всего, имелось такое же окно, но я его не заметил. В тот момент мне было не до любования видом долины. Теперь же ее прекрасный пейзаж, открывшийся с изрядной высоты, поразил меня до глубины души. Был уже вечер, приближалась ночь, но от этого долина мага выглядела еще более прекрасной, загадочной и таинственной.

Не знаю, сколько бы я простоял так, любуясь ее красотой, если бы не присутствие девушки служанки. Ощутив ее легкое нетерпение я отвернулся от окна и посмотрел на нее. Она вновь улыбнулась мне ласково и обещающе (при этом в ее глазах, как и в ее чувствах и мыслях было явное предвкушение). Первым делом она поинтересовалась, подходит ли мне эта комната, -- на что я искренне заверил ее, что более чем доволен: в мире, где моя жизнь оборвалась в автокатастрофе, мне никогда не доводилось бывать среди подобной роскоши, а сейчас она была мне вообщем-то, безразлична (что не мешало мне в полной мере наслаждаться ею). Потом девушка отдала мне ключ, которым открыла дверь в комнату, причем пока я смотрел в окно она, видимо заметив, что на моей одежде нет карманов, успела надеть ключ на тонкую серебряную цепочку. Поблагодарив ее за заботу, я надел цепочку с ключом на шею. Девушка тем временем просветила меня по поводу сундука, стоящего рядом с кроватью. Он, как я и предполагал, предназначался для вещей постояльцев и открывался тем же ключом, что и дверь в комнату.

Затем мы осмотрели ванную комнату (точнее совмещенный санузел) за дверью с резьбой в виде фонтана. При этом я словно попал назад в недавно покинутый мир: от подобных ему санузлов с ванной и унитазом этот отличался лишь роскошью материалов и тщательностью отделки, -- наверняка в дорогих гостиницах (в которых я никогда не бывал в прежней жизни) можно было увидеть и не такое.

Когда мы вернулись в комнату девушка быстро, привычно и даже немного заученно прочла мне короткую лекцию о том, как обратиться к магии замка (точнее к тем ее функциям, которые разрешено было использовать гостям), как с ее помощью позвать ее саму, или еще кого-то из прислуги, в случае необходимости. Было очевидно, что все это она рассказывает далеко не впервые, что не удивительно, -- даже имея возможность благодаря естественному пониманию магии самостоятельно разобраться, как проделать все это, я совершенно не горел таким желанием, опасаясь потревожить в замковой магии то, что задевать не стоило; а ведь многие гости мага (как и постоянные жильцы замка) магией не владели вовсе.

Закончив свои объяснения (за которые я от души поблагодарил ее, вызвав на щеках служанки милый румянец смущения и удовольствия), девушка поинтересовалась, нужно ли мне что ни будь еще. Бросив взгляд на часы на каминной полке и прислушавшись к своим ощущениям, я поинтересовался не будет ли нарушением местных порядков попросить с кухни хороший ужин на двоих прямо в комнату. Девушка еще больше разрумянилась от смущения и ответила, что все нормально, -- заметив при этом, что замок настолько велик и в нем обитает так много очень разных существ, что основные службы замка (включая кухню) работают в несколько смен круглые сутки, потому что всегда нужны изрядной части жильцов замка, или долины.

Она тут же открыла портал на кухню, мысленно обратившись к магии замка, и вскоре на столике между креслами у камина уже стоял большой прямоугольный поднос с отличным ужином на двоих. Глянув на него я лишь мельком отметил тончайшей работы фарфор посуды и серебро столовых приборов. Запах изысканных блюд интересовал меня куда больше, обещая настоящее удовольствие, которое любой дракон (в отличие от многих людей) всегда получает от хорошей еды, если голоден, -- в данном случае природа дракона в моей сущности возобладала над природой единорога, но я был только рад этому.

Прежде чем занять одно из кресел у камина, рядом с заставленным блюдами столиком, я уже сам обратился к магии замка, просто с мысленной просьбой, одновременно протянув руку в сторону камина, в котором немедленно вспыхнул золотистый магический огонь. Потом я подошел к двери в комнату, снял с шеи цепочку с ключом и, улыбнувшись девушке, без приглашения устроившейся в одном из кресел у столика, демонстративно запер дверь на ключ, чем вызвал у служанки веселую, озорную улыбку. Затем, вернув цепочку с ключом на шею, я подошел к свободному креслу, без труда развернул его от камина к столику, наслаждаясь ощущением силы и послушности своего тела, -- девушке, чтобы развернуть свое тяжелое кресло пришлось минутой раньше обратиться к помощи магии замка, -- и с удовольствием устроился в кресле, окинув откровенно жадным взглядом стоявшие передо мной блюда: драконы любят хорошо поесть, к тому же я изрядно проголодался, а тонкое даже в человеческой ипостаси обоняние единорога сообщало мне много интересного о природе этих блюд; продуктах и приправах, из которых они были приготовлены.

Глядя на меня, Рози, так звали девушку-служанку, сидящую напротив меня, весело и звонко рассмеялась. Потом мы долго молчали, отдавая должное великолепному ужину. Причем Рози ела совершенно спокойно: из ее мыслей и чувств (которые мог читать, словно открытую книгу, кроме некоторых участков памяти, защищенных магией замка) я знал, что этот ужин, по меркам жителей замка, вполне обычный, а не пиршество из редких деликатесов, как воспринимал его я, в сравнении с тем, чем привык питаться в недавно покинутом мире (хотя как раз эта часть прежней жизни вполне устраивала меня), -- маг определенно не скупился, обеспечивая жизнь тех, кто служил ему, причем не важно в каком именно качестве (лишь бы каждый выполнял свою работу наилучшим образом).

Когда вся посуда опустела, я с наслаждением откинулся в кресле, -- действительно для дракона сытость настоящее удовольствии, не то, что для человека, -- а Рози быстро убрала поднос с посудой, отправив его на кухню тем же способом, каким он был взят от туда. Потом, слегка улыбнувшись мне, она встала и сделала вид, что собирается развернуть тяжелое кресло к камину, не прибегая к помощи магии. Пришлось мне, как галантному кавалеру, вскакивать из своего кресла, о чем я ничуть не жалел (сытость доставляла удовольствие но отнюдь не туманила разум и не расслабляла тело слишком сильно, напротив быстро прибавляя сил, и стремительности движениям) и разворачивать ее кресло. Зато уселись мы в него уже вдвоем: Рози уютно устроилась у меня на коленях, позволяя мне ласкать ее упругое, жаркое тело сквозь тонкий прохладный шелк платья.

Вместе с этими движениями я отыскал завязки фартука и застежки платья, и постепенно, в промежутках между ласками, снял его с девушки. Белья под платьем, как я и ожидал, не было (все же не та эпоха). Освободив от одежды Рози, я легким усилием воли разом убрал с тела всю свою одежду, заодно с носками и обувью, чем изрядно развеселил девушку. Правда она сразу догадалась, что это магия единорогов, -- все таки родилась и выросла она в долине мага и многое из того, что во внешнем мире знали немногие, было для нее очевидным, -- после этого она принялась с интересом ощупывать кристалл у меня на лбу (который до этого считала частью волосяного обруча, который я не захотел снять) и сильно заволновалась: из ее мыслей я понял, что единороги этого мира даже в человеческом облике превосходили природной чувственностью и сексуальным мастерством даже эльфов (которые славились тем и другим по всему этому миру).

Прислушавшись к себе, я понял, что это, пожалуй, действительно так, поэтому не стал откладывать удовольствие и, подхватив девушку на руки, отнес ее в постель, уложил на шелковое покрывало и устроился рядом, запустив при этом малую метаморфозу, исключающую появление потомства от предстоящей близости. Затем я просто отдался природе единорога в своей сущности, подчинив ей и магии единорогов свои действия и восприятие происходящего. Я прекрасно понимал, что это лучший и, пока, единственный способ получить от предстоящей близости все возможное удовольствие, одновременно полностью удовлетворив партнершу, -- тем более, что собственного сексуального опыта (по крайней мере, в положительном смысле) у меня не было вовсе.

Еще в том мире (где родился и умер), став взрослым, я вскоре стал подозревать, что настоящий секс, это магия, -- могучая и прекрасная, -- просто люди того мира не владеют ею и не умеют пользоваться по настоящему, как и любой другой магией. В ту ночь я впервые убедился, что это действительно так. Помимо огромного и удивительно многогранного удовольствия, примерно половину которого давало мне наслаждение партнерши, преломленное магией единорогов, я получил в свое распоряжение большой запас магической энергии, который впитало мое тело (затем частично распределив внутри себя, а частично сосредоточив в камне на лбу), -- и это при том, что партнерше я отдал всю энергию, которую могла принять ее сущность. Уже отдыхая после этого невероятного удовольствия, которое мне не с чем было сравнивать в прежней жизни, я задумался о том, на что же тогда похож секс у единорогов, кентавров, драконов, у тех же эльфов и других магических существ. Впрочем, я отлично понимал, что, пока, того, что может дать мне Рози мне более чем достаточно.

Конечно в долине были и кобылы-единороги, и кентаврицы, и драконицы в пещерах на склонах гор, -- всех их я, даже находясь в замке, отлично чувствовал благодаря магии единорогов, объединяющей меня с окружающей природой, как и эльфиек, которых в замке было предостаточно (и мог, при желании, связаться с любой из них), но чувствовал я и тех, у кого придется оспаривать право на близость с ними. Я не боялся возможной драки с жеребцом-единорогом, кентавром, или драконом, -- мне просто не хотелось грубо нарушать сложившиеся взаимоотношения самцов и самок, которые здесь, в долине мага, были достаточно гармоничны (насколько я мог судить по отголоскам мыслей и чувств). А на то, чтобы найти среди них свое место, -- найти свободную самку, завязать с ней отношения, а затем доказать, если придется, другим самцам свое право на это, -- у меня просто не было времени. То же самое касалось даже обычных кобыл из живущего в долине табуна и многих других самок, с которыми, будь у меня время, я не против был бы пообщаться (благо метаморфоза и превращение, в сочетании позволяли мне быстро приспособиться к любой задаче такого рода). Оставались еще кобылы в конюшнях замка, но тут уже имело значение, кому они принадлежат (почти как в том мире, откуда меня «выдернул» маг).

Разбираться во всем этом мне совершенно не хотелось. Более того, поразмыслив об этом спокойно, -- благо то что дала мне магия единорогов во время близости с Рози (да еще учитывая, что для меня это было впервые) более чем удовлетворило меня, -- я быстро понял, что не хочу завязывать настоящие отношения с любой самкой (или, того хуже, в серьез влюбиться), зная что маг может в любой момент отправить меня за пределы своей долины неведомо куда и зачем, причем меня могут (по его же словам) в любой момент прикончить подороге и не спасет меня вся моя природная магия и серый доспех со всей его магической защитой. Вот и выходило, по-хорошему, что стоит просто сидеть в этой комнате, общаясь с Рози в свое удовольствие (благо у нее я далеко не первый и не последний, и наша близость ничего не значит ни для нее, ни для меня), дожидаясь, пока маг переделает латные перчатки. А потом готовиться к выполнению его задания (как уж он посчитает нужным) и отправляться выполнять его, просто пользуясь возможностью пополнить по дороге, в том числе, и свой сексуальный опыт, если таковые представятся.

Утром меня разбудил плеск воды в ванной. Плескалась, естественно, Рози, которую, после нашей близости энергия переполняла до краев. Я тут же вскочил с кровати радуясь легкости, гибкости и силе, наполняющим мое тело, и присоединился к ней в ванной, -- Рози ни сколько не возражала (более того, из ее мыслей я знал, что именно на это она и рассчитывала, оставив дверь в ванную приоткрытой). В результате обычное утреннее омовение несколько затянулось, зато прошло значительно веселее и приятнее для нас обоих, -- всю магическую энергию мне пришлось на этот раз забрать себе (Рози не была магом и ее сущность, не знавшая необходимых тренировок, не могла вместить ее больше).

Получив возможность рассмотреть себя в человеческом облике полностью обнаженным, я с удовольствием констатировал, что на моем теле нет ни одного волоска, кроме собственно волос, бровей и ресниц, -- заметив мой интерес к этому, Рози сказала, что это естественно для большинства магических существ (впрочем, я и сам уже знал это благодаря естественному пониманию магии). Это сильно облегчило мне приведение себя в порядок, однако я все равно чувствовал себя несколько неуверенно: прожив прежнюю жизнь калекой, я впервые мылся самостоятельно (если не считать «помощь» Рози, которая была скорее эротическими ласками). Рози заметила это мое состояние, но спрашивать ничего не стала, -- просто выскользнула из ванны первой, оставив меня разбираться в собственных воспоминаниях и ощущениях нового тела.

Пользуясь тем, что для одевания мне достаточно было мгновения я вскоре присоединился к ней в комнате, но к тому времени она была уже полностью одета, а на столике у камина стоял поднос с весьма обильным завтраком на двоих, -- после ночных и утренних развлечений проголодался не только я (хоть в сущности Рози и не было природы дракона она тоже была очень голодна). После завтрака, отправив поднос с посудой на кухню с помощью магии замка, Рози отправилась по своим делам, заверив меня, что я могу смело позвать ее, если мне что ни будь понадобиться.

Я немного посидел у камина, любуясь игрой огня, потом подошел к окну и посмотрел на долину, залитую утренним солнцем. В глубине души я надеялся, что маг сможет переделать перчатки быстрее, чем он обещал, -- хотя я отлично понимал, что это вряд ли возможно (уж слишком сложной была задача даже для такого артефактора как он), -- к сожалению, мои надежды действительно не оправдались. В конце концов я не выдержал и, мысленно плюнув, потянул массивную задвижку и распахнул окно.

Несколько мгновений я прикидывал, как преодолеть эту узкую бойницу, чтобы выбраться наружу. Потом, убрав с помощью магии единорогов одежду и обувь, запустил метаморфозу, уменьшив свой человеческий облик настолько, чтобы свободно преодолеть бойницу, предварительно схватившись руками за нижний край оконного проема. Когда метаморфоза, -- которую, благодаря объединенным свойствам магии единорогов и драконов, я контролировал без труда (как достаточно простую для себя, не смотря на недостаток опыта), -- завершилась, я подтянулся на руках и спокойно прошел коротким каменным коридором со стрельчатым потолком, которым стала для меня бойница, на встречу солнцу и прохладному ветру. Потом так же спокойно распахнул стеклянные «ворота» створок внешнего оконного переплета и прыгнул, изо всех сил оттолкнувшись ногами от внешнего края бойницы. Одновременно я сменил облик, превратившись в дракона, так что ударивший навстречу ветер я встретил расправив крылья и мощным взмахом послал тело вверх и вперед, одновременно набирая высоту и удаляясь от замка.

Поднявшись достаточно высоко, я долго кружил над долиной, просто наслаждаясь полетом: солнцем и ветром, что уверенно держал мои крылья; скоростью, свободой и легкостью. Испытанные впервые, они пьянили, туманили разум и только то, что полет был частью природы дракона (а значит и моей новой сущности) позволяло все же мыслить здраво. Потом я почувствовал внимание к себе другого дракона, летевшего со стороны гор. Вскоре мы встретились, какое-то время кружили, разглядывая друг друга, обменялись ментальным приветствием и дракон улетел, свернув к западу, где в долине паслось большое стадо оленей. Мне тоже захотелось поохотиться, но я не был голоден и легко сдержал естественный для дракона порыв, в чем мне очень сильно помогла природа единорога, при поддержке разума и воли легко взявшая верх над природой дракона.

Я покружил над долиной еще какое-то время, вспоминая встречу с другим драконом. Он отнесся ко мне не враждебно, но настороженно, чувствуя, что перед ним не такой же дракон, как он сам. Он мог чувствовать мою природу, -- я не пытался ее скрыть от него, -- мог разобраться, что она собой представляет, но не стал этого делать. Поняв по тем моим мыслям и чувствам, которые я открыл для него, что делить нам с ним пока нечего, он вполне удовлетворился этим и полетел охотиться, ради чего и покинул свою пещеру в горах (этих мыслей он не скрывал, как, впрочем, и многих других).

Заложив очередной круг над долиной, я, благодаря зрению дракона, во всех подробностях увидел обширный зеленый луг недалеко от леса, где пасся табун лошадей и несколько единорогов. В нерешительности я заложил еще круг, постепенно снижаясь по спирали над этим лугом. Потом снова мысленно плюнул и завершил снижение быстрой плавной глиссадой. В последний момент приняв облик единорога, я встретил приземление передними ногами, как прыжок с высоты и пробежал по траве вперед, гася скорость, вскинул голову и огляделся, приветствуя ржанием других единорогов, пасущихся неподалеку. Потом тряхнул гривой, пытаясь стряхнуть ошеломление от того, как смена облика изменила восприятие и окружающего мира, и самого себя. В облике дракона даже наслаждение свободой полета было яростным и неистовым (хоть при этом и столь же радостным). В облике единорога я чувствовал себя куда спокойнее: я воспринимал себя неотъемлемой частью природы долины, раскинувшейся вокруг, и был спокоен, потому, что в долине мага природа была спокойна и благополучна. Даже гибель оленя, убитого охотящимся драконом, -- хотя и огорчила меня, -- не нарушила этого спокойствия (как и гибель множества больших и малых существ, происходящая каждое мгновение, которую я тоже чувствовал), поскольку не нарушала природного равновесия. Я знал, что имею право и могу отрешиться от них. Что я и сделал, позволив себе полностью раствориться в ощущении покоя окружающей природы.

Сейчас, когда радость первого свободного полета уже не туманила разум, я осознал, что в облике дракона ощущал воздух и солнечный свет (как ипостась огненной стихии) частями собственной сущности, -- это позволяло мне очень тонко чувствовать ветер и воздушные потоки (вообще малейшее движение воздуха), давая в полете почти абсолютную свободу. Более того, даже кружа высоко в небе над долиной, я столь же тонко и глубоко чувствовал камень окружающих ее гор, монолит скальной чаши под землей и жар лавы глубоко под толщей камня. В драконьем облике я мог при желании ощутить все залегающие под долиной руды и минералы (и естественное для дракона знание помогло бы мне понять их природу), я просто не стал делать этого. Точно так же, приложив определенные усилия я мог заставить двигаться камень скал, создать разлом необходимой глубины, вызвать землетрясение (причем, заранее зная его масштаб и последствие для скальных пластов), или просто выворотить с помощью магии каменную глыбу с той, или иной целью; точно так же, как мог управлять огнем и солнечным светом, направлять воздушные потоки и менять состояние воздуха, -- при желании, создать бурю, грозу, или другие изменения погоды, тонко чувствуя их природу и последствия в атмосфере, благодаря естественному для дракона знанию.

Сейчас, в облике единорога, это восприятие было иным (менее полным и глубоким), хотя я и осознал его именно теперь, благодаря наполнившему меня покою. Ощущать все то, что я столь тонко чувствовал в облике дракона (как и влиять на все это с помощью природной драконьей магии) в облике единорога было заметно сложнее, хотя и вполне возможно.

Зато теперь я столь же тонко чувствовал землю, -- живую влажную почву под своими копытами, -- воду в почве, в воздухе и в протекающей неподалеку реке; чувствовал жизнь растений, животных, насекомых и прочих живых существ; мог, при желании, глубоко и полно понять эти свои ощущения благодаря естественному знанию, бывшему частью природы единорога. Приложив те, или иные усилия (в зависимости от того, что конкретно нужно было сделать), я мог влиять на все это, при этом точно зная (естественным образом понимая) результат и последствия своих действий, несмотря на всю сложность тесного переплетения взаимосвязей в природе даже на одном небольшом участке.

Сравнивая свои ощущения и их восприятие в облике дракона и в облике единорога между собой и с тем, что чувствовал и как воспринимал это в человеческом облике, я постепенно начал понимать, как накладывались друг на друга две части природы моей новой сущности. В облике естественном для каждой из них на первый план выступали ее ощущение и восприятие мира, а так же природная магия. При этом все то же самое, связанное со второй частью сущности, отступало на второй план, но так же оставалось доступным, дополняя восприятие, понимание и возможности, и создавая ту их (немалую) часть, которая могла существовать лишь на пересечении природы дракона и единорога, -- зависела от той и от другой.

Человеческий облик в этом смысле был нейтрален: обе части моей природы (в обычном состоянии) проявляли себя в нем примерно в равной степени, -- как и восприятие, природное понимание и магия, -- но это соотношение тоже могло меняться в зависимости от состояния духа, разума и эмоций; или подчиняясь моей воле и разуму. Мне еще предстояло научиться пользоваться этим в полной мере, обретя необходимый опыт, хотя уже сейчас, благодаря природному знанию, я мог действовать достаточно эффективно, полагаясь лишь на знание того, что именно мне необходимо и желание достичь результата.

Насколько я мог судить об этом сейчас, исходя из природного понимания того, что я осознал и, не проверив это на практике, любой другой облик (как и человеческий) в этом смысле будет более, или менее нейтрален. Хотя во многих формах наверняка будут выступать на первый план особенности первой, или второй части моей сущности, или какие либо из тех, что создало их объединение.

Помимо прочего это означало, что почти в любом облике я смогу очень легко пользоваться практически любой магией, использующей силу стихий, -- моя сущность была очень тесно связана (той, или иной своей частью, либо обеими сразу) с четырьмя основными элементами; светом, природой и жизнью. Кроме того, в моем распоряжении была и магическая энергия, используемая в классической магии, не связанной прямо со стихиями, и было ее очень много, -- учитывая сколь мощными ее средоточиями были рог единорога (сейчас, в облике единорога, я в полной мере чувствовал это) и тот шар магического огня, что чувствует дракон на месте сердца (во время полета над долиной в облике дракона я в полной мере ощутил его мощь, но осознал это только сейчас, вспомнив свои ощущения). Эта энергия так, или иначе была связана с природой одной из частей моей сущности. Само по себе это создавало определенные ограничения ее применению в классической магии, но на самом деле не имело никакого значения: действительно важным было то, что я мог управлять этой энергией (причем, чрезвычайно тонко), пользуясь естественным пониманием магии и собственной природы, -- это давало мне возможность легко преобразовывать ее в любую необходимую форму, удобную для конкретного вида магии.

Вместе с природным пониманием и знанием магии это давало мне практически неограниченные возможности для овладения искусством мага даже без посторонней помощи, -- требовались лишь время, активная практика и опыт, -- которая, тем не менее, могла значительно упростить и ускорить этот процесс (особенно благодаря памяти, ставшей абсолютной и управляемой). Все это я знал и раньше, -- поэтому я и выбрал такой облик для странствий по этому миру, -- но по настоящему осознал все это, пожалуй, только сейчас.

За размышлениями я не заметил как опустил голову к свежей, сочной траве и начал пастись, -- в облике единорога это было абсолютно естественно, совершенно не мешало думать, и само по себе доставляло мягкое, но удивительно глубокое удовольствие (еще более сильное от того, что трава на этом лугу была поистине великолепна), -- это была своеобразная медитация, придающая завершенность покою, охватившему меня здесь, среди роскоши живой природы, в облике единорога.

Ей можно было предаваться целый день, но после завтрака в замке я еще не был голоден. Утолив пастьбой легкий голод, возникший после полета над долиной в облике дракона, я стал пастись медленнее, больше передвигаясь по лугу, чаще поднимать голову, оглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь к тому, что окружало меня. При этом магическое и обычное восприятие естественным образом накладывались друг на друга, создавая удивительно полную и целостную картину мира.

Постепенно, не стремясь к тому целенаправленно, я обменялся приветствием со всеми единорогами, пасшимися на лугу. Причем это приветствие само по себе было столь же удивительно, как и сама магия единорогов. Мне достаточно было скрестить свой рог с рогом другого единорога так, чтобы они на мгновение коснулись друг друга, и я мгновенно узнавал о нем все, что он не считал нужным скрыть от меня, -- как и он узнавал обо мне. Пожалуй, именно благодаря этой особенности приветствия единорогов, они приняли меня как равного, -- мгновенно понимая мою природу, они понимали, что я в полной мере был и единорогом, и драконом. Понимали они и то, что я отношусь к ним с уважением и не собираюсь вмешиваться в жизнь их небольшого табуна: обменявшись приветствиями со всеми кобылами и жеребцами, я узнал, в том числе, и отношения внутри табуна, и то, что свободных кобыл в нем сейчас нет.

Впрочем, на это я и не рассчитывал. Гораздо важнее для меня было то, что мне разрешили присоединиться к табуну пока я буду в долине, причем, для этого не пришлось что-то кому-то доказывать (как я все же опасался, не смотря на то, что говорило мне естественное понимание природы единорогов), -- достаточно было обменяться приветствиями со всеми единорогами (полностью открыв, таким образом, собственные намерения), поскольку я не собирался на что либо претендовать в табуне. Всех единорогов удивил мой окрас, -- у них шерсть была белоснежной, -- точно так же, как встреченного мной дракона удивил серый цвет моей чешуи и крыльев (у драконов этого мира такой цвет встречается достаточно редко), но в их удивлении не было насмешки (как и в удивлении дракона). Мою природу они приняли так же спокойно: в их понимании любовный союз дракона и кобылы-единорога, который мог породить ее, не был чем-то слишком необычным, -- что очень обрадовало и успокоило меня (одно дело знать это благодаря естественному пониманию природы единорогов и совсем другое – убедиться в этом, общаясь с ними).

Ощутив себя частью табуна, -- и быстро свыкнувшись с этим новым для себя чувством (поскольку в облике единорога оно было абсолютно естественным), дающим ощущение покоя, уверенности и поддержки со стороны равных, -- я вдруг осознал кое что, что до этого, не то чтобы не чувствовал, или не понимал – просто не придавал значения этому пониманию. Единороги табуна были не просто неотъемлемой частью окружающей природы. Неотделимые от нее они, в то же время, были как бы над ней, имея не только возможность, но и право (в силу своей природы) приказывать живым существам, управляя их поведением, если это было необходимо для возрождения природы в том, или ином месте, поддержания, или восстановления природного равновесия.

В тоже время и живые существа в окружающей нас природе воспринимали единорогов так же: как воплощение природной гармонии, стоящее как бы над ними, но не причиняющее вреда в силу своей природы. Осознав это, я обратил внимание, что существа, которые могли стать добычей, стремились держаться поближе к пасущимся единорогам потому, что хищники не нападали на них рядом с единорогами.

Одновременно я осознал и еще кое что, что тоже чувствовал и понимал, но не придавал значения прежде: для жеребцов пасущегося рядом табуна лошадей единороги не были соперниками, -- единорог мог претендовать на любую кобылу, не вступая в противостояние с доминирующим жеребцом, просто потому, что находился вне отношений в табуне лошадей и одновременно над ними. В принципе, то же самое относилось к любому виду животных, просто, в большинстве случаев, единорогу естественно пришлось бы менять облик, чтобы сойтись с той, или иной самкой.

Благодаря естественному пониманию природы и магии единорогов, я знал, что такое их проявление дает единорогам возможность при необходимости корректировать численность той, или иной популяции, или усиливать ее жизнеспособность за счет рождения более сильных и жизнеспособных особей (причем магия единорогов позволяла им контролировать, что и насколько они передадут им). Однако, точно так же я понимал и то, что до тех пор, пока мои действия не нарушают природного равновесия, я вполне могу пользоваться этой возможностью просто ради своего удовольствия, -- тем более, что любой самке такая близость в любом случае доставит все доступное ей наслаждение.

Прислушавшись к не скрытым от меня мыслям, чувствам и воспоминаниям единорогов табуна, я понял, что этим по своему желанию пользовались и жеребцы, и кобылы, не вызывая ревности среди сородичей, -- единорогам просто не приходило в голову ревновать к животным (точно так же, как животные не могли ревновать по отношению к ним). Примерно так же они относились и к близости с людьми и другими разумными существами, не обладающими достаточно мощной природной магией.

Поняв это, я внутренне улыбнулся, не скрывая свои мысли от единорогов табуна, и легкой рысью потрусил к пасущемуся рядом табуну лошадей, присматриваясь к кобылам и одновременно нюхая ветер, чтобы определить их состояние (жеребцов при этом я, опираясь на полученные знания, попросту игнорировал), впрочем, стоило мне приблизиться к пасущимся кобылам, как тонкое обоняние единорога тут же подсказало мне, что ближайшие из них ко мне стремительно приходят в состояние сильнейшего возбуждения, -- получалось, что я могу просто выбрать среди них наиболее привлекательную для себя, не ориентируясь на то, находиться ли она в охоте, -- жеребцы при этом продолжали спокойно пастись, словно не замечая ни меня рядом с кобылами своего табуна, ни их внезапного возбуждения. Я знал, что так будет (и просто не может быть иначе), для моей природы единорога это было абсолютно естественно, но для моей личности, имеющей опыт жизни в совсем ином мире, времени и облике, это было невероятно и радостно. Этот контраст в восприятии происходящего возбуждал пожалуй даже больше, чем близость великолепных кобыл (а в этом табуне других и не было), внезапно приходящих в охоту при моем приближении.

Не видя причин сдерживать себя, я отдался своему возбуждению, позволив ему и природе единорога направлять мои действия, потратив лишь несколько мгновений, чтобы запустить метаморфозу, исключающую появление потомства, -- поскольку разбираться сейчас, как добиться того же результата с помощью магии единорогов (которые поступали точно так же, развлекаясь в свое удовольствие) у меня не было никакого желания.

Все остальное слилось для меня в некий феерический калейдоскоп наслаждения, подхвативший и кружащий меня подобно вихрю с тысячами цветов и граней. Я подскочил к белоснежной кобыле, показавшейся мне самой красивой в табуне. Она тут же вскинула хвост вертикально вверх, распустив его веером, широко раздвинула задние ноги (гладкие и мускулистые) и, несколько раз мигнув бархатисто-черной половой щелью, демонстрируя розовые стенки влагалища, испустила струю густой, смешанной с любовным соком мочи. Даже в прежней жизни в недавно покинутом мире для меня не было ничего сексуальнее, но сейчас все это было реально, к тому же в облике единорога я мог в полной мере чувствовать возбуждение кобылы, насладиться его ароматом, близостью и сладкой истомой ее сильного мускулистого тела с великолепной лоснящейся шкурой, кажущегося вдвойне обнаженным под покрывающей ее гладкой летней шерстью. Я поймал струю мочи губами, пробуя ее на вкус, и радостно заржал, наслаждаясь им. Потом потерся головой о теплый, упругий круп кобылы, выражая нежность и ласку, и, не имея сил больше сдерживать свое возбуждение, взвился на дыбы, одновременно делая пару шагов вперед.

С наслаждением оседлав кобылу, я обхватил ее крутые бока передними ногами и сжал в своеобразных объятьях, демонстрируя свою силу, одновременно я лег на спину кобылы ровно настолько, чтобы сильнее возбудить ее, не доставив при этом неудобств. В ответ ее сильное, разгоряченное тело напряглось подо мной, она прогнулась, принимая на себя мой вес, и затанцевала подо мной, удерживая равновесие.

В этот момент я схватил ее зубами за холку и сильно сжал, опять же, ровно настолько, чтобы это было ей приятно, щекоча своим дыханием ее шею. Затем я тоже начал танцевать вместе с ней, сильными движениями бедер посылая вперед свой напряженный член. Благодаря магии единорогов я чувствовал и воспринимал происходящее во всей его полноте, и, при желании, мог первой же фрикцией вогнать свой член в жадно моргающую щель кобылы, но и мне, и ей хотелось иного. Я с наслаждением тыкал членом в упругие, напряженные ягодицы кобылы, еще больше возбуждая ее, тыкал в анус и в киску, дразня ее, заставляя ее великолепное сильное тело подо мной дрожать от сладкого предвкушения. Затем я вогнал свой член между ног кобылы и сильными, глубокими фрикциями начал ласкать ей брюхо и вымя, еще больше усиливая наше общее возбуждение. Только после этого я вогнал свой член в ее влагалище, с силой ударив им в наиболее чувствительную у кобыл точку на задней стенке матки. Крепко держа кобылу передними ногами, я толкал ее своим членом, заставляя ее напрягать все силы, чтобы устоять на ногах, -- она хотела именно этого и с наслаждением сопротивлялась моему натиску, встречая мои фрикции мощными встречными толчками своего крупа так, что мои тяжелые яйца, переполненные сладким напряжением, касались ее ягодиц.

Потом я кончил, до предела вогнав свой член во влагалище кобылы, и она кончила вместе со мной, с огромной силой сжав мой член влагалищем. Ее возбуждение было так велико, что она в этот момент испустила горячий остаток своей мочи, смешавшийся с моей спермой. Я с наслаждением сделал то же самое, еще больше усиливая собственный оргазм и до предела заполняя жидкостью матку кобылы. Мои передние ноги распрямились от сладкого возбуждения, переполнившего все тело, яйца напряглись до предела, выбросив мощную струю спермы. Потом я лежал на спине кобылы, отдыхая и наслаждаясь близостью и теплом ее тела, до тех пор пока мой напряженный член не расслабился и не выскочил из ее влагалища.

Потом я легко соскочил на землю, с радостью ощущая, как огненный шар драконьей магии на месте моего сердца стремительно сжигает усталость, а тело единорога столь же стремительно восстанавливает все, что было истрачено в соитии с кобылой, доставившем столько удовольствия нам обоим. Я обошел ее гибким движением так, что наши тела при этом скользили, касаясь друг друга, и нежно дунул ей в ноздри, с наслаждением вдохнув ее ответное дыхание, пахнущее солнцем, сочной травой и чистой водой ближнего ручья. Мы коснулись друг друга носами, благодаря за ласку и близость, потом поцеловались, -- это было великолепно. Еще в том мире, откуда «выдернул» меня маг, я знал, что лошади умеют целоваться, но сейчас испытал это впервые, причем в полной мере, ведь оценить поцелуй кобылы в человеческом облике все же довольно сложно (теперь я знал это наверняка, хотя прежде был бы очень рад и этому).

Потом мы стояли, обнявшись по лошадиному, -- скрестив шеи и положи головы на спины друг другу, -- и чесали зубами шкуру друг другу, испытывая полное удовлетворение, но вскоре я вновь почувствовал возбуждение: организм единорога полностью восстановился, а вокруг было полно других кобыл, возбужденных моим присутствием. Моя белоснежная партнерша, напротив по-прежнему испытывала удовлетворение, истому и сладкую усталость, -- поэтому я попрощался с ней и отошел в сторону, высматривая следующую по привлекательности для себя кобылу в лошадином табуне. При этом кобыла, с которой мы только что были близки, по-прежнему испытывала ко мне лишь страсть, восхищение и благодарность: самки животных в принципе не способны ревновать единорогов к другим самкам так же, как не ревнуют их к своим самкам самцы.

Со второй кобылой, -- огненно рыжей, стройной и гибкой, -- я общался уже несколько иначе. Утолив первый сексуальный голод в облике единорога, я уже не спешил, начав с «обмена дыханием», ласкового касания носом и восхитительного, долгого поцелуя, я скользнул вдоль ее гладкого бока, касаясь его всем телом, ласково потерся головой о круп кобылы, потом, изогнув шею скользнул головой ей под брюхо, уткнувшись губами в бархатистое вымя, спрятанное в паховой области между бедер кобылы, восхитительно пахнущее теплом, кобыльим молоком, материнской заботой и лаской. Я обнюхал его, щекоча нежную, лишенную шерсти, кожу своим горячим дыханием, потом схватил губами небольшой упругий сосок и начал сосать его, сначала осторожно (прислушиваясь к чувствам кобылы), потом все настойчивее и сильнее (радуясь, что в облике единорога могу сделать это по-настоящему, -- на что человек, к сожалению, физически не способен), чувствуя как растет ее возбуждение.

Потом, следуя чувствам кобылы, -- желаниям ее тела и разума, -- я оставил ее вымя и подошел к ней сзади, вновь ласково потерся, положив голову на круп, попробовал на вкус ее мочу, потом ткнулся носом в ее половые губы, дразня, щекоча их дыханием, потом с наслаждением начал лизать ее жадно моргающее влагалище, наслаждаясь его восхитительным вкусом, и чуть горьковатый анус кобылы (при этом, краем сознания я отметил, что это, -- одно из немногих, знакомых мне по прежней жизни удовольствий такого рода, -- в облике единорога воспринималось так же куда совершеннее и полнее), наслаждаясь тем, как она вздрагивает от этих прикосновений, как растет ее возбуждение. На этот раз кобыла не выдержала первой. Она заржала требовательно, просящее и призывно (почти жалобно) всем телом дрожа крупной дрожью от возбуждения. Я мгновенно оставил ласки и оседлал ее, заставив присесть и затанцевать под моим весом, затем резко вогнал свой член в ее влагалище, возбужденное моими ласками, и начал с силой толкать ее (почти сбивая при этом с ног), мощными фрикциями стремительно доводя ее до оргазма. Ее тело подо мной напряглось как струна, дрожа от возбуждения и усилий. Она с трудом держалась на ногах, но это было именно то, чего она от меня хотела. Ее оргазм был великолепным и бурным, доставившим нам обоим огромное удовольствие, и мой, слившийся с ним во едино, (благодаря природе единорога) по силе не уступал ему. Потом снова был сладкий отдых с выпрямленными от возбуждения передними ногами на теплой, упругой спине кобылы, пока схлынуло ее возбуждение, сведенное сладкой судорогой влагалище расслабилось и мой напряженный член, тоже постепенно расслабившись, выскользнул из него. Соскочив со спины кобылы, я поблагодарил ее за доставленное удовольствие долгим поцелуем и объятиями на лошадиный манер, пока мой организм восстанавливал потраченное в соитии.

После третьей близости я понял, что слияние природы единорога и дракона в моей сущности позволяет мне, при желании, развлекаться подобным образом хоть целый день. В прежней жизни я мечтал об этом не один десяток лет, поэтому отказать себе в подобном удовольствии (никого не задевающем и не создающем проблем ни мне, ни кому-либо другому), я не мог. Но и просто повторять одно и тоже мне было уже не интересно.

Пользуясь ментальными возможностями единорога, я отыскал в табуне лошадей кобылу, которую возбуждал анальный секс. Первое соитие было обычным, причем я действовал очень нежно (хотя и с достаточным натиском, чтобы возбудить кобылу до предела), стараясь не слишком ее утомить. Затем я долго лизал и целовал ее анус, одновременно дразня своим дыханием, заставляя кобылу дрожать от наслаждения, которое жеребцы табуна подарить ей не хотели, или не могли. Потом я вновь вскочил ей на спину и овладел ее анусом, неторопливо и нежно, стараясь продлить это удовольствие для нас обоих, при этом перенеся значительную часть своего веса на свои задние ноги, чтобы не утомлять партнершу, -- благо в облике единорога я, при желании, мог стоять и ходить на задних ногах часами.

Затем, вновь соскочив с гнедой красавицы, с несколько необычным (но таким привлекательным для меня сексуальным вкусом), я целовался и нежно обнимался с ней до тех пор, пока мое тело полностью восстановило потраченное при соитии (мельком отметив, что происходит это с прежней скоростью), после чего предложил кобыле сделать мне миньет. Пользуясь языком лошадей (который был доступен мне благодаря природе единорога) объяснить, что я имею ввиду, оказалось довольно затруднительно, но ментальное общение быстро решило эту проблему. После доставленного удовольствия, моя партнерша была готова на что угодно, но ее необычный вкус сказался и здесь, поняв чего я хочу, она действительно заинтересовалась и захотела попробовать, ради собственного удовольствия.

Дальше было достаточно просто, -- благо ждать восстановления сексуального потенциала ее организма для этого было не нужно. Она сначала встала на колени таким образом, чтобы оказаться подо мной, а потом легла, красиво подобрав под себя ноги и устроившись с полным комфортом. Длинная гибкая шея и длинная изящная морда вполне позволяли ей дотянуться до моих гениталий из этого положения. Она принялась трогать их губами, обнюхивать, лаская теплым дыханием, потом начала лизать, быстро приведя меня в возбуждение. Затем ее ласки распределились примерно поровну между моим членом и яйцами, пока я не попросил сосредоточиться только на члене и лизать языком его кончик. Она с удовольствием сделала это, заставив мое тело вздрагивать в сладких судорогах от каждого прикосновения, потом осторожно взяла мой член в рот, начала сосать, по моей просьбе довольно сильно прижав зубами. Вскоре я не выдержал и кончил ей в рот, сопроводив очередную порцию спермы изрядным количеством мочи. Моя партнерша проглотила все это, причем из ее мыслей и чувств я знал, что ей это очень понравилось. Она мысленно заявила мне, что хочет еще. Я тоже был только за. В результате она не оставляла мои гениталии в покое, пока мой член вновь напрягся, доставив этим мне море удовольствия (впрочем, сама она была довольна не меньше). На этот раз я попросил ее не сосать мой член, а взять в рот столько, сколько она сможет, что она с удовольствием и сделала. Затем я начал двигать бедрами, проталкивая член еще глубже, попросив мысленно сообщить мне если ей станет неприятно. Впрочем, я и сам при этом внимательно следил за ее мыслями и чувствами, готовый в любой момент снизить натиск, но делать этого мне не пришлось. Я растянул это восхитительное удовольствие насколько смог, потом кончил еще более бурно, чем в первый раз, погрузив при этом свой член в рот кобыле настолько, что яйцами ощущал ее дыхание. В последний момент я попросил ее снова сжать мой член зубами, еще больше усилив испытанное наслаждение.

В табуне лошадей, пасшемся рядом с единорогами, я развлекался большую часть дня, получив море удовольствия, и доставив его многим кобылам. Тем не менее, до вечера у меня вполне хватило времени, навестить стадо оленей в ближайшем лесу, стремительным галопом промчавшись по тропинке под кронами старых, могучих деревьев, -- эта скачка сама по себе доставила мне огромное удовольствие, -- олени явно обрадовались моему появлению, сразу ощутив себя в безопасности. Пользуясь тем, что самцы-олени, как и жеребцы, не проявляли ревности, а самки приходили в сильнейшее возбуждение от моей близости, я с огромным удовольствием проделал здесь примерно то же самое, чем занимался с кобылами, предварительно уменьшив до приемлемых размеров толщину своего члена ближе к концу и пользуясь тем, что мог сколько угодно стоять на задних ногах, удерживая оленицу в нужном положении передними, одновременно осторожно и достаточно крепко. Свой член для этой цели я изменил с помощью метаморфозы (которую, благодаря ее простоте мог контролировать очень легко), пользуясь магией драконов, -- мне совершенно не хотелось разбираться, как получить тот же результат с помощью магии единорогов (хотя из воспоминаний единорогов табуна я знал, что многие жеребцы развлекались подобным образом, -- не принимая облик оленей).

На ночь я остался в лесу рядом со стадом оленей, -- рассудив, что уж в пределах своей долины маг сможет мысленно позвать меня в любой момент, где бы я ни находился, -- и великолепно провел ночь, совместив сон с пастьбой: погрузившись в своеобразный удивительно приятный транс, позволяющий одновременно утолять голод, наслаждаясь вкусом свежей травы, воспринимать окружающее (пожалуй даже яснее, чем бодрствуя) и, в тоже время, являющийся глубоким и дающим отдых сном, пусть и весьма необычным.

Утром с помощью магии единорогов я отыскал в лесу стадо ланей и продолжил свои развлечения там, -- уже не столько из потребности, удовлетворенной вчера по-настоящему и надолго, сколько из любопытства и ради новых необычных впечатлений. Потом поскакал к замку, наслаждаясь тем, как чувствую в облике единорога лес, -- причем весь целиком, как единую сложную систему, или, скорее, громадный организм, -- как могу легко бежать не опасаясь споткнуться о корни, или кусты подлеска, как нахожу узкие звериные тропы, заранее зная, куда они приведут меня, хотя бегу по ним первый раз в жизни, как ощущаю жизнь леса вокруг себя во всех ее мельчайших подробностях, что, тем не менее, не мешает мне сосредоточиться на собственных мыслях.

Выскочив из-под древесных крон, я поскакал быстрее, стремительно разгоняясь, потом прыгнул, больше вверх, чем вперед, одновременно превратившись в дракона. Мощным взмахом ушел от земли и, заложив вираж, полетел в сторону замка, стремительно набирая высоту. Благодаря ночной пастьбе я был сыт и в облике дракона не испытывал желания поохотиться. Эйфория первого полета тоже ушла вчера и уже не туманила разум. Он оставался ясным, позволяя мне в полной мере насладиться полетом. Я заложил несколько фигур высшего пилотажа, не задумываясь о том, как они называются в покинутом мною мире и для чего предназначены, -- я сделал это только для того, чтобы почувствовать насколько легко и естественно для меня маневрировать в воздухе в облике дракона, -- благодаря естественному знанию собственной природы я знал, что в воздухе способен почти на любые маневры и теперь с удовольствием убедился (пусть только отчасти), что это действительно так.

Приземлившись у входа в замок, я принял человеческий облик и хотел было вынуть из-за ворота рубашки ключ от выделенной мне комнаты, чтобы с помощью магии замка открыть ведущий туда портал, но меня привлек звон стали на ближайшей из тренировочных площадок рядом с замком. Я радостно улыбнулся: в самом деле, что мне делать в выделенной мне комнате, -- сидеть просто так не интересно, а близость с Рози, после всего, что я испытал вчера, меня не особо привлекала.

Конечно полного вооружения, которое намеревался подобрать для меня маг, у меня пока нет, и тренировка на площадке не будет иметь полного смысла, -- иначе вчерашний день я провел бы именно там, -- но моя чешуйчатая кольчуга по-прежнему на мне (пусть сейчас она как бы внутри и я давно перестал замечать ее совсем небольшой вес), а в кольчуге создать за спиной меч с помощью метаморфозы дело пары мгновений. Уже шагая к тренировочной площадке я и проделал все это: вначале «надев» с помощью магии единорогов кольчугу, а затем запустив метаморфозу, сформировавшую на спине кольчуги крепления для меча и сам меч.

Подойдя к тренировочной площадке я стал с интересом наблюдать за несколькими группами бойцов в различных доспехах, отрабатывающих приемы с разным оружием, или сражающихся между собой в тренировочных поединках. Вскоре я совершенно перестал замечать что-либо кроме происходящего на площадке. Моя абсолютная память как губка впитывала увиденное а мозг на удивление стремительно и легко анализировал этот поток информации, используя знания и навыки, специально предназначенные для этого, которые хранила моя память. Вначале я удивился, понимая, что всего этого не достаточно для стремительного анализа сложных приемов, тактик и схем боя, -- тем более, многих одновременно, -- но, прислушавшись к себе, понял, что в моей сущности сейчас взяла верх природа дракона. Моя абсолютная память и хранимые ею специальные навыки синтеза и анализа, сведенные в единую систему, были лишь инструментами, позволяющими этой части моей природы намного лучше воспринимать происходящее. Но скорость и легкость, с которой это происходило, были заслугой природы дракона, для которой бой, -- одно из природных состояний.

Через несколько часов я решился выйти на площадку, поняв, что достаточно изучил все, что использовали тренирующиеся здесь бойцы, естественным образом отбросив слабые элементы, или те, что не сочетались с другими, и сведя все остальное в единую технику, основой которой остались навыки которые хранила моя память. Меня встретили достаточно спокойно, даже доброжелательно. Благодаря магии единорогов, я понял, что многим понравилось то, что я долго наблюдал за ними, прежде чем выйти на площадку. Таким же образом я понял и то, что меня пока не опасаются, чувствуя неопытного бойца, что было истинной правдой, не смотря на то, что мой арсенал боевых умений изрядно вырос за эти часы.

Вынув меч, я начал с отработки приемов, так, или иначе сформированных за эти часы. Теперь наблюдали уже за мной, причем, с каждой минутой наблюдающих становилось все больше, -- постепенно работа на площадке остановилась, -- что совсем меня не удивило, ведь то, что у меня получилось, по сути, было новым стилем боя, которого не существовало еще несколько часов назад. Когда я закончил отработку основных приемов, связок и, собственно, техники боя, самые опытные бойцы начали подходить с вопросами. Я отвечал так, чтобы не обидеть, но в то же время давая понять, что не собираюсь давать первому встречному возможность разгадать мою технику. К этому отнеслись с пониманием: благодаря магии единорогов из мыслей своих собеседников я знал, что любой из них на моем месте поступил бы примерно так же.

Потом посыпались предложения сразиться, -- почти каждый и присутствующих воинов, владеющей той, или иной техникой боя (или просто предпочитающий ее другим, которыми он владеет) хотел испытать ее против нового, неизвестного стиля, доказать, что сможет победить. Я, естественно, не стал отказываться, ведь ради этого собственно и пришел на площадку. При этом, сражаясь с очередным бойцом, я старался подчеркнуть свою неопытность, вызвать у противника желание показать нечто такое, что может дать лишь реальный боевой опыт, чему-то меня научить, -- тем более, что мы не были врагами, напротив все жители долины служили ее хозяину и все воины и маги здесь знали, что им в будущем придется сражаться вместе против темных сил этого мира.

Моя тактика себя оправдала. В многочисленных парных поединках с опытными бойцами я действительно узнал много нового, чего не несла, сама по себе, ни одна техника боя, -- что отличало ветерана от новичка. То, что магия драконов без остатка сжигала усталость, позволяло мне сражаться без перерыва на отдых, используя время с максимальной пользой для себя и вызвав, пусть и невольно, всеобщее восхищение. Правда, при этом нарастал голод, но пока это было вполне терпимо. На крайний случай у меня имелся большой запас магической энергии, накопленный за время вчерашних эротических утех (хотя мои партнерши получили при этом столько энергии, сколько могли принять их сущности). К тому же, и рог единорога и средоточие драконьей магии в моем теле сами были мощными источниками магической энергии (пусть и совершенно разной по природе), так что истощение мне не угрожало в любом случае, -- измотать меня по-настоящему мог разве что магический бой с полным напряжением сил, -- но это мне пока не грозило.

Время до вечера прошло незаметно. Количество моих противников постепенно росло. К вечеру это кончилось тем, что все кто работал на площадке к моменту моего появления и те, кто подошел позже, разбившись на отряды таким образом, чтобы каждый имел возможность эффективно атаковать со всех сторон, попеременно нападали на меня, пытаясь победить если не силой, скоростью и техникой боя, то знанием тактики, стратегии и реальным боевым опытом. Они не понимали, что все, что они использовали против меня, мгновенно становилось частью моей собственной системы боя, в принципе не оставляя им шансов победить меня таким образом. Я же, приноровившись впитывать информацию в ходе боя и одновременно сражаться, сосредоточил почти все свое внимание на том, чтобы не дать им понять, что они не могут победить в принципе, -- за этот день я узнал очень многое и был благодарен им всем, поэтому очень не хотел обидеть их. К счастью, благодаря магии единорогов, мне удалось это сделать и с площадки все расходились довольные тем, как необычно провели время.

«Сняв» с помощью магии единорогов свой чешуйчатый доспех вместе с мечом я обернулся драконом и взмыл в вечернее небо. Стремительно набрав высоту, я быстро полетел к лесу. На опушке, камнем упав вниз и лишь у самой земли погасив скорость несколькими мощными взмахами, я уже на земле обернулся единорогом и по одной из бесчисленных звериных троп порысил к ближайшей поляне с сочной травой и небольшим родником. Там я первым делом утолил жажду, а затем начал с наслаждением пастись, с удовольствием отметив, что в облике единорога свежая, сочная трава сразу же утоляет голод (хотя насытить меня она может только переварившись) и желание поохотиться, чтобы ощутить сытость, съев пойманную добычу, -- которое я начал чувствовать даже в человеческом облике и с заметным трудом подавлял, когда обернулся драконом, -- стремительно отступает перед умиротворением пастьбы и натиском природы единорога, которую я активно поддерживал волей и разумом (что, впрочем, уже не требовало серьезных усилий). Засыпая, я думал о том, как приятно наслаждаться стремительной свободой полета, физическим совершенством и силой драконьего облика, дающего мне столь многое, -- зная, что мне не придется убивать, чтобы утолить драконий голод. Конечно, впереди осень, а затем зима. Трава будет много скуднее, но к тому времени созреют семена трав, -- лошади выживают на одной пастьбе круглый год, а уж для единорога это, тем более не проблема. К тому же, я, скорее всего, буду странствовать по более-менее обжитым землям и деньгами на дорогу маг меня наверняка снабдит так, что мой голод будет скорее проблемой трактирщиков и хозяев постоялых дворов, которые наверняка не будут против, получив хорошую плату. Подумав об этом, я мысленно улыбнулся и окончательно погрузился в своеобразный сон наяву, продолжая при этом пастись.

Эту ночь я вновь провел, совмещая сон с пастьбой, и к утру снова был сыт. На этот раз я прямо на поляне обернулся драконом, взмыл в воздух и, заложив над лесом плавный вираж, быстро полетел к замку. Меня снедало нетерпение, -- ведь маг должен был вот-вот закончить переделку перчаток, и мне не терпелось, во-первых, обзавестись наконец полным вооружением (кроме доспехов мне был нужен как минимум меч, не уступающий им, и хороший запас метательных ножей с соответствующими свойствами); во-вторых, (уже в полном вооружении) начать осваивать искусство боя последовательно и планомерно: вчерашние упражнения на тренировочной площадке возле замка, давшие мне очень многое, в полной мере убедили меня, что для того, чтобы реализовать свой потенциал воина мне нужно, прежде всего, в полной мере освоить те техники боя, с которыми я, пока познакомился лишь частично (по тем приемам и элементам, что использовались во время боя). При этом не имело значения, как это будет сделано: то ли с помощью магии, то ли за счет ускоренных тренировок с наставниками, которым нужно будет лишь показать мне боевые техники этого мира во всех подробностях, сделав упор на возможности их противопоставления друг другу и сопряжения в единое целое. Тем не менее, проделывать все это, не имея полного вооружения, не имело особого смысла (да и договориться о подобных тренировках-демонстрациях без прямого приказа мага было бы затруднительно), -- поэтому я хотел просто провести время на тренировочной площадке, чтобы отвлечься от своего нетерпения, и стремился побыстрее оказаться там.

Снизившись по спирали над тренировочной площадкой ближайшей от входа в замок, я поприветствовал тренирующихся воинов, -- которые в этот момент отрабатывали сражение двух отрядов, -- радостным ревом (естественно не в полный голос, чтобы не оглушить и не перепугать кого ни будь ненароком), приземлился рядом с площадкой и, обернувшись человеком (сразу в чешуйчатом доспехе и с мечем за спиной) тут же присоединился к одному из отрядов. В первые несколько минут сражение в отряде давалось мне тяжело, -- это ведь отнюдь не то же самое, что бой в одиночку (даже в окружении максимального количества противников), -- но магия драконов и единорогов выручила меня и здесь: с одной стороны, позволяя чувствовать природу нового для меня вида боя; с другой, -- давая возможность чувствовать свой отряд, как единое целое, найдя, таким образом, наиболее эффективный способ стать его частью. Точно так же я мог чувствовать и противостоящий нам отряд, предугадывая его действия, но это могло иметь решающее значение только, если бы я был командиром отряда.

Какое-то время я практически пренебрегал этой частью своего восприятия, используя то немногое, что оно могло дать мне, как бойцу отряда. Потом, не выдержав, мысленно связался с воином, возглавляющим наш отряд, и, не тратя времени на объяснения, начал транслировать ему свое восприятие отряда противника и понимание этого восприятия. Воин был опытным и не стал дергаться, пытаясь понять, откуда получает информацию, -- он мгновенно воспользовался ею, выкрикнув несколько коротких приказов. В результате мы начали теснить отряд противника и вскоре выбили его за пределы площадки.

Тренировочный бой был окончен, и снова начались обычные воинские упражнения и тренировочные бои (парные, или несколько на одного). Я присоединился к этой рутинной, но необходимой работе воинов Гризальфа, в глубине души надеясь, все же, получить сегодня ментальный вызов от мага. К счастью, ближе к полудню, когда я уже начал забывать о ней, моя надежда все же оправдалась. В моем сознании зазвучал голос мага, -- усталый и немного ворчливый, но явно очень довольный, -- а затем у края тренировочной площадки вспыхнуло голубое кольцо портала, за которым я увидел уже знакомый мне оружейный зал (или другой, но очень похожий). Вложив меч в крепления за спиной, я зашагал к порталу, одновременно запуская метаморфозу, растворяющую меч и крепления в материале чешуйчатой кольчуги. Как только она завершилась, я, с помощью магии единорогов, «надел» матово-серый доспех и уже в полной (за исключением перчаток) броне шагнул через голубое кольцо портала.

Маг ждал меня рядом с порталом у стены зала (пожалуй, это, все таки, был тот же зал, только другая его часть, занятая в основном оружием). Он выглядел очень усталым, но, в то же время, буквально лучился уверенностью и довольством. В руках он нежно (как бы странно это ни звучало) держал перчатки моего доспеха. Ни на вид, ни в магическом восприятии они никак не изменились. Тем не менее, я понимал, что маг с успехом завершил их переделку. Он протянул их мне, и я принял их, поймав себя на том, что сделал это с такой же нежностью с какой маг до этого держал их.

Надев перчатки, я мысленно приказал стыкам соединиться, и доспех мгновенно обрел целостность, на что тут же среагировала его магия, которую я теперь чувствовал и понимал достаточно хорошо. Никаких нарушений в броне она не обнаружила, что служило лучшим доказательством успешной переделки перчаток. Счастливо улыбнувшись во весь рот (ведь маг все равно не мог видеть моего лица под забралом шлема), я попробовал нащупать большими пальцами среди защелок и рычажков, управляющих механизмами щитов-рондашей, новые, передающие нажатие на чешуйки-защелки моих кольчужных перчаток. Эти новые выступы обнаружились именно там, где я ожидал их найти, и я тут же нажал на них.

Скользнув по канавкам в чешуе перчаток с обратной стороны ладоней над пальцами мгновенно выскочило по четыре изогнутых когтя (повторяющих формой драконьи), -- мое оружие ближнего боя, идеально дополняющее кинжалы, зубцы по краям щитов-рондашей и их острые умбоны-штыри, позволяя наносить удары практически в любой плоскости. Магия доспеха молчала. Тогда я запустил метаморфозу, превращая по четыре чешуйки на раструбе каждой кольчужной перчатки в длинные метательные клинки. Я почувствовал тот момент, когда они прошли сквозь узкие щели в раструбах латных перчаток (проделанные на их верхней стороне на равном расстоянии друг о друга), раздвинув закрывающие их заслонки (которые магия доспеха воспринимала как цельную броню, причем, вполне обоснованно, с точки зрения их защитных свойств), хотя под дисками щитов-рондашей этого не было видно.

Вернув в прежнее положение когти кольчужных перчаток, и вернув с помощью метаморфозы прежний вид преобразованным чешуйкам на верхней стороне их раструбов, -- при этом заслонки перекрыли все проделанные в латных перчатках щели, полностью восстановив их целостность, -- я точно так же проверил еще четыре щели для метательных клинков, проделанные в раструбах латных перчаток: вместе с четырьмя верхними они располагались вокруг раструба каждой из латных перчаток правильным восьмиугольником. Потом вновь вернул преобразованным чешуйкам прежнюю форму. Магия серого доспеха по-прежнему молчала. Великолепно, значит магу удалось согласовать магию доспеха с проделанными изменениями и теперь восстанавливать перчатки она будет уже в таком, переделанном виде.

Я потянулся к нижней части забрала шлема и мысленно приказал раскрыться стыкам забрала. Потом потянул за нижний стык вверх, заставив полукруглую пластину передней части цилиндрического шлема скользнуть в специальный паз внутри него напротив затылка, -- открывая мое лицо и укрытую чешуйчатой кольчугой шею. Мне очень хотелось, чтобы Гризальф мог видеть счастливое выражение моего лица. Больше всего меня радовало то, что удалось проделать в латных перчатках прорези для метательных клинков, -- теперь, в случае необходимости я смогу метнуть одновременно до шестнадцати лезвий, перемещая руку по мере необходимости по вертикали, или горизонтали и в нужный момент отделяя очередной клинок от кольчужной перчатки с помощью метаморфозы. Вдобавок, восемь из шестнадцати клинков в готовом к броску состоянии скрыты прикрепленными к перчаткам щитами. В мире, где оружием дальнего боя были луки, арбалеты и метательные ножи это был очень серьезный аргумент даже на дальней дистанции, -- учитывая остроту мое зрения (даже в человеческом облике) и то с какой силой и точностью я мог метнуть почти любой клинок.

Глядя на мою счастливую физиономию, маг тоже заулыбался, -- в этот момент он был счастлив, словно ребенок (я знал это из его мыслей и чувств, которые он не скрывал от меня). Я же в этот момент подумал об удивительном устройстве шлема серых доспехов. По сложности и изяществу механических решений оно не уступало конструкции щитов-рондашей, так восхитившей меня. Взять хотя бы то, как передняя часть цилиндрического шлема, которая служила забралом, скользила при поднятии внутри шлема вверх и назад вдоль специального паза, -- в поднятом состоянии полностью исчезая внутри шлема. К тому же, помимо специальной подкладки, глушащей звук от ударов по шлему (в наличии которой я не сомневался с самого начала) в шлеме имелось еще одно оригинальное защитное решение: специальный обруч, охватывающий голову, к которому на специальных стержнях-«поводках» крепилась вогнутая бронированная пластина, скользящая краями вдоль двух круговых пазов (в верхней и нижней части шлема), надежно перекрывая те из смотровых щелей, в сторону которых не была повернута голова владельца доспехов, -- что, не взирая на прочность закрывающих щели пластинок прозрачного кристалла, сильно повышало защищенность. Заодно, позволяя, подобно ловушке щита-рондаша, заклинить пробивший прозрачную пластинку кристалла и попавший под внутреннюю пластину шлема клинок в смотровой щели (если он не слишком массивный, чтобы попасть в такое положение) и либо сломать его, либо вырвать из рук противника. Причем, движение этой защитной системы по круговым пазам не создавало никакого сопротивления (нужно было сосредоточиться, чтобы как-то ощутить его) а обруч был настолько удобен, что наверняка не создавал бы дискомфорта, даже не будь на мне под шлемом капюшона чешуйчатой кольчуги. Даже кристалл у меня на лбу не стал помехой этому удобству, -- обруч просто чуть провернулся на шарнирах краплений и лег на лоб чуть выше кристалла, очень удобно и плотно. Те же шарниры позволяли свободно двигать головой внутри шлема вверх-вниз, не давая при этом обручу сместиться на голове от максимально удобного положения. Это позволяло смотреть одинаково свободно и вверх, и вниз, насколько это позволяли смотровые щели шлема, делая обзор и комфортным, и максимально полным.

Пока я думал об этом, маг подошел к столу, на котором лежало разнообразное оружие. Я подошел и встал рядом. Вначале я не понял, на что он смотрит, столь внимательно и в то же время любовно: оружия на столе было много и все оно явно было подобрано по одинаковому качеству выделки и наложенной на него магии. Только проследив взгляд мага я понял, что он позвал меня сюда не столько за тем, чтобы вручить переделанные латные перчатки (это можно было сделать и в другом месте), сколько чтобы снабдить меня оружием, которое должно завершит мое снаряжение воина для странствий по этому миру, сделать его полноценным.

Маг разглядывал меч, причем в первый момент он показался мне точной копией меча Конана из голливудского сериала: во всяком случае форма: длина, ширина и толщина клинка (с неглубоким довольно широким долом почти по всей длине лезвия), гарда и рукоять с маленьким противовесом были точно такими же. Только потом, после первого впечатления, я начал видеть детали, отличающие этот меч от творения голливудских дизайнеров.

Во-первых, там, где у меча Конана из сериала были золотистые накладки поверх краев нижней, прилегающей к гарде, части лезвия, -- утолщенной и не имеющей заточки, -- у этого меча было только само утолщение: точно такой же формы, -- прямоугольное, массивное, предназначенное для жесткой блокировки очень сильных ударов. Никаких накладок на нем не было. Во-вторых, оплетка рукояти хоть и имела тот же рисунок, но кожа узкого ремешка была не гладкой, а чуть шершавой и имела серый, а не коричневый цвет. В-третьих металл гарды и, видимых из-под оплетки, частей рукояти был не золотистым: некий удивительный, отполированный до блеска металл, не смотря на блеск был серебряно-серым, как бы странно ни звучало такое определение. Присмотревшись к блестящему, полированному клинку меча, я понял, что он сделан из того же металла. Причем, было такое ощущение, что меч был сначала отлит неким малопонятным способом, как единое целое и уже затем многократно разогревался в горне до разных температур, проковывался и закалялся в процессе изготовления.

Заточка у этого меча тоже была необычная, -- не имея знаний оружейника, я не столько понял, сколько почувствовал это благодаря природе дракона в моей сущности, дающей мне естественное понимание природы оружия и природы боя. Во всяком случае, пробовать эту заточку пальцем я бы не стал даже в латных и кольчужных перчатках, защищающих сейчас мои руки. И еще я был уверен, что этой удивительной заточке не страшны никакие удары, как, впрочем, и самому мечу.

Насколько я мог судить благодаря магическому восприятию и естественному пониманию природы оружия, что давала мне природа дракона, -- суть меча (своеобразный слепок, как самого оружия, так и вложенной в него магии) была сосредоточена в небольшом алмазе чистейшей воды (природу камня я тоже понял благодаря своей драконьей природе), ограненном в виде сферы со множеством граней, который был вставлен в противовес рукояти. Пока цел этот камень (а при вложенной в него магии, разрушить его очень трудно), меч рано, или поздно восстановит любые материальные, или магические повреждения. Примерно так же, как способен это сделать серый доспех, который выбрал для меня маг.

В рукояти меча было еще шесть драгоценных камней. Причем, как и алмаз в навершии рукояти они были отнюдь не украшениями. В центре перекрестия гарды в серо серебряный металл был утоплен крупный алмаз в форме идеально гладкой сферы. Благодаря драконьему чутью, я знал, что с противоположной стороны рукояти, точно напротив этого в гарду вделан еще один точно такой же камень. Именно в этих камнях была сосредоточена магия меча, -- совершенством и разящими свойствами не уступающая своей материальной основе. Благодаря драконьей магии и драконьей природе в моей сущности, я наверняка мог бы, в конце концов, разобраться в функциях, природе и устройстве этой магии, -- точно так же, как мог бы тем же способом (благодаря естественному для драконов пониманию природы металлов) мог бы понять природу и удивительного серо-серебряного металла этого меча, и матово-серого металла моих доспехов, -- но у меня не было ни времени, ни желания заниматься этим.

Ближе к концам гарды, так же с обеих сторон, были вставлены еще четыре небольших камня, ограненных, как и камень в навершии рукояти, в виде сфер со множеством граней. По виду их нельзя было назвать иначе, как серыми алмазами чистейшей воды (как бы странно это ни звучало). Их магия была менее мощной, чем магия двух основных камней в перекрестии рукояти, но гораздо более таинственной и загадочной. Мое магическое восприятие и природное понимание магии, говорили мне, что там, где с защитой противника не справится боевая магия двух крупных сферических алмазов, магия этих камней поможет обойти любую защиту, даже не потревожив ее, и поразить противника совершенно неожиданно для него.

Как и у меча из голливудского сериала, на клинке этого меча имелись руны, или, скорее, иероглифы (судя по стилю и крупному, свободному начертанию), но они не были нарисованы на клинке, илы выбиты: их линии представляли собой канавки различной глубины и плавной, округлой формы, -- казалось, они были частью клинка изначально (и драконье чутье и понимание магии лишь подтверждали это впечатление). Причем никакой связи с богами, или другими сущностями (вроде вызванного Гризальфом демона) в них (в отличии от знаков на мече Конана из сериала) не было, -- в этом я был совершенно уверен, благодаря природному пониманию магии.

Рядом с мечом на столе лежали ножны, что не удивительно, -- ведь при его заточке и боевой магии без парных ножен он был бесполезен. Простые, без всяких украшений (только горловина была укреплена накладкой из серебряно-серого металла), они были сделаны из той же серой кожи, что и оплетка на рукояти меча, но здесь она была толстой, грубой и на вид жесткостью напоминала скорее дерево. Ножны намертво крепились к такому же грубому ремню из той же кожи с массивной квадратной пряжкой из того же металла, из которого был сделан меч. Причем, крепились они всей плоскостью вдоль ремня, -- получалось, что это не пояс, а перевязь, которая носится через плечо, при этом ножны с мечом находятся за спиной. Я мысленно улыбнулся: все же не зря я сразу показал магу, как предпочитаю носить меч.

Но больше всего меня удивило и порадовало в этой перевязи то, что она одновременно служила для ношения метательных ножей: серый кожаный ремень был двойным, и эти две части через равные промежутки скреплялись заклепками из того же металла, из которого был сделан меч. В образовавшиеся петли были вставлены ножны, напоминающие ножны меча, но значительно меньше (длиной и формой они напоминали ладонь, но были несколько уже и с более острым концом). Причем, ряд заклепок, из того же серебряно-серого металла, бегущий по верхнему краю перевязи, свидетельствовал, что ножны вделаны в нее намертво, а присмотревшись, я понял, что горловины ножен находящиеся в этих петлях, охвачены накладками из серебряно-серого металла так, что перевязь сохраняла жесткость, даже если все ножны пусты. Петли с ножнами занимали перевязь полностью (они имелись даже под ножнами для меча), что меня только порадовало, -- при моей ловкости и гибкости в человеческом облике достать их не составит труда, а ножи лишними не будут, ведь они для меня единственное метательное оружие. Передняя часть двойного ремня перевязи имела множество небольших отверстий, к которым ремешками-завязками, или плоскими ремешками на пряжках крепились кошели и подсумки из той же чуть шершавой серой кожи. Смотрелось это довольно громоздко и, на первый взгляд, довольно бессмысленно, -- ведь кошели и подсумки были пусты, -- но я лишь мысленно улыбнулся: благодаря ментальным возможностям единорога я успел понять характер Гризальфа достаточно хорошо, чтобы понимать, -- он обязательно захочет научить меня тем разновидностям магии (и способам сочетания магии и алхимии), для которых важна материальная составляющая; и мне нечего будет возразить, ведь такая магия (при равном мастерстве и силе мага) обычно сильнее чистой магии, лишенной материальной составляющей, -- для Гризальфа, правда, дело в том, что так, даже научив меня магии, он не будет воспринимать меня как соперника (как не считает соперниками существ, владеющих естественной магией), но это вопрос уже чисто психологический, -- вот тогда все эти подсумки и кошели пригодятся (еще и мало покажется) и никакие неудобства ношения не перевесят выгоды иметь под рукой необходимое снадобье, порошок, или что-то еще для мощного и надежного заклинания, которое может не раз спасти жизнь.

Метательные ножи лежали здесь же на столе рядом с перевязью. Если не считать размера, листовидной формы клинка с полной двусторонней заточкой и отсутствия гарды, каждый из них был копией меча. Вот только серые камни, за отсутствием гарды, были вставлены в листовидное лезвие у основания, в наиболее широкой его части. Оглядев этот внушительный арсенал, я радостно заулыбался. Мои выращенные клинки из драконьих чешуек кольчуги весьма убойны и эффективны благодаря материалу. Вдобавок, я могу зачаровывать их перед броском (правда, это надо еще суметь и успеть сделать, тут нужны мастерство и опыт), но с этими кинжалами их даже сравнить невозможно: как и лежащий рядом меч, это настоящие артефакты из очень редких и ценных материалов, в создание которых вложена бездна времени, огромная магическая сила и мастерство артефактора, которое пока далеко за гранью не только моего понимания, но даже воображения. Ради того, чтобы владеть этим оружием и носить матово серый доспех (ничем ему не уступающий), несомненно, можно проводить большую часть времени в человеческом облике, хотя он и не является естественны ни для одной из частей моей природы. Особенно учитывая то, что благодаря магии разделения, я одновременно буду в облике единорога, а, в случае необходимости ничто не мешает мне (потратив пару мгновений на слияние) взмыть в небо, обернувшись драконом, оставив все вооружение при себе, благодаря особенностям магии единорогов.

Обдумывая все это с блаженной улыбкой, которую даже не пытался прогнать с лица, хотя маг, глядя на меня, мысленно покатывался со смеху (и я прекрасно об этом знал), -- я продолжал разглядывать лежащее на столе оружие, изучая его одновременно обычным и магическим восприятием. Потом углядел лежащий рядом широкий кожаный пояс, сделанный точно так же (и из тех же материалов), что и перевязь для меча, и обрадовался еще больше.

Во-первых, пояс с парой кошелей мне был необходим в любом случае (за полным отсутствием карманов в человеческой одежде этого мира и времени; а уж тем более на броне доспеха), но дело было не в этом: пояс, как и перевязь с мечом, представлял собой своеобразный патронташ с ножнами метательных ножей, а рядом с ним лежал еще один набор точно таких же великолепных ножей (которые очень могли пригодиться не только для метания, но и в ближнем бою), к тому же, кошелей и подсумков на этом поясе было не один и не два, а целый комплект, причем, явно тщательно продуманный под нужды то ли алхимика, то ли боевого мага предметника, -- зная намеренья Гризальфа, я сразу оценил это. Вдобавок и перевязь и пояс были пропитаны мощной и сложной магией, защищающей как владельца, так и сами эти произведения артефакторского искусства. Уничтожить их, или украсть, как и вытащить содержимое ножен и кошелей было весьма затруднительно, -- это я понял сразу (благодаря магическому восприятию и естественному пониманию магии), не пытаясь вникнуть в детали того, что видел и чувствовал (это грозило огромной тратой времени и усилий для достижения результата, чего я совершенно не хотел, да и не мог себе сейчас позволить). Поэтому я даже не пытался прикоснуться к оружию, поясу, или перевязи. Вместо этого, согнав наконец с лица блаженно-довольную улыбку и настроившись на серьезный лад, вопросительно посмотрел на Гризальфа, ожидая пояснений и инструкций.

Впрочем, вступление во владение этим великолепным оружием и снаряжением для его ношения оказалось не сложнее, чем в случае с серыми доспехами. Вскоре пояс занял место у меня на талии, надетый поверх доспехов, а перевязь удобно легла через правое плечо, -- это дало мне возможность в полной мере почувствовать их магию и я понял, что уже предвкушаю новую лекцию Гризельфа: на сей раз о магии моего оружия и комплектного к нему снаряжения.

Дальше дело, правда, пошло медленней: не потому, что необходимые действия стали сложнее, -- просто с каждым клинком из внушительного арсенала приходилось «знакомиться» отдельно. Но я был даже рад этому. Первым делом завладев мечом, согласно указаниям Гризальфа, я несколько минут постоял, немного отойдя от стола и приняв защитную стойку, -- обе руки на рукояти меча, навершие рукояти упирается в пряжку пояса, клинок поднят таким образом, что его кончик смотрит в глаза противнику одного роста со мной (в Японии покинутого мной мира она называется чудан но камаэ), -- прислушиваясь к самому мечу, его магии и собственным ощущениям. Потом, чувствуя себя удивительно уверенно и спокойно (готовым противостоять любому врагу, какого можно победить оружием), вложил меч в ножны за спиной (по-прежнему чувствуя его мощную и сложную магию, и готовность чуть ли не самостоятельно прыгнуть мне в руки, по первому зову моей воли) и, подойдя к столу, начал перебирать метательные ножи, каждый раз повторяя действия, проделанные с мечом, и один за другим вкладывать их в ножны сначала на перевязи, а затем на поясе.

Когда я закончил с этим, чувство уверенности возросло еще больше (при этом оно не туманило разум и не мешало мыслить, скорее помогая делать это быстро, но при этом спокойно и эффективно): хотя ни меч, ни метательные ножи не обладали разумом (во всяком случае, не больше, чем серые доспехи), я все равно воспринимал их как отряд воинов, которым теперь командовал, -- воинов сильных, умелых, способных постоять за себя в любом сражении, -- я не удивился этому ощущению и не усомнился в нем: естественное понимание магии, свойственное моей природе, подтверждало его реальность и правильность моего восприятия, -- я только обрадовался этому. Отныне я был не одинок и, как ни парадоксально, действительно командовал отрядом, с которым справиться много труднее, чем с одиноким, пусть даже очень умелым бойцом, -- и не важно, что этому отряду не нужны ни палатки в военном лагере, ни комнаты на постоялых дворах. Я знал, что это ничего не меняет.

Улыбнувшись этому ощущению, я вопросительно посмотрел на мага. Мне не терпелось выслушать его лекцию о свойствах моего вооружения, которая могла (и должна была) объяснить и это чувство «отряда», что радовало меня больше всего. Я полагал, что мы, воспользовавшись порталом, переберемся в знакомую мне гостиную в гостевом крыле замка, и уже предвкушал вкус великолепного зеленого чая, которым маг угощал меня в прошлый раз во время нашего долгого разговора.

Однако Гризальф лишь молча посмотрел на меня с хитрым прищуром и, вдруг весело подмигнув мне (чего я никак не ожидал от прежде серьезного, надменного мага) , отошел к другому столу с оружием. Я, пожав плечами, пошел за ним, гадая, какое оружие он еще собирается мне выдать и чем это может мне грозить, -- ведь все, что я рассчитывал получить, было уже при мне, а маг никогда ничего не делает просто так.

Остановившись у нужного стола Гризальф, не дожидаясь (и не рассчитывая), что я пойму, что из лежащего здесь необходимо мне, по его мнению, указал мне на короткое (меньше метра длиной) копье, целиком изготовленное из уже знакомого мне серебряно-серого металла. Наконечник копья был четырехгранным, с хорошо выраженными «лопастями», расположенными ортогонально и сходящимися к острию под очень острым углом. Кромки лопастей наконечника имели заточку, судя по всему, такую же, как мои кинжалы и меч. Сам наконечник, относительно древка был достаточно длинным, а его острие походило на массивную иглу (тем не менее, очень прочную даже на вид). Второй конец металлического древка был плоским, -- копье явно предназначалось только для колющих ударов, но для этого годилось идеально (свойственное природе дракона естественное понимание природы оружия и природы боя буквально кричало об этом). Оплетку древку из гладкого металла заменяло хитросплетение канавок, способное обеспечить надежную опору ладони даже в латной перчатке. В это переплетение плавных линий были словно вплетены иероглифы (выполненные так же, как на лезвии моего меча) бегущие вертикальной строкой вдоль древка копья. Знаки на копье были иными, чем на моем мече, что и не удивительно, -- ведь оружие совершенно разное, -- а вот камни, вделанные в древко были точно такими же. Причем центральный, самый большой сферический камень, был вделан именно там, куда удобнее всего положить ладонь, беря такое оружие.

Насей раз Гризальф сразу объяснил мне, как «договориться» с этим копьем, -- не дожидаясь, пока я пойму смысл его выбора и оценю его по достоинству. Я проделал все в точности так, как велел маг, и лишь затем взял копье в руки, положив ладонь на гладкую алмазную сферу. При этом я сразу ощутил его магию, не менее сложную, чем в мече и кинжалах. Но в то же время в ней было и отличие, -- нечто, что как бы лежало на поверхности, что можно было понять, просто взяв оружие в руки (при этом являясь его владельцем): длину копья можно было менять в достаточно широких пределах простым волевым усилием, направленным на центральный камень. При этом сам камень мог скользить вдоль древка, всегда оставаясь под ладонью направляющей удар руки, независимо от длины копья и используемого хвата.

Чтобы проверить правильность ощущений я, воспользовавшись этим пониманием, удлинил копье до высоты короткого пехотного (какие видел у воинов на тренировочной площадке), и оперся о каменный пол тупым концом древка, отметив, что сферический камень действительно оставался под ладонью моей руки, как бы она ни лежала на древке. Гризальф одобрительно кивнул и наконец соизволил просветить меня о причине своего выбора (которую до этого скрыл от меня в своих мыслях, оставив лишь чувство веселого интереса относительно моей реакции), хотя я и сам уже догадывался о ней.

Копье было мне необходимо, прежде всего, в конном бою (хотя при его изменяемой длине могло пригодиться и в пешем строю для отражения конной атаки). Я не мог не признать этого, как бы мне ни хотелось обойтись из оружия только мечом и метательными ножами. По словам Гризальфа, как я и предполагал, большую часть времени мне предстояло путешествовать верхом, причем в рыцарском вооружении, а это значило, во-первых, что любой встречный рыцарь может вызвать меня на поединок просто затем, чтобы померяться силами и воинским мастерством и мне на этот случай полагалось иметь копье (кстати, по словам мага, странствующий рыцарь, вроде меня, имел право в такой ситуации воспользоваться своим боевым оружием, -- за неимением турнирного, -- причем на вызывающего при этом ложилась вся ответственность за возможные последствия для его здоровья; что послужило мне некоторым утешением); во-вторых, мне самому, естественно придется в пути достаточно часто пользоваться преимуществом конной атаки, главная сила которой именно в копейном ударе на максимальной скорости, с чем я тоже никак не мог спорить.

Но это было еще не все. Самое интересное маг приберег напоследок. Оказало что помимо серых доспехов, что были надеты на мне, существуют еще одни, предназначенные для лошади (вернее, для единорога, поскольку налобная пластина доспеха имела отверстие, соответствующее диаметру у основания рога взрослого единорога-жеребца). Причем Гризальфу в свое время удалось раздобыть и их, чем он чрезвычайно гордился. Хранились они в другом оружейном зале, примыкающем к конюшням замка.

Эта неожиданная новость меня весьма порадовала. Причем, в прямом, а не в переносном смысле: я успел по достоинству оценить и удобство матово-серых доспехов и мощь их защитной магии. А за прошедшие дни убедился, что их малый вес совершенно незаметен, когда они, благодаря магии единорогов, находятся как бы внутри меня. Поэтому перспектива обзавестись подобной защитой для ипостаси единорога, которой предстояло, благодаря магии разделения, в дороге большую часть времени существовать одновременно с человеческой, сильно радовала. Тем более, что этот доспех даже не было нужды переделывать. На мой вопрос по этому поводу, маг ответил, что самые доблестные из странствующих рыцарей этого мира, которым позволяли это сделать их моральные и духовные качества, всегда старались заручиться товариществом и поддержкой жеребца единорога, странствуя вместе с ним. Лучшие воины все же редко владели магией, а вот те, с кем им приходилось сражаться, напротив, сплошь и рядом пользовались самым темным и мерзопакостным колдовством. Вот тут им на помощь и приходила магия единорогов, тем более, что их природе противно темное колдовство, нарушающее равновесие в природе. Собственно потому многие молодые единороги соглашались сопровождать достойных этого рыцарей в странствиях, -- соглашаясь при этом даже ходить под седлом ради удобства совместного боя, -- чтобы затем, вернувшись в табун иметь право претендовать на самку и более высокое место в иерархии табуна.

С удовольствием пояснив мне все это, маг открыл портал из оружейного зала, но, естественно, не в гостиную, где мы прошлый раз пили чай, а в оружейный зал рядом с конюшнями замка. Этот зал тоже чем-то напоминал конюшню, только лошади здесь стояли неподвижно, ровными рядами и поблескивали в мягком белом свете, созданном магией замка, всеми оттенками полированных металлов. Доспехи для лошадей и животных схожего строения, одетые на подставки-манекены, издали действительно казались странными живыми существами из металла. Только подойдя к ним достаточно близко (поскольку зал был огромен) можно было рассмотреть детали доспешного вооружения: «чешую» и кольчужную сетку, пластины, сочленения и прочие элементы самых разнообразных конструкций.

Следуя за магом между рядами неподвижных доспехов, я порадовался, что имею столь надежного проводника. На мой взгляд потеряться здесь ничего не стоило. Тем не менее, маг уверенно шагал вперед и вскоре мы остановились возле матово-серого доспеха, который я, познакомившись с иным его вариантом, не спутал бы ни с каким другим. Ему были присущи та же простота, изящество и сдержанное достоинство абсолютной функциональности, что и доспехам надетым на мне. При этом он точно так же подчеркивал стать фигуры жеребца-единорога, как надетый на мне доспех, -- силу и грацию тела человека, достойного надеть их. Благодаря этому и, пожалуй, полному отсутствию украшений он не был громоздким, как многие доспехи для лошадей, мимо которых мы проходили (и даже те, что стояли рядом). К своему удивлению я понял, что хочу ощутить их защиту, и мощь их магии на себе в облике единорога, хотя в этом облике, как и в облике дракона, было более естественно ничем не отделять себя от окружающей природы.

Улыбнувшись своим неожиданным ощущениям, я еще раз оглядел доспех, пристроил к стене копье, потом, кивнув своим мыслям, свернул щиты на перчатках лат, потом, подумав пару секунд, коснулся швов, приказав им раскрыться, снял перчатки со свернутыми щитами и пристегнул их к поясу слева и справа, -- под руки (с удовольствием подумав при этом, что там они ворам недоступны, хотя сейчас это не имело значения). Несмотря на обилие кошелей и подсумков, свободное место на моем поясе еще было, -- как и свободные ремешки и завязки, -- так что перчатки мне удалось пристроить без труда. Я вновь сунул кисти в латные раструбы, -- убеждаясь, что, в случае необходимости, могу сделать это легко и быстро, -- и мысленно приказал швам перчаток сомкнуться. Чтобы сделать это, не касаясь швов, требовалось сосредоточится и приложить заметно большее волевое усилие, но, благодаря моей новой природе, ни то, ни другое для меня было не трудно. Вновь раскрыв швы точно таким же образом, я вынул руки из латных перчаток, оставив их висеть на поясе, -- зная, что все равно готов к бою. Затем, с помощью магии единорогов, я «снял» свои кольчужные перчатки из чешуи дракона: мне предстояло много возни с броней для единорога и надетой поверх нее на тот же манекен сбруей, -- проделывать все это в кольчужных и латных перчатках, определенно следовало лишь в крайнем случае (в глубине души я надеялся, что в дальнейшем снимать и надевать этот доспех, как и надетый сейчас на мне, обычным способом мне придется очень очень редко). Затем я мысленно произнес заклинание разделения. Окружающий мир на мгновение исчез, как при любом превращении с помощью магии единорогов (я воспользовался этим мгновением, чтобы мысленным усилием «надеть» попону из чешуи дракона), а, когда он вновь возник для меня, я уже воспринимал его одновременно двумя ипостасями. Прикинув мысленно еще раз процедуру надевания конского доспеха, я, в облике единорога, аккуратно развернулся, пользуясь гибкостью своего тела, и встал параллельно подставке-манекену с матово-серым доспехом так, чтобы в человеческом облике мне было удобно перемещать детали доспеха. Затем я вопросительно посмотрел на Гризальфа одновременно в двух ипостасях. Субъективно для меня это было довольно необычно, но, в то же время, совершенно естественно и не вызывало неудобств: я понял, что, стоит мне провести хотя бы пару дней в состоянии разделения, -- я полностью привыкну к подобным моментам восприятия и не буду замечать их.

Маг, наблюдавший за мной, одобрительно кивнул, и, в ответ на мой вопросительный взгляд, стал объяснять, как вступить во владение доспехом, затем снять его с манекена и надеть на единорога. С первым никаких проблем не возникло, -- по сути, следовало проделать в точности то же самое, что я уже проделывал с матово-серым доспехом, надетым сейчас на мне. Правда, начинать, в данном случае, следовало не с доспехов, а с пряжки на широкой кожаной подпруге седла из уже знакомой мне серой, чуть шершавой кожи (ведь седло было надето поверх доспеха, надежно стягивая его подпругой): коснувшись пряжки ладонью, и мысленно приказав ей раскрыться, я расстегнул подпругу, нагрудник и широкий подхвостный ремень (лежащий не под хвостом, а на середине ягодиц, где его удерживал еще один широкий ремень, перекинутый через середину крупа), затем снял седло, положил его на каменный пол и, наконец, провел ладонью под брюхом манекена по броне (даже там полностью пластинчатой и абсолютно глухой) вдоль невидимого шва, мысленно приказывая ему раскрыться.

А вот со вторым, -- снятием и повторным надеванием всех деталей конского доспеха и сбруи, -- даже под руководством мага мне, естественно, пришлось возиться довольно долго. Тем не менее, это было значительно проще, чем облачиться в серые доспехи в человеческом облике: конский доспех, в отличие от человеческого, можно было снять с манекена в собранном виде, разъединив не все швы на стыках деталей брони, а только часть, идущую внизу посередине. Что я и сделал, предварительно сняв оголовье с поводьями (из той же серой чуть шершавой кожи), представляющее собой недоуздок, -- оскорбить единорога трензелем ни один рыцарь не посмел бы.

Разъединив, в добавок к брюшному шву (который уже был раскрыт) нагрудный шов доспеха, шов, соединяющий его с шейной броней, и четыре шва на стыках ножной брони (к моему полнейшем изумлению, так же пластинчатой и закрывающей ноги манекена со всех сторон) с панцирем на туловище, я без всяких усилий стащил с манекена весь основной доспех (вновь поразившись удивительной легкости матово-серого металла) и тут же переложил его на спину себе, -- в облике единорога, -- поверх попоны из чешуи дракона. При этом, в облике единорога, я, чисто инстинктивно, встряхнулся. В результате раскрытые половинки доспеха немного сместились, звякнув пластинами, не имеющими швов и зазоров, и доспех удивительно удобно лег на мою спину и бока.

В человеческом облике я соединил швы матово серого доспеха, потом отошел в сторону и, в облике единорога, начал медленно поворачиваться, изгибая туловище до своего, недоступного ни одной лошади, предела, чтобы проверить гибкость брони. Доспех совершенно не мешал мне: узкие пластины брони, которые трудно было даже различить при обычном положении тела (доспех выглядел совершенно монолитным) легко и плавно скользили, накладываясь друг на друга, благодаря чему я мог сделать любое доступное мне движение, -- при этом я чувствовал, что при ударе снаружи эти пластины упрутся краями друг в друга и выдержат удар не хуже обычного лошадиного доспеха монолитной конструкции. До предела согнув, а затем выгнув спину, я прекратил эти эксперименты, -- абсолютно довольный ими. Определенно, этот доспех даже в облике единорога, который всей сущностью тянется к природе, я буду носить с удовольствием.

В облике единорога я повернул голову и поочередно коснулся кончиком рога оснований своеобразных колпачков из матово-серой стали, в точности повторяющих форму лошадиных ушей и предназначенных для их защиты (швы соединяли их с имеющими отверстия шарнирами, утопленными в сталь верхней пластины шейной брони доспеха), одновременно мысленно приказывая этим швам раскрыться. Затем в человеческом облике я снял с манекена шейную броню с головной пластиной (так же снабженной боковыми пластинами, образующими настоящий глухой шлем), повернулся к единорогу и аккуратно надел отверстие в головной пластины на его рог. Потом осторожно продел уши единорога (легонько сжав их для этого) в отверстия шарниров колпачков ушной защиты в верхней пластине шейной брони (в облике единорога этот момент экипировки был для меня довольно неприятен, -- единороги, как и лошади, не любят тискания ушей, даже весьма осторожного, -- однако выбирать не приходилось, пришлось потерпеть немного), надел на голову раскрытые боковые пластины головной брони и уложил раскрытые половинки шейной брони, -- тряхнув головой в облике единорога, чтобы уложить их наместо. В человеческом облике я снял с тряпичных ушей манекена защитные колпачки из матово-серой стали и один за другим осторожно одел их (пользуясь тем, что лошадиное ухо в нижней части толще и жеще, чем в верхней и основания защитных колпачков соответственно тоже)на уши единорога, для чего мне вновь пришлось сжимать их (а в облике единорога терпеть это), -- затем соединил раскрытые швы брони, и прислушался к своим ощущениям в облике единорога.

Как ни странно, головная броня не доставляла никакого дискомфорта. Пластины прозрачного кристалла, закрывающие глаз, делали зрение заметно острее и детальнее (при опущенном забрале шлема серого доспеха, который был надет на мне в человеческом облике, я заметил тот же эффект, что позднее подтвердил рассказ мага). Даже частая сетка замысловатого плетения из довольно толстой проволоки, закрывающая мои ноздри, совершенно не мешала дышать, напротив, заметно обостряя восприятие запахов. Защитные колпачки, соединенные с шарнирами в верхней пластине шейной брони, будучи уже одетыми на уши совершенно не ощущались и не доставляли дискомфорта, а подвижность и легкость хода шарниров была такой, что их движение оставалось для меня незаметным при всей подвижности моих ушей в облике единорога. При этом сетка на колпачках, защищающая уши спереди, (подобная той, которая защищала мои ноздри, но с иным узором плетения) сильно обостряла мой (и без того очень тонкий в облике единорога) слух. До предела изогнув, а затем выгнув и вытянув шею, я убедился, что сегменты шейной брони не менее подвижны, чем пластины основного доспеха.

Чрезвычайно довольный этим, я, в человеческом облике, начал снимать с манекена детали ножной брони. Это доставило много хлопот, так как эти детали приходилось снимать, а затем одевать на ноги единорога уже по одной, и без руководства мага я провозился бы с этим до вечера. Тем не менее, благодаря его помощи, мне удалось справиться с этим довольно быстро, окончательно облачив себя, в облике единорога, в матово-серый доспех, даже гениталии защищающий специальной откидной пластиной (стебель хвоста тоже надежно защищала «чешуя» из довольно крупных выпуклых пластин).

При этом телом и разумом единорога я ощутил магию этого доспеха, одновременно схожую и совершенно отличную от магии серых доспехов, надетых на мне в человеческом облике. Я с удовольствием отметил, что эта магия очень тщательно и тонко приспособлена для того, чтобы служить продолжением естественной магии единорогов. Она многократно усиливала и расширяла ее, обостряла магическое восприятие, делая его тоньше, -- как хороший жезл, или посох увеличивает силу мага, одновременно обостряя восприятие.

Оглядев себя в облике единорога глазами своего человеческого облика, я с удовольствием отметил, что матово-серый доспех не имеет специальных приспособлений для крепления седла. Единственными выступами на гладкой броне были три довольно массивных плавно скругленных гребня, идущих параллельно друг другу вдоль хребта и по спине (причем положение боковых гребней по высоте совпадало с краями полок седла, на которых держится его вес). Было очевидно, что эти гребни могут служить опорой для седла, причем, опорой вполне надежной при правильно затянутой подпруге, но, в то же время они служили ребрами жесткости, -- защитными утолщениями, сильно повышающими прочность спинной части доспеха. При этом, благодаря плавности формы, они не будут цеплять, задерживать на себе удары вражеского оружия. Я мысленно улыбнулся: тот, кто создавал этот доспех, определенно сделал все, чтобы сохранить облаченному в него единорогу сознание полной свободы и независимости, -- подумав об этом, я понял, что для меня это тоже важно (хоть я и не собирался позволять ездить на себе кому либо кроме собственной человеческой ипостаси, которой все равно не ощущал телом единорога).

Тем временем Гризальф открыл неприметную дверцу (похожую на большую круглую пробку, укрепленную на небольших бронзовых петлях) в деревянном крупе освобожденного от доспехов манекена. Заглянув туда, я увидел довольно глубокую, круглую выборку в дереве, где аккуратной стопкой лежали четыре подковы из уже знакомого мне серебряно-серого металла, причем, в отверстия на каждой подкове были уже вставлены специальные клинья, служащие для крепления подков. Я ощупал подковы магическим восприятием, но их магия была отлично скрыта: даже сосредоточив на них внимание, я не мог даже примерно оценить ее природу. Я наверняка мог преодолеть это скрытие, приложив достаточно усилий, но мне это было не нужно. Тем более, что я примерно догадывался об их возможностях и назначении.

Маг подробно объяснил мне, как следует подчинять себе магию этих подков и вскоре, в точности следуя его указаниям, я одну за другой вынул подковы из углубления, разложив их на деревянном крупе манекена-подставки. Теперь я отчетливо ощущал их магию и мое магическое восприятие, интерпретированное естественным пониманием магии, вполне подтверждало мои предположения о назначении подков. Они были, прежде всего, оружием, предназначенным для единорога, преобразующим его природную магию (не слишком пригодную, в отличии от магии драконов для прямого боевого применения) в изощренную боевую магию, которой единорог, носящий эти подковы, мог управлять не хуже, чем своей собственной. Впрочем, чем разбираться в сложной и мощной магии подков самому, я предпочитал послушать, что расскажет мне о ней маг. Однако, для этого следовало для начала прикрепить их к своим копытам в облике единорога.

Подумав об этом, я понял, что испытываю примерно такие же чувства, как в тот момент, когда взял в руки меч, выданный мне Гризальфом. И еще я очень порадовался тому, что могу в облике единорогов пользоваться метаморфозой с помощью магии драконов.

Для того, чтобы прикрепить подковы к копытам единорога мне пришлось действовать одновременно в обоих обликах, причем предельно слаженно, однако, благодаря, одновременно, наличию двух вариантов сознания и единству моего разума, это оказалось для меня совершенно естественной и достаточно легкой задачей. К тому же, благодаря такому подходу, мне удалось прицепить подковы достаточно быстро.

В человеческом облике я вытаскивал из подковы клинья, затем, в облике единорога, поднимал ногу и, опять в человеческом облике, прилаживал подкову к копыту, другой рукой приставляя к копыту один из клиньев, затем, сознанием единорога, я запускал и контролировал метаморфозу, создающую в копыте отверстие под клин напротив отверстия в подкове, в человеческом облике я вставлял клин наместо, закрепляя его в подкове, а затем, сознанием единорога, еще одной метаморфозой, уменьшал отверстие в копыте таким образом, чтобы клин был закреплен идеально плотно и надежно. Каждая такая операция не была для меня трудоемкой и не занимала много времени, вот только повторить все это мне пришлось много раз. Тем не менее, в конце концов, все подковы оказались на своих местах, и, сознанием единорога, я почувствовал и понял (благодаря естественному для дракона пониманию природы оружия и природы боя), что теперь в облике единорога я вооружен не хуже, чем в человеческом, или в облике дракона, хотя и несколько иначе: подковы определенно были не только оружием, но и инструментом, помогающим творить любую магию в облике единорога (эдаким магическим жезлом, разделенным на четыре части, но, в то же время единым), -- мое магическое восприятие и естественное понимание магии ясно говорили мне об этом.

После возни с ножными элементами панциря и подковами надеть поверх доспеха сбрую было сравнительно несложной задачей, тем не менее, советы мага мне опять пригодились (ведь в прежней жизни, живя калекой, я, не взирая на любовь к лошадям, -- по мере взросления, ставшую сексуальным влечением к кобылам, -- и верховой езде, ничем подобным я не занимался). Подхватив с каменного пола седло, -- легкое, прочное и глубокое (способное поддерживать всадника при конной рубке тяжелым оружием и таранных копейных ударах), но при этом совершенно не тяжелое, -- и уложил его на спину единорога поверх панциря в строго определенном месте (опять же по подсказке Гризальфа; по опыту из прежней жизни я знал, как важно правильно расположить седло, но делать этого к сожалению не умел), затем, следуя указаниям мага, тщательно затянул подпругу, пристегнул к седлу нагрудник из трех широких ремней (сходящихся в центре конской груди к массивному круглому медальону из серебряно-серого металла, край которого обрамляли руны, выведенные глубокими плавными канавками, а по центру был вставлен крупный алмаз чистой воды в форме идеально гладкой сферы), накинул на круп подхвостный ремень, затем вытащил из-под него хвост. Следуя указаниям мага, отрегулировал путлища стремян, сделанных в виде довольно широких пластин, не замкнутых с той стороны, что повернута от бока лошади, -- это давало то преимущество, что при падении у ноги всадника было меньше шансов застрять в стремени. В покинутом мной мире такие стремена делали в средневековой Японии, -- вместе с рыцарским седлом на закованном в броню единороге они смотрелись довольно странно, но на удивление гармонично.

Одев на голову единорога оголовье-недоуздок с поводьями, и тщательно затянув его (и отрегулировав с помощью пряжки длину поводьев) согласно указаниям мага, я взял в руки поводья, прикрепленные к кольчужной попоне из чешуи дракона и, с помощью метаморфозы, изменил их таким образом, чтобы они легли поверх уздечки из серой, чуть шершавой кожи, надежно прикрепившись к ней специальными пластинками, охватившими уздечку с обратной стороны, и полностью закрыли ее за исключением того участка, который берет в руки всадник. Прислушавшись к своим ощущениям сознанием единорога я мысленно улыбнулся, -- сквозь матово-серый доспех ни седло, ни оголовье с уздечкой не ощущались совершенно.

Внимательно осмотрев седло, я отметил объемистые (но при этом не громоздкие) седельные сумы, -- большие сзади и меньшие спереди, перед седлом, -- ремешки под передней и задней лукой для крепления двух скаток (одеял, или даже одеяла и палатки, если ее материал будет достаточно тонким). На седле так же имелись несколько кошелей и подсумков, надежно прикрепленных кожаными ремешками-завязками, или на ремешках с пряжками. Расположены они были довольно замысловатым образом так, что все это не казалось громоздким. К тому же и седло, и оголовье с уздечкой были пропитаны очень мощной и сложной магией, подобно моему поясу и перевязи с мечом. Став их владельцем, я отлично чувствовал ее во всех подробностях, но не собирался тратить силы и время на то, чтобы по-настоящему понять ее суть и возможности, -- даже несмотря на естественное понимание магии, бывшее частью моей природы, -- предпочитая узнать об этом от мага.

Но больше всего меня заинтересовал довольно тонкий цилиндрический футляр из той же чуть шершавой серой кожи (толстой и грубой, как на ножнах моего меча и кинжалов), закрепленный наискосок под правым крылом седла парой ремешков с пряжками. В покинутом мной мире в американской кавалерии подобным образом к армейским седлам крепили либо металлические ножны с саблей, либо кожаный футляр с легким короткоствольным ружьем вроде винчестера. Но этот футляр не годился ни для огнестрельного оружия (даже если оно существовало где ни будь в этом мире), ни для ножен с клинком. Оставался еще вариант с каким-то магическим жезлом, но это тоже было весьма сомнительно, ведь серые доспехи, насколько я знал из рассказа мага, создавались для рыцаря, который был лучшим бойцом своего времени, но магией не владел совершенно (за исключением той, которой мог научиться любой человек в этом мире, при достаточном желании и упорстве).

Впрочем, долго гадать о назначении этого футляра мне не пришлось. Я тут же вспомнил хитрый прищур Гризальфа и его веселье, причину которого он скрыл от меня в своих мыслях, и цельнометаллическое копье, способное изменять длину, сейчас сиротливо прислоненное к каменной стене зала. Конечно футляр предназначался для него. Не знаю как мой меч, кинжалы и пояс с перевязью, но это копье раньше видимо принадлежало какому-то прежнему владельцу серых доспехов.

Чтобы проверить это предположение, я взял прислоненное к стене копье, -- ощутив, как гладкая алмазная сфера скользнула при этом под мою ладонь, -- мысленным приказом до предела уменьшил его длину (в таком виде оно лежало на столе среди другого оружия) и шагнул к оседланному единорогу (при этом в ипостаси единорога я не шевелился, за ненадобностью, просто с интересом воспринимая происходящее вокруг меня). Древко копья легко скользнуло в футляр, упершись в его дно тупым концом, при этом наконечник копья замер на расстоянии в ширину ладони над верхним краем футляра. Толщина древка и диаметр футляра совпали идеально, а четырехлопастной наконечник с его острейшей заточкой при таком положении копья не мог коснуться ни лошадиных доспехов, ни ноги всадника. Напороться на острие, или кромки было тоже довольно затруднительно, к тому же владельцу копья, облаченному в серый доспех, это ничем не грозило. Зато выхватить копье, имея опыт, можно было молниеносно, чего противник никак ожидать не может, ведь обычное копье громоздко и скрыть его невозможно. Я удовлетворенно улыбнулся, -- все же мне не придется таскать копье, уперев нижний конец в стремя, как описывалось в рыцарских покинутого мной мира, -- а возить его вот так у седла, незаметно, но всегда под рукой, я был вполне не против (тем более, что это оружие определенно не уступало моему мечу и кинжалам). Ухватив копье под самым наконечником, за древко над кромкой футляра, я почувствовал, как алмазная сфера вновь скользнула под мою ладонь, я последовательностью мысленных приказов изменил длину копья таким образом, что древко, укоротившись, сначала выскользнуло из футляра, а затем, когда я переместил руку в сторону от футляра, удлинилось в обе стороны (став длиной в полтора метра) таким образом, что моя рука оказалась точно на середине древка. Довольный этим экспериментом, я мысленным приказом вновь уменьшил длину копья до минимума и вернул его в футляр.

Вновь одевать кольчужные и латные перчатки я не стал, -- кольчужные, благодаря магии единорогов, я мог в любой момент «одеть» мгновенно, а латные висели у пояса столь удобно, что надеть их я тоже мог за пару секунд, -- рассчитывая предстоящую лекцию о выданном мне вооружении выслушать за чаепитием, где латные перчатки (в отличии от остального доспеха) определенно создадут серьезные неудобства. Я лишь вопросительно посмотрел на мага, показывая таким образом, что возню с боевым снаряжением своей ипостаси единорога считаю законченной, и очень хотел бы узнать о нем побольше и поскорее, поскольку для этого нам явно следовало остаться здесь, не перебираясь в уютную гостиную к столику с восхитительным зеленым чаем, который мне так понравился.

Гризальф понял меня правильно (тем более, что свои чувства и мысли по этому поводу я от него не скрывал) и начал рассказывать: не спеша, обстоятельно, не упуская малейших подробностей. При этом я не торопил его, -- эта информация была слишком ценна (и могла не раз спасти мне жизнь в странствиях по этому миру), чтобы хоть в какой-то мере пренебречь ею. Полагаясь на свою абсолютную память и природное понимание магии, я сосредоточил все свое внимание на рассказе Гризальфа в целом, стараясь понять, чего я не понимаю в нем сейчас (не смотря на свою магическую природу) и, более того, вряд ли смогу понять в дальнейшем, не затратив много сил и времени. Если удавалось ухватить нечто подобное, я без колебаний задавал вопросы, требуя более подробных объяснений, не заботясь о том, насколько глупым, смешным, или неправильным покажется мой вопрос магу.

Гризальфу очень понравился такой настойчивый, осмысленный интерес к его лекции (которую он читал определенно с большим удовольствием). Вскоре он сам стал задавать вопросы о моей памяти и природном понимании магии: раньше маг не придавал этому особого значения, но теперь видимо пришел к выводу, что это принципиально важно. Я не стал ничего скрывать так, как с самого начала намеревался использовать и то и другое к нашей обоюдной выгоде, о чем и сообщил магу. Он оценил это по достоинству (не став при этом скрывать от меня свои чувства и мысли по этому поводу) и резко изменил манеру изложения, подстраиваясь под мои возможности.

В результате дело не пошло быстрее, -- да и вряд ли это было возможно (слишком сложной, мощной и многогранной была магия серых доспехов, которую мне, под руководством мага, теперь пришлось осваивать в облике единорога; да и магия зачарованной сбруи была тоже мощной и сложной, но направленной, в основном, на всадника и ее мне пришлось осваивать параллельно, в человеческом облике), -- но значительно эффективнее. Гризальфу удавалось предвидеть многие мои вопросы, отвечая на них именно так, как это было необходимо мне.

В конце концов нам, общими усилиями, удалось разобраться в магии серого доспеха, предназначенного для единорога, настолько, насколько это было возможно за один раз. Правда при этом маг уверенно заявил, что при моей абсолютной памяти и природном понимании магии и природы боя этого будет вполне достаточно, остальное может дать только опыт практического применения того, что он мне рассказал, -- и я согласился с ним: я чувствовал, что это действительно так, а чувствам своей новой сущности за недолгий срок, проведенный в этом мире я уже научился доверять.

В принципе, все это мало отличалось от возможностей серых доспехов, предназначенных для человека. Отличия (и весьма существенные) были обусловлены лишь иной природой единорогов, как магических существ, и их магией, -- очень мощной и своеобразной. Серый доспех, предназначенный для этого был способен поддерживать и усиливать и то и другое. В то же время, его собственная магия могла прямо управляться и поддерживаться природной магией единорогов, что (по словам Гризальфа) само по себе было выдающимся достижением одного из человеческих магов-артефакторов древности (в чем я нисколько не сомневался, тонко чувствуя и понимая различия магии единорогов и человеческой магии благодаря собственной природе). Более того, это взаимодействие естественным образом использовало усиленное магией доспеха природное восприятие и понимание, свойственное единорогу так, что оно могло направлять действие магии доспеха, противостоящей вражеским атакам, или устраняющей их последствия. Эта особенность давала облаченному в доспехи единорогу огромные преимущества в бою, не раз спасавшие жизнь и рыцарю, -- первому владельцу серых доспехов, -- и его спутнику единорогу. Кроме того, этот серый доспех, как и предназначенный для человека, обладал подобием разума, но более развитым и сложным, поскольку его поддерживала природная магия единорога, которой близка любая жизнь, даже столь необычная. Это не раз спасало единорогу жизнь, позволяя сосредоточиться на борьбе с враждебной магией, оставив сражение доспеху.

Затем нам пришлось точно так же разбираться с магией боевых подков единорога, что было значительно сложнее, ведь они совмещали в себе сложную и многогранную боевую магию (действующую подобно магии моего меча) и возможности инструмента мага, -- не менее совершенные и изощренные, чем боевая магия, но гораздо более многогранные, дающие очень широкий простор для различного их использования. И всем этим можно, и нужно, было управлять и использовать одновременно, питая его природной магией единорогов, на применение и преобразование которой была рассчитана магия подков. При этом получалось, что в бою мне придется одновременно поражать противника с помощью магии подков (либо с ее же помощью обходить, или разрушать магическую защиту), одновременно используя ее как инструмент, чтобы прощупать магическую защиту других противников, плести, не свойственные магии единорогов, боевые заклинания (что с помощью подков было делать значительно проще, и легче, чем без них), обрушивая их на врагов, с которыми не сражаюсь непосредственно, и использовать подковы подобно жезлу, чтобы, усилив с их помощью свои магические возможности, бороться с враждебной магией, создавать магическую защиту для себя и всадника, или использовать более сложную и громоздкую классическую магию по мере необходимости.

Когда Гризальф закончил свою лекцию, я чувствовал, что не испытываю усталости только благодаря тому, что ее сожгло средоточие драконьей магии, присутствующее в моем теле и в человеческом облике, и в облике единорога. Тем не менее, голова была ясной, и об огромном напряжении сил свидетельствовал только сильный голод, но ведь у мага могло и не быть подобной возможности поддерживать работоспособность без особых последствий для здоровья. О чем я и спросил его. На что Гризальф ответил, улыбнувшись (не самодовольно, как я ожидал, а просто весело и удивительно молодо, не смотря на возраст), что если бы он не умел при необходимости работать круглые сутки столько, сколько понадобиться, то вряд ли научился бы и десятой части того, что знает и умеет сейчас, даже прожив столь долгую жизнь.

Тогда я заметил, что тоже имею такую возможность в силу своей природы (хотя прекрасно сознаю, что это нельзя считать достижением, как в случае с умением мага) и мне очень хотелось бы услышать не менее подробную лекцию (я употребил именно это слово, чем, неожиданно для себя, сильно порадовал мага) о выданном мне оружии (если ее можно будет совместить с обильным принятием пищи, -- во всяком случае с моей стороны), тем более, что задание, для которого меня готовил Гризальф, насколько я понял с его же слов, совершенно не терпит отлагательств. В ответ маг долго смеялся (и это выглядело совершенно естественно, не смотря на его солидный вид и возраст), а отсмеявшись заявил, что ему давно не попадался настолько настырный ученик и уж тем более человек из другого мира, с которым было бы настолько приятно и интересно работать, -- а съестных припасов в его замке обязательно хватит на весь аппетит моей драконьей ипостаси, если это поможет работать быстрее.

В ответ я, несколько смутившись (не смотря на веселье мага), признался, что том в мире, откуда он меня выдернул, почти всю жизнь больше всего тяготился тем, что не мог быстро и легко выучить то, что мне интересно, даже если мог это что-то понять – поэтому в этом мире благодаря новому облику и его возможностям я словно наверстываю это, и утолить этот голод мне будет, пожалуй, труднее, чем накормить голодного дракона. Маг лишь сочувственно, понимающе кивнул (тем более, что я не скрывал от него свои мысли и чувства). А я --, поняв из мыслей Гризальфа, что он будет только рад устроить мне круглосуточную подготовку, если я соглашусь на это, -- подумав немного, решил несколько упростить магу мой прокорм (хотя и не сомневался, что запасы замка от этого не оскудеют) и предложил магу открыть портал куда ни будь поближе к лесу для моей ипостаси единорога, сославшись на то, что мне, во-первых, нужно тренироваться в одновременном пребывании в двух ипостасях, а, во-вторых, учиться перебрасывать жизненные силы между ними через связь, созданную магией разделения, ведь и то и другое будет совершенно необходимо мне в странствиях.

Гризальф сразу одобрил эту идею, предупредив, что будет строго следить за тем, чтобы я ни на что не отвлекался во время лекции, -- на что я вполне искренне ответил, что буду только благодарен ему за это. После этого, прихватив из седельного чехла копье (о котором магу предстояло рассказать мне как и о прочем моем вооружении, -- поэтому я хотел иметь его при себе), я вновь удлинил его до высоты пехотного и оперся на металлическое древко, словно на посох.

Потом я, разумом единорога, первым делом убрал «внутрь себя», с помощью магии единорогов, сбрую (оставшись в полном боевом облачении для боя в одиночку, -- без всадника), затем -- матово-серые доспехи вместе с кольчужной попоной из чешуи дракона: ведь в лесу в долине мага мне ничего не угрожало. Затем я мысленно передал Гризальфу образ полюбившейся мне поляны с небольшим родником. Маг кивнул, дав понять, что этого достаточно, и вскоре открыл портал, сквозь который я увидел знакомую поляну.

Шагнув через голубое кольцо портала, в облике единорога, я повернул голову и с интересом наблюдал, как портал растворился воздухе, прислушиваясь при этом к магическому восприятию, потом порысил к роднику, с наслаждением напился вдоволь чистейшей холодной воды и не отходя далеко, -- у родника трава была самой густой, высокой и одновременно самой вкусной, -- опустил голову и начал пастись, позволив себе постепенно погрузиться в этот удивительный транс: именно из-за него я решил остаться в двух ипостасях на время лекции Гризальфа об оружии (а то и значительно дольше), понимая, что это состояние скорее поможет мне в человеческом облике максимально сосредоточиться нежели отвлечет. Начав пастись я сразу ощутил как жизненные силы утекают вдоль связи, созданной магией разделения между двумя ипостасями: средоточие драконьей магии выжгло усталость человеческой ипостаси, – поэтому голод был сосредоточен там. Мне не пришлось прилагать каких либо усилий для передачи жизненных сил. Две ипостаси во многих смыслах оставались единым целым, и жизненные силы стремились распределиться максимально равномерно в силу природы связи между ними. Поняв это, я понял и то, что умение и опыт необходимы не просто для передачи жизненной энергии между двумя ипостасями (как я полагал раньше), а для усиления одной из них за счет энергетической подпитки, -- ведь это было уже нарушением равномерности распределения энергии. Впрочем, об этом я думал недолго, в скоре с наслаждением отдавшись трансу пастьбы окончательно.

Это действительно позволило мне полностью сосредоточится на разуме и восприятии человеческой ипостаси (хотя мой разум и не терял целостность). При этом эмоции ипостаси единорога подняли мне настроение до состояния, труднодостижимого для человека (что не мешало мне мыслить и действовать, -- напротив, придав и тому и другому восхитительную легкость и стремительность), а приток жизненных сил от пастьбы начал быстро приглушать драконий голод.

Тем не менее, когда мы с магом еще одним порталом перебрались в знакомую мне небольшую гостиную в гостевом крыле замка, я все же попросил его совместить лекцию с плотным ужином, если это его не затруднит, -- я чувствовал, что лишним это не будет. Маг кивнул и мысленно потянулся куда-то за пределы комнаты (видимо к замковой кухне), отдав несколько коротких приказов. Вскоре посреди комнаты вспыхнул портал довольно большого диаметра, созданный магией замка и из него выплыл обеденный стол темного дерева, сервированный на двоих, но при этом весьма обильно.

Когда портал погас, мы передвинули кресла к столу (свое я просто перенес, взяв за спинку, а маг воспользовался телекинезом) и сели за стол лицом друг к другу. При этом маг привычно прислонил к креслу свой посох. Я улыбнулся и, скопировав его движение, прислонил к креслу копье. Затем маг налил себе чаю с уже знакомым мне восхитительным ароматом и, прихлебывая его, начал очередную лекцию. Я при этом аккуратно (насколько позволяли мне одновременно ловкость и быстрота реакции в новом облике, и полное незнание изысканных застольных манер), но не придавая этому слишком большого значения, налег на предложенные деликатесы, -- опять же не придавая значения изысканным вкусовым ощущениям, лишь отмечая их краем сознания, -- все мое внимание и работа мысли были целиком сосредоточены на словах мага и на магии моего оружия, о которой он начал рассказывать (собственно, я, прежде всего, сравнивал его рассказ и собственное восприятие этой магии).

Как я и предполагал, магия всего моего арсенала (не смотря на то, что меч и кинжалы принадлежали более древней эпохе, чем копье, и, естественно, их делал другой маг-артефактор), в общих чертах действовала одинаково. Она способна была действовать и сама по себе, определяя (либо мгновенно, либо за какое-то время, в зависимости от сложности задачи) природу защиты, с которой соприкасалась (примерно так же, как магия серых доспехов определяла природу атак противника) и либо уничтожала ее (а следом, -- защищаемый объект), либо, если это не удавалось, пыталась скрытно обойти ее (уже затем обрушивая основную – уничтожающую магию, или просто физический удар, если этого было достаточно, на защищаемый объект).

Сложность и одновременно искусство эффективного применения моего оружия со всей его невероятно сложной (и в то же время удивительно гармоничной и по-своему изящной) магией заключалась в том, что владелец оружия мог, во-первых, поддержать ее собственной магией (если обладал ею), а, во-вторых (что было, пожалуй, важнее всего в моем случае), -- управлять ею (примерно так же, как магией серых доспехов), одновременно используя ее как инструмент для определения природы вражеской магической, либо иной, защиты; и направляя ее действия своей волей, если оптимальный способ действий против конкретного вида защиты владельцу удавалось найти раньше, чем это делала магия оружия.

Как и серые доспехи, все оружие, выданное мне магом, так, или иначе, обладало подобием разума, направляемым разумом владельца. Это могло дать в бою огромное преимущество, но к совместным действиям со своим оружием следовало приноровиться, -- что было, пожалуй, сложнее, чем в случае с серым доспехом, -- и в данном случае не могло помочь доскональное знание природы его магии (которое я, благодаря абсолютной памяти, естественному пониманию магии и непревзойденному лекторскому мастерству Гризальфа получил всего за одну, пусть и весьма длинную, лекцию), -- поэтому помимо множества лекций, подобных этой (которые маг собирался читать мне лично, не желая доверять столь способного ученика кому-то из своих подчиненных), работы в библиотеке и лабораториях замка мне предстояло множество тренировочных боев с самыми разными противниками и в любой возможной обстановке, которые будут занимать большую часть моего времени: естественно не ради освоения всевозможных боевых техник (что при моих возможностях в этой области не должно было занять много времени), а ради сколь возможно более полного свыкания с выданными мне доспехами и оружием. На это мне возразить было нечего, о чем я и сообщил магу, сильно обрадовав его и, пожалуй, опять удивив.

Надо отметить, что мои метательные ножи, в смысле возможностей их подобия разума (разумными они все же не были) и управляемой им магии, представляли особый случай. Им можно было мысленно отдавать приказы уже после броска и они выполняли их, меняя характер полета (положение в воздухе, скорость и характер вращения и так далее), скорость и направление полета (несколько менее свободно, но все равно в весьма широких пределах). Конечно, чтобы воспользоваться этим по-настоящему нужны были, во-первых, скорость реакции и мышления, во-вторых, -- привычка и навык владения этим удивительным оружием. Однако это меня не смутило, поскольку природной для меня теперь скорости и реакции, и мышления было вполне достаточно и для более сложных задач (то, что пока я еще ни разу не пользовался этими свойствами моей новой природы, не означало, что я не знал о них, или не чувствовал вполне отчетливо их пределов), а интенсивные тренировки, которые нужны в любом случае, дадут мне необходимый опыт. Только разобравшись во всех подробностях с возможностями магии кинжалов я понял природу так заинтересовавшего меня «чувства отряда», которое возникло у меня, когда я обзавелся ими: его создавала способность и готовность их магии выполнять приказы, мысленно отданные владельцем на расстоянии. Представив (даже в самых общих чертах) на что способны три-четыре таких кинжала, одновременно оказавшихся в воздухе, я пришел к выводу, что «чувство отряда» вполне отражает реальное положение вещей, -- при том, что при увеличении количества одновременно летящих кинжалов хотя бы на один их общие потенциальные возможности резко возрастали, -- знания и навыки системного анализа (вместе со знанием других фундаментальных наук покинутого мной мира), которые хранила моя память, позволили мне оценить этот эффект весьма детально (ведь летящие ножи, управляемые мыслью владельца, с запасом кинетической энергии, движущим каждый из них, и определенными возможностями изменения, с помощью магии, способа использования этой энергии и ее распределения, -- были, пусть очень сложной, но системой).

Копье, способное менять свою длину, тоже оказалось не столь очевидным в своем применении оружием, как, например, меч, хотя основная их магия (точнее ее назначение) и ее возможности были весьма похожи. Здесь сложность заключалась скорее не в управлении боевой магией (и правильном ее применении), или во владении оружием, -- а в тактике его применения. Форма наконечника копья, нанося максимальный урон колющим ударом (оставляющим страшные раны) служила своеобразной направляющей для боевой магии оружия, в то же время, позволяя извлечь его с минимальным сопротивлением: основания «лопастей» наконечника были скругленными, каплевидными, что не позволяло ему застревать в пробитых препятствиях. Вместе с возможностью укоротить, или удлинить, древко в достаточно широких пределах это позволяло, поразив противника, при должной сноровке, мгновенно извлечь оружие и успеть нанести еще один (или даже несколько) ударов даже на скорости лобовой конной атаки, и, что не маловажно, освободить оружие после последнего удара (когда оно уже бесполезно и нужно браться за меч) и вернуть в чехол у седла, сохраняя его при себе, а не теряя при первой же атаке, -- что вполне допустимо с обычным копьем, выдерживающим одну, или две сшибки.

Существовала и еще одна возможность, -- та же магия, что изменяла длину металлического древка, могла точно так же, подчиняясь мысленному приказу владельца, изменять форму наконечника и подтока, превращая копье в рогатину. При этом у основания каждой из четырех «лопастей» наконечника возникал серповидный выступ, обращенный вогнутой бритвенно-острой кромкой и острием полумесяца в сторону наконечника копья, -- этот выступ словно откидывался в сторону от скругленного основания «лопасти», повторяя его форму и размеры, -- делая наконечник похожим на раскрывшийся стальной цветок с серповидными лепестками и острой, крестообразной сердцевиной (смертельно опасный для врага, но при этом удивительно красивый). Одновременно четырехгранный наконечник копья сильно вытягивался в длину, позволяя наносить глубокие проникающие удары, не смотря на появление серповидных выступов у основания, не позволяющих пронзить противника насквозь. В то же время, прежде плоский подток копья вытягивался в не слишком длинный, но массивный и острый шип, а вокруг его основания, завершая метаморфозу копья в рогатину, возникали еще четыре таких же шипа меньшего размера, расположенных крестообразно и под прямым углом к древку копья. При этом длину наконечника и шипов на подтоке, а главное, -- размеры выступов у основания лопастей наконечника, можно было варьировать в достаточно широких пределах по мере необходимости: например, заставляя стальной «цветок» наконечника шире раскрыть лепестки-полумесяцы, чтобы удержать копьем противника, способного пропустить наконечник сквозь себя при меньшем размере упоров. Это давало возможность во время конной атаки, в случае необходимости, отбросить противника ударом копья со своего пути, вместо того, чтобы просто пронзить его (если удастся) и, высвободив копье, за счет сокращения древка, наносить новый удар. В пешем бою с противником, которого нужно держать от себя на расстоянии пока он испустит дух после удара копьем, шип подтока позволял упереть копье в землю, а четыре шипа-упора (создающих дополнительную площадь опоры) не позволяли древку проседать глубже даже под огромной тяжестью, которую вполне могло выдержать цельнометаллическое копье. При максимальном удлинении наконечника и раскрытых до предела полумесяцах «лепесков»-упоров у основания его лопастей это вполне позволяло победить в схватке с живучим и опасным противником очень больших размеров (способным просто раздавить массой), удлинив до предела древко копья и тратя силы только на то, чтобы удержать древко под нужным углом к земле (а не пытаясь сдерживать весь вес противника, давящий на копье). Правда, в такой схватке все, по сути, зависело от успеха первого удара, затем умения правильно выставить копье (преобразованное магией в рогатину) уперев шип подтока в землю и, наконец, выносливости, чтобы достаточно долго держать копье в таком положении. Но, к сожалению, в очень многих случаях этот шанс мог оказаться единственным, на что можно было рассчитывать: естественное для дракона понимание природы боя позволяло мне ясно чувствовать и сознавать это, радуясь тому, что мое копье годиться и на такой случай (и мне не придется искать другое оружие в такой ситуации, -- что будет вряд ли осуществимо на поле боя).

Все это было вполне возможно (и мне было совершенно необходимо научиться этому, как и многому другому, прежде, чем отправляться в путь), но это требовало, прежде всего, знания уже не техники, а именно тактики боя. Естественное ее понимание было частью природы дракона (будь иначе, я бы только посочувствовал себе в связи с перспективой бесконечных тренировок), но им тоже надо было научиться пользоваться в реальном бою: с одной стороны не задумываясь, с другой, позволяя природе дракона направлять мои действия ровно настолько, насколько это мне необходимо в той, или иной ситуации. Прислушавшись к себе, я понял, что маг прав, и согласился с ним. Все же не зря Гризальф неведомо сколько лет изучал в том числе и природу магических существ, -- я вынужден был признать, что даже мое естественное понимание собственной природы и возможностей не всегда может сравниться с его знаниями и опытом. Впрочем, когда я поделился с магом этой мыслью, он лишь улыбнулся (на удивление мягко, ободряюще) и сказал, что при моей природе это лишь вопрос опыта и числа прожитых лет. И вновь, прислушавшись к себе, я понял, что маг прав, в который раз убедившись, что, получив такую возможность, правильно выбрал свою природу для странствий по этому миру.

Когда Гризальф закончил свою лекцию об оружии, за окном небольшой гостиной (тоже выполненным в виде узкой стрельчатой бойницы) давно светили крупные звезды. Однако, настроившись на круглосуточную работу, я не был намерен отступать от принятого решения. Первым делом я попросил мага открыть портал на поляну, где я продолжал спокойно пастись в облике единорога: осваивать владение копьем, как и конный бой, мне предстояло в последнюю очередь (вначале следовало должным образом приноровиться к основному оружию в пешем бою), -- поэтому копье я хотел пока оставить в чехле у седла.

Маг одобрительно кивнул и открыл портал на поляну, залитую звездным светом и светом полной луны. Прихватив прислоненное к креслу копье, я шагнул через голубое кольцо портала, одновременно, сознанием единорога, «одевая» седло, не выходя из транса пастьбы. Подойдя к пасущемуся единорогу, я, усилием воли человеческого разума, укоротил древко копья до предела, сунул копье в чехол и развернувшись, вновь зашагал к порталу, сквозь который была видна гостиная, залитая мягким белым светом, созданным магией замка. Одновременно, разумом единорога, все так же, не выходя из транса пастьбы, вновь убрал седло «внутрь себя».

Шагнув в гостиную через голубое кольцо портала, я увидел, что большой обеденный стол, по-прежнему стоящий посреди комнаты, уставлен уже не посудой, а небольшими хрустальными шарами, вделанными в изящные ножки-подставки из разных пород дерева с вырезанными на них надписями и отдельными знаками. Благодаря магическому восприятию и естественному знанию магии, я сразу понял, что эти шары хранят различную информацию, которую они способны передавать ментально прямо в сознание того, кто активирует их. В общих чертах я понял и то, что именно содержат в себе шары, и мысленно улыбнулся: история и теперешнее устройство мира (географическое и политическое), правила этикета различных стран в замках и при дворах различного уровня, природа (животный, растительный мир и магические существа) различных областей и регионов, и много еще чего, -- маг, пока я ходил на поляну, подготовился весьма основательно. Двумя отдельными группами стояли шары, содержимое которых заинтересовало меня больше всего: различные техник и тактики боя этого мира, и сведения о магии. Во втором случае упор был сделан (как я и предполагал) на алхимию, связанную с ней предметную (полностью, или частично) магию и ритуалистику, -- причем были тщательно отобраны наиболее мощные и эффективные приемы, заклинания и ритуалы из самых различных областей (моего природного понимания магии было более чем достаточно, чтобы понять и оценить это, сравнивая содержимое шаров с природой магии этого мира), -- однако я недооценил мага: он подобрал так же немало шаров с общими сведениями по магии. В них хранилась не слишком подробная, но достаточно полная информация о том, что в принципе способны были делать маги (колдуны, шаманы и прочие адепты магического искусства) а так же разные магические существа этого мира с помощью своей магии. При этом в общих чертах описывалось как и какая именно магия может использоваться с той, или иной целью. Это было именно то, что мне было нужно, чтобы более менее уверенно чувствовать себя в этом смысле, странствуя по этому миру, -- по крайней мере, необходимый минимум, -- обладая этими знаниями, я, в случае необходимости, мог воспользоваться любым описанным заклинанием, или приемом, заменив недостаток необходимых знаний, мастерства и опыта естественным пониманием магии (которое, зная, что и зачем хочешь сделать, можно быстро превратить в знание, приложив определенные усилия) и магическими возможностями, свойственными моей новой природе. Обсуждая с магом занятия в библиотеке замка, я намеревался собрать эти сведенья там (и не скрывал от него своих мыслей и чувств по этому поводу), -- мне совершенно не хотелось «изобретать велосипед» каждый раз, когда нужно будет сделать что-то с помощью магии помимо естественной магии драконов и единорогов. Теперь выяснилось, что Гризальф давно собрал сведения, необходимые на такой случай, в единое целое, -- он определенно проделал это не сейчас и не для меня, -- и решил поделиться со мной результатами своих трудов. Представив, чего стоила такая работа даже столь опытному магу, я поймал себя на том, что, уже в который раз, испытываю к Гризальфу чувство глубочайшего уважения и благодарности (которое, естественно, не стал скрывать от него).

Маг, по-прежнему сидевший в своем кресле, наблюдая за мной, расхохотался и заявил мне, что такой жажды знаний ему давно не приходилось видеть, добавив, что вначале не собирался давать мне сведения по общей магии (как, впрочем, и не ожидал, что после встречи с демоном я обрету магическую природу), но не счел возможным препятствовать моему стремлению к знаниям, сочтя его вполне оправданным и полезным. Я лишь смущенно улыбнулся и кивнул в знак благодарности, направившись к своему креслу.

Только тут я обратил внимание, что через спинку кресла перекинут плащ из тонкой, струящейся серой ткани. Я вопросительно посмотрел на мага. В ответ на мой взгляд он пояснил, что решил добавить этот плащ к моему снаряжению, поскольку хороший плащ все равно будет необходим мне в пути, а, учитывая сложность предстоящего мне задания, еще одна магическая вещь высшего качества мне определенно не помешает, -- а его запасы, собранные за долгие годы теми, кто уже странствовал по его заданиям в этом мире, от этого не оскудеют (тем более, что они пополнялись почти непрерывно). Сюда же он принес этот плащ по той же причине, по которой не стал предлагать мне «снять» доспехи с помощью магии единорогов, когда мы садились к столу. Мне следовало привыкнуть чувствовать себя уверенно и естественно в полном походном снаряжении в любой обстановке, -- ведь помимо тех случаев, когда этикет предписывает снять и плащ, и доспехи (вроде балов, приемов и прочих светских мероприятий при дворах и в замках), во многих других случаях напротив сидеть за столом мне придется в полном походно снаряжении (например, в придорожных тавернах, трактирах и на постоялых дворах), -- и если серые доспехи не создавали при этом особых проблем (в силу своего удивительного удобства, подвижности и очень малого веса), то плащ (тем более широкий и длинный) был для меня абсолютно непривычной одеждой, к которой следовало приноровиться, чтобы не путаться в нем и, оказавшись в помещении, не цепляться за все подряд (тем более, что тонкость, мягкость и чрезвычайная прочность плаща мне в этом ничем не помогут).

Я кивнул, соглашаясь с доводами мага, и он начал объяснять мне, как стать владельцем еще одной магической вещи. Вскоре, в точности следуя его указаниям, я смог взять серый плащ в руки, а затем накинуть его на плечи. При этом оказалось, что у горла плащ скрепляет застежка-аграф из матово-серого металла в виде четырехлучевой звезды (с острыми лучами сходился к середине пирамидальным выступом с довольно острой вершиной) в круге (вернее, в кольце, причем, довольно широком, вдоль которого бежала цепочка знаков, выполненных плавными глубокими канавками). Когда я застегнул аграф плаща, процедура смены владельца завершилась и я в полной мере ощутил его магию, но не стал тратить время, пытаясь разобраться в ее изящном, сложном плетении, понимая, что маг вскоре расскажет мне о ней во всех подробностях. Вместо этого я исходя из слов мага, которые счел весьма верными, стал разбираться с плащом, как с предметом одежды.

Прежде всего, мне нужно было понять, как надеть плащ таким образом, чтобы сохранить доступ к рукояти меча, торчащей над правым плечом. К счастью, горловина плаща, образованная соединенными аграфом краями, была достаточно широкой для того, чтобы в ней поместились и цилиндрический шлем доспехов и ножны с мечом, не смотря на то, что они были расположены под углом, а горловина – немного отодвинута от плеча назад. Я вновь расстегнул аграф и, следуя указаниям мага (оказавшегося знатоком и по этой части), накинул плащ на плечи должным образом и вновь застегнул аграф. Затем накинул на голову широкий и глубокий капюшон, образованный частью плаща над аграфом, раскрыл стык шлема с оплечьем доспехов и, «сняв» шлем с помощью магии единорогов, повертел головой во все стороны, затем сделал несколько наклонов, убеждаясь, что капюшон не ограничивает обзор (при этом отлично скрывая лицо в своей тени) и не стесняет движения головой, не смотря на то, что под ним, вместе с головой, оказались горловина ножен и рукоять меча, которые двигаться не могли.

Вернув наместо шлем серых доспехов, и соединив шейный стык, я откинул капюшон плаща на плечи и тщательно расправил его (опять же, следуя указаниям мага), затем так же тщательно расправил плащ и сел в кресло. Сделав сидя несколько наклонов вперед и в стороны, и убедившись, что правильно уложенный плащ при этом не натягивается и не стесняет движений, я мысленно порадовался, что моя абсолютная память позволит мне в любой момент воспроизвести те же действия, в случае необходимости, -- и выжидательно посмотрел на мага.

Гризальф улыбнулся в ответ и, прихлебывая свой любимый зеленый чай начал рассказывать о сером плаще и его магии. На сей раз я присоединился к нему, налив себе ароматного зеленого чая, и внимательно слушал, отпивая мелкими глотками и одновременно сравнивая рассказ мага с собственным восприятием магии плаща и тем, что говорило мне о нем мое естественное понимание магии. Найдя то, что, все же, не мог понят, не тратя времени и серьезных усилий, я задавал вопросы, направляя лекцию мага, что всякий раз вызывало у него мягкую, удовлетворенную улыбку.

Вскоре выяснилось, что Гризальф все же немного лукавил, сказав, что свойства Плаща Серой Звезды не помогут мне избежать цепляния им за все подряд. Его магия вполне могла справиться и с этой задачей, заставляя плащ как бы прилипать к телу владельца (словно под действием статического электричества) плотно и надежно (за одно, прижимая к телу и надежно защищая любое снаряжение, которое иначе могло болтаться и цепляться за все подряд само по себе), при этом, совершенно не сковывая движений. Но в таком состоянии плащ выглядел не слишком естественно (как плотный серый кокон, под которым любое снаряжение выглядело непонятными буграми), -- оно предназначалось для передвижения в лесной чаще, или протискивания в узких местах (вроде трещин, пещер и прочих подземных ходов) и вряд ли могло заменить просто умение носить плащ, как обычную одежду. Так что, на самом деле, маг все равно был прав.

Вообще Плащ Серой Звезды, прежде всего, выполнял две задачи: скрыть владельца от всех возможных форм наблюдения и защитить от неожиданных атак (прежде всего, атак в спину), -- именно на это была направлена большая часть его магии. Для того, чтобы могла действовать скрывающая магия плаща, следовало запахнуть его и накинуть на голову капюшон а затем отдать мысленный приказ. При этом, плащ, в принципе, мог скрыть и нескольких, если они умещались под ним, и, что еще важнее, способен был скрыть всадника вместе с лошадью, если укрывал ее спину и круп. Точно так же, мысленным приказом действие скрывающей магии можно было прекратить. Защитная магия плаща, напротив, действовала постоянно, хотя управлять можно было и той и другой. Как и в случае с серым доспехом, эту возможность можно было использовать, либо применяя магию плаща как инструмент для выявления способа (характера и природы) и источников наблюдения, либо направляя ее действия, если оптимальный способ противодействия наблюдению становился понятен владельцу плаща раньше, чем его определяла магия.

Все эти тонкости, связанные с ними ограничения и наилучшие способы применения в различных ситуациях, прежде всего, и объяснял мне Гризальф. Не меньше внимания он уделил и защитной магии плаща, в первую очередь, разъясняя ограничения ее действия и их причины. В ее основу был положен принцип абсолютной, но узконаправленной защиты, из чего вытекали одновременно ее возможности и недостатки: плащ давал абсолютную защиту от внезапных атак, но против любых других это был всего лишь плащ (правда очень прочный и способный постепенно восстанавливать нанесенные ткани повреждения, если цела застежка-аграф из невероятно прочной серой стали), -- при этом важнее и сложнее всего было правильно понять определение неожиданной атаки. Гризальф потратил немало сил, добиваясь, чтобы я все понял правильно, но, в конечном итоге, это мне удалось только благодаря естественному пониманию магии. В общих чертах все сводилось к тому, что неожиданной для магии плаща была атака, которую ее владелец действительно не имел шансов ни предвидеть, ни почувствовать, ни отразить, либо уклониться. Плащ Серой Звезды был идеальной защитой против наемных убийц и нападений из засады, но полагаться на его магию стоило в последнюю очередь (просто помня о ней), -- из лекции мага я уяснил это в полной мере (только после этого он удовлетворился результатом и стал рассказывать о прочих свойствах плаща).

Помимо маскировки и защиты Плащ Серой Звезды способен был сделать комфортным самое тяжелое путешествие. Не пропуская ветер дождь и снег, его магия не позволяла ветру даже в сильнейшую бурю откинуть полы плаща, или сорвать с головы капюшон помимо желания владельца. Плащ мог сдержать болотную сырость и морось тумана, в то же время, с одинаковой легкостью сдерживая пылевую, или песчаную бурю и солнечный зной даже в самом сердце пустыни. Завернувшись в этот плащ можно было с комфортом спать и на промерзшем скальном уступе, и на расклеенном песке, на островке хлюпающем болотной жижей и в холодной осенней грязи. Вдобавок при этом под плащ не могли проникнуть представители местной фауны и флоры (вроде ядовитых растений, змей, ядовитых и кровососущих насекомых и так далее).

Закончив свою лекцию и убедившись, что я действительно понял, как пользоваться магией плаща, Гризальф начал учить меня обращаться с ним, как с предметом одежды. Положившись на свою абсолютную память и во всю пользуясь скоростью реакции, ловкостью и гибкостью своего тела в человеческом облике, я сосредоточил все внимание на том, чтобы правильно выполнять указания мага.

Прежде всего он объяснил мне, как можно, не расстегивая аграф, одним движением сдернуть горловину плаща с рукояти меча, торчащей над моим правым плечом, не зацепив плащом перекрестие гарды. В результате меч оказывался под плащом, немного откидывая его в сторону с правого плеча, -- не так удобно, как первый вариант, который подсказал маг, зато позволяет сохранить доступ к рукояти меча, накинув капюшон плаща на голову. Правда следом Гризальф объяснил мне, как можно выхватить меч из-под широкого капюшона, не повредив ткань плаща и даже не коснувшись ее. Оказалось что, пропустив ножны меча через горловину плаща за головой, можно надеть капюшон на голову таким образом, что рукоять меча окажется свободной. Этот прием под руководством мага я разобрал особенно тщательно, повторив несколько раз (запоминая не только порядок действий, но и мельчайшие детали движений и ощущений). Убедившись, что могу откинуть и накинуть на голову капюшон должным образом в любой момент, не задумываясь, я оставил плащ в таком положении, -- с рукоятью меча пропущенной через ворот вместе с головой, -- которое понравилось мне больше всего и тщательно расправил на плечах объемный, глубокий капюшон, заставив его лечь равномерными круговыми складками.

Затем Гризальф стал учить меня двигаться в плаще, не задевая мебель. В начале мы тренировались в гостиной. Потом маг открыл портал в другую комнату, -- тоже гостиную, но гораздо больше и роскошнее, заставленную массивной мебелью, -- и мы продолжили тренировку там. Освоить искусство движения в плаще не хуже, чем им владел сам Гризальф, мне удалось с одного раза, но это стоило мне предельного напряжения сил. Так, что, когда мы вновь вернулись в малую гостиную гостевого крыла, маг (от которого я не скрывал свои чувства и мысли) первым делом вновь затребовал с замковой кухни обильно накрытый стол, который вскоре выплыл из портала и встал рядом с первым, на котором теперь стояли хрустальные шары на подставках.

Все это заняло большую часть ночи, так что, поглощая новую порцию деликатесов (на вкус которых обращал еще меньше внимания, чем в прошлый раз), я, с разрешения мага, занялся шарами с информацией о различных техниках и тактиках боя этого мира, чтобы утром приступить к полноценным боевым тренировкам: уже целенаправленно, -- последовательно осваивая каждую технику под руководством воина-ветерана из гарнизона замка, лучше других владеющего ею. При этом задачей моего наставника будет не столько научить меня технике боя (которую я уже буду знать, благодаря информации из шара и моей абсолютной памяти) а показать на практике ее сильные и слабые стороны, детали, которых нет в самой технике, и все остальное, что приобретается только с опытом. Я было засомневался, поймут ли мои наставники такую постановку задачи, но Гризальф лишь улыбнулся, и сказал, что я не первый на службе у него с такими способностями к обучению и воины-наставники давно привыкли выполнять такую работу.

Шары маг выбирал