User:GreyDragon/AshDragon

From Shifti
Jump to: navigation, search


Пепельные Крылья Дракона

Author: Grey Dragon

Черные глаза без радужки и зрачков, маслянисто блестящие, словно заполненные нефтью. Взгляд тонул в них, как в двух бездонных озерах. Резко заболела голова, появилось ощущение какого-то внешнего давления, которое стремительно усиливалось. «Похоже на ментальный удар», -- последняя мысль, промелькнувшая в гаснущем сознании.

Сквозь черноту беспамятства постепенно проступили образы, сменяющие друг друга, вначале медленно, затем все быстрее, которые, в конце концов, сложились в знание. Небольшой, но отлично защищенный с использованием новейших предвоенных технологий бункер в цылинных землях средней полосы России – где не было не только городов, но даже деревень и поселков. Построенный в условиях строжайшей секретности не одной из государственных структур (за которыми пристально следили коллеги из американских разведок), а очень богатым бизнесменом, вовремя понявшим неотвратимость войны, и потому никем не обнаруженный до самого Большого Трындеца: заказчик использовал деньги с анонимных номерных счетов (успешно наворованные и спрятанные в лихие девяностые), тщательно балансируя денежные потоки с разных счетов, чтобы не привлечь внимание слишком активным движением средств; инженеры и строители, приехавшие на объект вместе с семьями, так и остались в бункере, тем самым сохранив его тайну. Группа ученых, тайно нанятых и собранных в этом бункере незадолго до войны, исчезнувшие для всего мира так же, как строители и инженеры. Штамм вируса, предназначенного для изменения человеческого генома, похищенный наемниками из секретных лабораторий обоих будущих противников в последней войне, а затем проданный на черном рынке в виде сильно сжатой базы данных, анонимно приобретенной предприимчивым бизнесменом. Другие военные разработки, приобретенные точно так же, предназначенные либо для превращения любых форм жизни в биологическое оружие для уничтожения человека, либо для превращения солдат (когда будет уже нечего терять) в полуразумное биологическое оружие возмездия, одинаково агрессивное ко всему живому, включая людей (в том числе и вражеских солдат, если они все-таки смогут вторгнуться на территорию противника после обмена ударами ядерного, химического и бактериологического оружия). И задача, поставленная ученым: на основе этой информации создать вирус превращающий человека (даже если геном поврежден, но повреждения не критичны для разумности) в существо малоуязвимое к различным негативным факторам среды, способное противостоять агрессивным организмам в мире, измененном высокотехнологичной войной; при этом сохраняющее разум и память, не уступающие человеческим, и имеющее определенный внешний вид и строение – лично продуманные заказчиком на основании изображений и данных о физиологии измененных подопытных, имеющихся в собранной информации. Это не было прихотью. Заказчик понимал, что после воздействия множества штаммов перестраивающих геном вирусов (уже созданных к тому времени военными), подхлестнутого радиацией и различной боевой химией, восстановить биосферу Земли в ее довоенном состоянии будет уже невозможно, даже когда все это потеряет активность: новые виды (которые обретут устойчивость), возникшие во время войны, будут немногочисленны, но, тем не менее, вытеснят прежние виды за счет своей агрессивности, живучести и стойкости к негативным факторам среды. Лишь создав новый носитель разума из самого себя, приспособленный к новой среде, человек мог стать ее частью и самостоятельно подняться на вершину пищевой пирамиды, уже не опираясь на утраченную мощь цивилизации и громоздкую инфраструктуру технологий. Но для этого новое существо должно было сохранить разум в горниле процесса трансформации (подобном тяжелейшей, но скоротечной болезни) и обрести облик совершенного хищника, приемлемый для человеческого разума и его понимания прекрасного. Только так, став частью нового мира, человек мог не утонуть в нем (руководствуясь лишь потребностями выживания), а по-прежнему остаться над ним, сохраняя возможность воссоздать науку и культуру прежней цивилизации.

Так появился пепельный дракон – уникальный разумный хищник, созданный с помощью последних достижений науки довоенного мира. Ученые, работавшие в бункере, знали, что от их успеха зависит, прежде всего, их собственная жизнь после войны и жизнь их детей в новом мире – поэтому задача была выполнена. Их создание не стало чудовищем, как его предшественники во многих других экспериментах, возможно, еще и потому, что заказчик не позволил ученым ставить жестокие эксперименты, разрешив проверять полученные результаты только лишь на самих себе. Существо, созданное учеными для себя и на самих себе, в конце-концов, обрело абсолютную память и разум, далеко превосходящий человеческий ясностью, остротой, скоростью мысли и просто силой – ставшей мощным ментальным оружием и надежным средством общения с себе подобными на дальних расстояниях.

Популяция пепельных драконов не могла быть велика, хотя их возраст не был ограничен свойствами организма или генетического кода. Только искреннее желание и самца, и самки позволяло зачать новую жизнь, хотя удовольствие от спаривания от этого не зависело. При этом любые сомнения (сознательные, или подсознательные) в возможности вырастить детеныша в имеющихся условиях так же блокировали зачатие. Детеныши рождались только по одному и были точной уменьшенной копией взрослого дракона, с первых мгновений жизни способной постоять за себя и успешно охотиться без помощи родителей. Тем не менее, даже оставшись один, детеныш сохранял разум. Без общения со взрослыми, он развивался медленнее из-за недостатка информации, необходимой для развития абстрактного мышления, однако, найдя себе подобных, детеныш быстро наверстывал отставание. В новом мире это было необходимо. В то же время, даже обратив всех выживших на Земле людей в пепельных драконов, можно было не бояться перенаселения планеты, в конце концов, сгубившего человеческую цивилизацию. Но и противоположная ситуация драконам ничем не грозила: их геном был абсолютно стабилен к вырождению и всего одна разнополая пара могла дать начало полноценной популяции без каких-либо последствий в будущем. Осторожный подход и тщание дали достойный результат, позволивший всем обитателям бункера (после успешного превращения руководителя группы ученых, уже измененного предыдущими успешными экспериментами над собственным геномом) превратиться в пепельных драконов, однако для этого понадобилось больше двадцати лет.

Все это я осознал в считанные мгновения, как единую, идеально четкую и понятную картину, постепенно приходя в себя. Я лежал на пыльном асфальте. Точнее, валялся в весьма неудобном, полу сидячем положении, опираясь спиной на рюкзак, висящий у меня за спиной. Руки по-прежнему судорожно сжимали автомат (не раз выручавший меня верный АКМ калибра 7,62 с полноценным, но при этом складным прикладом из черного пластика, цевьем и ручкой из того же материала), но желания выстрелить не было, как и ощущения опасности. Выпустив автомат, повисший на ремне «по патрульному» стволом вниз, я оттолкнулся от земли ладонями в резиновых перчатках химзащиты, поверх которых были натянуты тактические перчатки без кончиков пальцев, и довольно неуклюже встал, увлекая за собой тяжелый рюкзак с хабаром. При этом я в который раз порадовался наличию наколенников и налокотников, защищающих химзу от повреждений, а еще тому, что ее бахилы удалось втиснуть в прочные армейские берцы, в которых ходить и бегать было гораздо удобнее.

Привычно перехватив висящий на груди автомат, я быстро огляделся, убедившись, что узкий пыльный переулок между старыми домами пуст. По крайней мере, знакомых мне опасных существ я не видел и не чувствовал по близости. А вот дракон никуда не делся. Он по-прежнему стоял передо мной, опираясь на четыре лапы и, пожалуй, слегка на хвост, при этом был совершенно неподвижен, а черные бездонные глаза смотрели на меня точно так же, как в тот момент, когда я вскинул к плечу автомат, намереваясь разрядить весь диск на 75 патронов в невиданного ранее хищника, за что получил ментальный удар, одновременно оказавшийся посланием.

Дракон действительно был красив, теперь, зная, что передо мной разумное существо (возможно, по умнее меня, если это кто-то из группы ученых, создавших этот шедевр биологии и генетики), я осознал это в полной мере. Строением он был похож на классического дракона из европейских легенд и сказок. Разве что туловище было менее массивным и значительно более гибким, словно стальная пружина. Мощные лапы (задние крупнее и сильнее передних) заканчивались пятипалыми ладонями с противостоящим большим пальцем. Пальцы не имели когтей, но на их кончиках были сжатые щели, словно на пальцах у кошки – когти у дракона точно были (причем большие и мощные), но сейчас они были спрятаны. Длинная гибкая шея (довольно толстая у основания), очень пропорциональная в сравнении с туловищем клиновидная голова с длинной треугольной пастью, имеющей двойной набор острейших треугольных зубов и разделяющуюся (как у змей, нижнюю челюсть), была украшена рогами в виде длинных треугольных костяных лезвий с зазубренной, на подобие акульей, (как и на зубах) кромкой. Длинный хлыстообразный хвост был довольно массивны и заканчивался полукруглой пластиной похожей на гриб трутовик, кромка которой тоже была острой и зазубренной. При этом сам костяной нарост выглядел довольно тяжелым – идеальное средство круговой обороны, позволяющее прикрыть спину. На сгибах мощных кожистых крыльев, сложенных за спиной дракона, имелось свое оружие: три полноценных пальца с такими же втяжными когтями, как на лапах.

Тело дракона было небольшим. Оно явно создавалось с расчетом, чтобы ему было комфортно в помещениях, предназначенных для людей. Впрочем, при его гибкости и силе мышц (проступающих под кожей словно стальные канаты и ленты) этот дракон мог легко пролезть там, где человеку было бы тесно, не смотря на то, что ребра не только формировали грудную клетку (широкую, с объемными легкими), но и надежно защищали органы брюшной полости вплоть до таза. Все ребра могли двигаться как у змеи, так что это лишь увеличивало подвижность и гибкость тела. В то же время, учитывая их толщину и прочность скелета, добраться до внутренностей дракона было очень непросто, даже если он был уже мертв. Тем более, что мышцы и все остальное, лежащее поверх ребер тоже было защищено более чем надежно.

Из ментального послания я знал, что кожа дракона толстая, пепельно-серого цвета – чрезвычайно прочная и упругая, как у многих монстров, созданных действием изменяющих геном вирусов, но куда более совершенная, способная не только отражать, например радиоактивное излучение всех видов, или потоки других излучений, но и впитывать их, используя для удовлетворения энергетических потребностей организма. Если дракон был взрослы и не был ранен, то при достаточном уровне фоновых излучений он не нуждался в пище даже при активной деятельности. А вот чешуя у пепельного дракона была совсем не такой как у драконов из сказок: пепельно-серые чешуйки, идеально пригнанные друг к другу, имели вид ромбов, а их толщина увеличивалась от краев к центру, формируя своеобразную пирамиду с четырьмя острыми ребрами и острой вершиной, так что каждая чешуйка была и защитой и своеобразным оружием пассивной обороны. Толстые, упругие перепонки крыльев были покрыты такой же чешуей, превращающей их в надежный упругий щит для спины и боков дракона. При этом, чешуйки на крыльях могли раздвигаться, если дракон оказывался в воде, и тогда перепонки крыльев начинали (на подобие жабр) поглощать растворенный в воде кислород по мере необходимости, что позволяло дракону нырять на любую глубину.

Еще одним оружием дракона были голосовые связки, позволяющие при необходимости издавать комбинации звуков в очень широком диапазоне, оказывающие на разных существ различное действие: от страха до угнетения и подчинения, или мгновенной смерти. При этом пепельные драконы сохранили возможность говорить (возможности голосовых связок вполне успешно компенсировали строение пасти и языка, функции и форма которого были такими же, как у змей). Однако самым серьезным оружием пепельного дракона были секреторные железы горле и в вертикальных щелевидных ноздрях (снабженных естественными фильтрами, защищающими от пыли), и могучие легкие, позволяющие обрушить на врага пламя, не уступающее пламени ранцевого огнемета, в зависимости от секрета желез становящееся клейким, как напалм, или вовсе приобретающее свойства термита – самого эффективного оружия против живых существ, изобретенного человеком.

Стоящий передо мной дракон действительно мог не опасаться ни птеров, гнездящихся на крыше высотных зданий по бокам широких проспектов, ни многочисленных наземных хищников, живущих на улицах и в домах умершей российской столицы. Многие из них были больше и сильнее его. Возможно, некоторые были быстрее. Но в совокупности их возможности уступали ему настолько, что он мог не опасаться их, лишь сохраняя бдительность с помощью совершенных органов чувств и прямого телепатического восприятия. В то же время, любое существо, или растение (сколь бы исковерканным радиацией, химией и хаотичной перестройкой генома оно ни было) могло стать пищей дракона: его желудочно-кишечный тракт – сложный и совершенный, переваривал любую органику. Наличие достаточного питания, в свою очередь, гарантировало стремительную регенерацию любых повреждений организма, совместимых с жизнью на время регенерации. Любой орган, будь то кишечник, лапа, крыло, или участок мозга, мог вновь образоваться с нуля, ничем не отличаясь от исходного.

Все это я увидел и ощутил в ментальном послании, пока приходил в себя. Как понял и то, зачем дракон позволил мне увидеть его, зачем вообще оказался в Москве. Сейчас жители бункера пытались увеличить свою численность за счет присоединения выживших, рассчитывая в будущем общими усилиями возродить науку и технологии, и построить новую цивилизацию, когда исчезнут худшие из поражающих факторов, оставленных последней войной, и ситуация на планете хотя бы приобретет стабильность. Для этого нужны были прежде всего специалисты в различных научно-технических областях, но важнее и сложнее всего было найти просто адекватных людей с достаточно гибким мышлением (и, вдобавок, не сломленных жизнью в изменившемся мире), чтобы добровольно принять новую форму существования и стоящую впереди задачу.

Они уже знали о том, что твориться в московском метро. Естественно, я был отнюдь не первым сталкером, с которым вышли на контакт наши крылатые собратья, а в момент ментального удара они не только передавали, но и, прежде всего, считывали информацию из памяти человека, многим затем приказывая просто забыть о встрече. Причем драконы успели узнать о метро куда больше, чем я за все двадцать лет прожитые там с момента катастрофы. Впрочем, моя жизнь в метро ограничивалась станцией Севастопольской и визитами на ближайшую радиальную станцию, примыкающую к кольцевой линии, с того момента, как станции кольца объединились в торговую федерацию, очень метко прозванную Ганзой в честь средневекового союза немецких торговых городов, известного своей силой и жадностью.

Драконы же получали информацию из памяти разных людей, в том числе знающих реальную подоплеку многих событий в метро, которые для меня были лишь слухами, домыслами, а то и вовсе легендами, или сказками. Из этих разрозненных, но дополняющих друг друга, сведений следовало, что некая часть номенклатурно-политической верхушки, приведшей страну к войне, не только уцелела, но и сумела сохранить почти абсолютную власть над обитателями метро, успешно скрывая при этом собственное существование. Развал единой системы управления под руководством работников метрополитена и военных (которые должны были руководить гигантским бомбоубежищем, как единым объектом гражданской обороны), обособленность отдельных станций (ставших городами-государствами), последовавшие за развалом войны между ними и образование трех разных, но одинаково жестоких режимов, объединявших часть станций – все это было тщательно продумано и запущено бывшими политиками с одной целью: заставить людей увязнуть в событиях, происходящих в метро, не дать им покинуть его в поисках лучшей жизни, нежели в отравленной до предела бывшей столице, которую обстреливали особенно яростно. Невидимым Наблюдателям (ставшим одной из легенд, или скорее сказок метро), нужны были и развлечения и своеобразная «питательная среда», на случай если кончатся запасы Гохрана. И тем и другим стали люди, укрывшиеся от войны в метро. Даже полулегендарный Орден сталкеров, поставивший своей целью борьбу с угрозами для всего метро и его жителей, был не прямо, но подконтролен Невидимым Наблюдателям.

Вместе с инерцией человеческого мышления, это значило, что пепельные драконы не могли открыто обратиться к кому-либо в метро. Бывшая верхушка, укрывшаяся теперь в бывшем же сталинском бункере ЗКП, сохранила достаточно влияния и ресурсов, чтобы быстро уничтожить небольшой бункер, даже расположенный очень далеко от Москвы, сколь бы совершенен он ни был. Обитатели бункера не были военными и даже в облике пепельных драконов вряд ли могли защитить свой дом от тех, кто когда-то уничтожил всю планету. Сейчас им прежде всего нужны были подземные сталкеры, способные найти единомышленников (сохраняя при этом тайну), превратить в драконов достаточное количество обитателей метро хорошо знающих (в отличии от обитателей бункера) его мрачную и непростую жизнь, и уже с их помощью уничтожить вначале Невидимых Наблюдателей, а затем созданные ими режимы. После этого, теоретически, жителей метро (по крайней мере, большую их часть) можно будет убедить принять новый облик, публично продемонстрировав превращение человека в пепельного дракона с помощью трансгенного вируса и то, что в новом облике обращенный сохранил и разум, и память.

На роль подземного сталкера я не годился вовсе, ведь никогда не странствовал по метро и не обладал теми специфическими качествами, которые для этого нужны. На Севастопольской я оказался по чистой случайности, когда подали сигнал «Атом» и прожил там все двадцать лет после этого. За это время я научился держать в руках автомат, весьма неплохо стрелять (помогли врожденные склонности) и, в крайнем случае, успешно обороняться штык-ножом (как примкнутым к автомату, так и отдельно от него), но отбиваться от лезущих из туннеля тварей, или бандитов вместе с другими бойцами дозора (которые в большинстве своем успели повоевать и владели оружием гораздо лучше меня), или идти с теми же бойцами проверят турбины гидрогенераторов в подтопленных тупиковых тоннелях и кабели, соединяющие их со станцией – это одно, а просто отправиться странствовать по метро, зная, что опасности тоннелей и отдельные грабители еще не самое худшее, это совсем другое. На территории любого из трех режимов, созданных Наблюдателями, как и на любой независимой станции могут арестовать просто потому, что ты кому-то не понравился, или показался подозрительным. И в такой ситуации не помогут ни хороший автомат, ни целых три сотни патронов в четырех дисках по 75 штук в каждом – ты окажешься один против толпы, или целого государства (пусть даже карликового и гротескного), и автомат у тебя просто отберут вместе с патронами, которые давно стали в метро единственной надежной валютой. Чтобы избежать этого, нужно обладать совершенно особым характером и навыками, которых у меня нет, и тем более трудно суметь не выдать того, что обладаешь чем-то действительно невероятным: вроде культуры вируса, превращающего человека в дракона, или тех знаний, что уже сейчас были у меня в голове.

От монстров отбиваться куда проще. Я давно убедился в этом. Первые лет 10-15 после войны, когда фон на поверхности был такой, что высунуться было невозможно, я работал в ремонтнотехнической службе станции, следя за имеющимся оборудованием и, прежде всего, гидротурбинами, вырабатывающими главный товар станции – электричество, которым освещалась половина станций Кольца а мы получали за него патроны и лампы для прожекторов, столь необходимые, чтобы отбиться от лезущих из туннелей тварей, которых прозвали упырями. К счастью, на факультете кибернетики МГУ, который я успел окончить перед самой войной, многие предметы, связанные с электротехникой и электроникой, преподавали очень хорошо, пусть и чисто теоретически – благодаря чему уже в метро я быстро смог стать электриком и связистом, перенимая практический опыт у старших коллег с соответствующим образованием, хотя я по специальности программист.

В эти первые тягостные годы, безвылазно проведенные под землей, от самоубийства меня спасали только слишком сильный инстинкт самосохранения и боязнь самого момента смерти, а от сумасшествия – мой лаптом с огромным количеством информации. Этот мощный портативный компьютер как нельзя лучше соответствовал ситуации, в которой я оказался вместе с другими обитателями метро. Последняя довоенная модель линейки Panasonc Toughbook он был надежно защищен от ударов, сжатия, влаги, температурных и электромагнитных воздействий, но, окажись он на поверхности в момент начала войны, это ничего бы не значило. К счастью, я изначально планировал всегда носить его при себе, несмотря на немалый вес. Всего за пару дней до войн, отложив часть с очередной зарплаты, я закончил собирать деньги на его приобретение вместе со всем «обвесомо» (вроде сумки, запасной батареи, мыши и манипулятора для удобной работы в 3D, комплекта проводов и соединителей под все порты лаптопа, и объемистого внешнего винчестера с неплохой собственной защитой) и все свободное время тратил на активное заполнение новейшего винчестера в лаптопе интересной для себя информацией (для работы я планировал использовать выносной винчестер), а в тот злополучный день, сочтя эту работу законченной (насколько это было возможно), я впервые решил взять лаптоп с собой на работу. Так он и оказался вместе со мной в метро на станции Севастопольской.

Профессию программиста я выбрал, чтобы зарабатывать на жизнь. В школе, где я учился, (в остальном ничем не примечательной) оказался толковый психолог (во всяком случае, тестирование на профпригодность, проводимое в старших классах, она проводить умела), определивший у меня врожденные склонности к программированию. Родители не пожалели денег на репетиторов и вскоре я убедился, что все, что связано с программированием, действительно дается мне очень легко – был бы только хороший учебник. В результате к окончанию школы я был уже хорошо подготовлен к вступлению на факультет кибернетики МГУ и поступил достаточно легко, несмотря на жестокий конкурс. Так же легко давались мне специальные и близкие к ним предметы, хотя многие одногрупники буквально выли от них (столкнувшись с этим, я не мог понять, зачем они в таком случае поступили на этот факультет).

В то же время, еще старшеклассником я твердо решил для себя, что каждый нормальный (в моем понимании) человек должен знать пять фундаментальных наук: математику, физику, химию, биологию и системный анализ (позволяющий объединить четыре предыдущих науки в единое целое) – потому, что вместе они создают ясную и целостную картину мира, достаточную чтобы быть опорой для разума, и при этом реальную, в отличии от предлагаемых различными религиями и оккультизмом. В результате соответствующий курс средней школы я выучил настолько хорошо, насколько это было возможно. К сожалению, общий уровень школьного образования к тому времени начал снижаться (прежде всего, в точных науках) и мне этого было мало. Системный анализ вообще школьным предметом не был и я очень старался самостоятельно заполнить пробелы в своем образовании, но целенаправленное изучение программирования и подготовка к поступлению на факультет кибернетики к тому времени уже не оставили мне свободного времени для этого.

Уже во время учебы в университете многое пришлось подтягивать, скрипя зубами от досады и напряжения, но времени и сил на серьезное изучение любимой «пентаграммы наук» не было и в помине. Единственное, что я мог сделать для этого – по мере возможности собирать в электронном виде необходимые учебники и другие материалы, выпытывая у преподавателей из каких разделов формируются более общие предметы, которые нам преподавали, как и по каким учебникам эти разделы нужно учить для получения нужного результата. Этим я и занимался все свои студенческие годы, собрав огромную, хорошо структурированную подборку электронной литературы по всем разделам интересующих меня наук, вплоть до тех, которые больше не делились на подразделы.

Когда я наконец смог купить себе именно такой лаптоп, как хотел (который не хотелось выпускать из рук), мне осталось лишь залить на его винчестер всю эту информацию, по мере возможности обновляя ее и дополнительно сортируя, по мере необходимости, что я и сделал, стараясь использовать эту возможность по максимуму, словно чувствовал, что она может быть последней. С художественной литературой я поступил значительно проще, скопировав на винчестер пачку библиотечных DVD-дисков с современной фантастикой и фентези (как русскоязычной, так и западных авторов) и подборкой мировой классики (считавшейся актуальной в любое время и в любой ситуации). Та же участь постигла и музыку, с той лишь разницей, что на скопированных мной DVD-дисках была исключительно классика (по утверждениям некоторых ученых, способствующая изучению точных наук). Для ее прослушивания я даже не поскупился на наушники, считающиеся очень хорошими, хотя это и были «затычки», вставляющиеся в уши. Из фильмов на винчестере нового лаптопа оказалась лишь собственноручно собранная коллекция порнографии, к тому времени давно не пополнявшаяся, несмотря на то, что плотный график работы и усталость, как до того учеба, не позволяли мне уделять время отношениям с противоположным полом и эта коллекция видео продолжала играть свою роль в решении этих проблем самым быстрым и доступным способом.

Впрочем, обосновавшись в крохотной, но своей комнатушке в подплатформенном пространстве Севастопольской, я редко уделял свободное время художественной литературе, музыке и уж тем более видео. Меня всецело захватило более глубокое изучение пяти фундаментальных наук. Сколь бы утомительными и опасными ни были дежурства на сторожевых постах в тоннелях (обязательные для всех мужчин на любой нормальной станции и уж тем более на Севастопольской, известной по всему метро практически военной дисциплиной и боевым духом жителей) и сколько бы сил ни требовали однообразные обязанности инженера на самой станции и в принадлежащих ей тоннелях, свободного времени у меня все равно было куда больше, чем прежде. Точнее, сколько бы его ни было, проведенное в осознании окружающей действительности, оно действовало столь угнетающе, что я всегда спешил погрузиться в изучение фундаментальных наук по составленному прежде плану, если только не валился от усталости.

Еще одним моим преимуществом перед большинством выживших было то, что все, действительно мне интересное во внезапно исчезнувшем мире уместилось на винчестере моего лаптопа (естественно, там нашлось место и для огромной подборки материалов по программированию, включая описания различных нестандартных приемов и «фокусов», придуманных кем-то, или уже мной лично за время активной работы программистом). В семье я был единственным и очень поздним ребенком. Родители умерли вскоре после того, как я окончил университет. Их последним, поистине бесценным подарком стала очень хорошая работа, которую они успели подыскать для меня, пока я был занят учебой. Да мне приходилось выкладываться на фирме так, что склонности уже не помогали, зато платили очень хорошо: выплачивая квартплату за весьма неплохую квартиру и не отказывая себе в действительно хорошей еде, я мог быстро скопить, например, на тот же лаптоп. Близких родственников у меня не было, девушки, по понятным причинам, тоже, так что, погружаясь в изучение любимых наук я вовсе не думал о том, что происходит на поверхности, или в метро, и уж тем более не думал о прошлом. Только это помогло мне выжить.

Тем не менее, когда фон упал, и на Севастопольской появились свои разведчики-сталкеры, я сделал все возможное, чтобы присоединиться к ним. Меня гнала наверх отнюдь не тоска по прошлому, а желание опробовать новые теоретические знания, полученные из книг, и практические навыки, полученные за время жизни в метро и работы техником и связистом. При этом мне очень хотелось делать нечто осмысленное и, по возможности, близкое моей основной специальности. Для этого были нужны электронные устройства и компоненты, но даже заведомо неисправные в метро они стояли очень дорого. Почему так для меня было загадкой, ведь починить нечто подобное имеющимися инструментами – вызов даже для специалиста. Именно это меня и привлекало, но моих коллег (вдобавок, настолько же поднаторевших в математике, физике и химии – позволяющих, даже за счет чистой теории видеть множество обходных путей и нестандартных решений в ремонте электронных устройств) среди выживших в большом метро были, может быть, единицы, а для всех остальных задача была непосильной. Возможно в убежищах МГУ и на станциях метро, отрезанных обвалами мостов вместе с одноименной станцией, таких людей было больше, но туда никто не добирался (не даром университет в метро прозвали Изумрудным Городом) и это ничего не меняло. Без ремонта электронный хлам, принесенный сталкерами сверху, даже стоивший когда-то очень дорого, оставался всего лишь хламом, который не стоил ничего.

Так мне пришлось стать сталкером. Как ни странно, несмотря на все опасности от радиации, химического заражения (местами сохранявшего активность спустя годы после войны), изменившейся флоры и фауны, неудобство и вес защиты, наверху – под открытым небом я чувствовал себя куда комфортнее, чем на безопасной, знакомой Севастопольской, которую давно считал домом. Возможно, это спасало мне жизнь и помогало учиться правильному поведению на поверхности, чем это обычно доступно человеку без армейского и боевого опыта. Естественно, поначалу меня защищали и прикрывали опытные бойцы с Севастопольской, не раз прошедшие горнило войны, и выживал я только поэтому, но моя готовность подчиняться приказам, умение запоминать, а затем применять, советы и, прежде всего, внезапно обнаружившее себя умение внимательно смотреть по сторонам, при этом делая что-то еще, помогли мне быстро стать своим среди сталкеров Севастопольской.

Труднее было уговорить руководство станции разрешить несколько целенаправленных вылазок к магазинам и оптовым складам, когда-то торговавшим не только готовой электроникой, но и электронными компонентами и приборами, позволяющими их соединить. Лед стронулся только, когда мне удалось имеющимися инструментами починить вышедший из строя радиометр, раскурочив электронный хлам, охотно пожертвованный мне нашими сталкерами, и методом проб и ошибок найдя «живые» детали. После этого, собрав запас различных деталей и неплохой набор инструментов я стал заниматься ремонтом найденных на поверхности электронных устройств, пострадавших меньше других, по тем, или иным причинам. Причем сам я мог определить такие интуитивно и с неплохой вероятностью (видимо сказалось упорное изучение фундаментальных наук, дополнивших профессиональные знания, которое я никогда не забрасывал), а вот объяснить кому-то, как я нахожу такие, было мне уже не под силу. К тому же, как-то так получилось, что оставаясь один, когда группу вынуждало разделиться очередное нападение тварей, мне удавалось без труда вернуться на станцию, не встречая особых опасностей и вовремя замечая те, которые попадались. Спустя какое-то время я стал ходить в город один, чтобы не подвергать риску других сталкеров (или, скорее, не подвергаться вместе с ними тем опасностям, которые они словно тянули к себе, хотя вели себя очень грамотно).

Так, благодаря моим находкам и усердной работе с помощью паяльной станции, пинцета, воскрешенного советского осциллографа (привычного мне по лабораторным в МГУ), пары мультиметров (аналогового и цифрового) и нескольких генераторов сигналов (восстановление которых, уже само по себе, стало настоящей шарадой) в подплатформенном пространстве Севастопольской появился небольшой тайный кинотеатр из плоского телевизора-панели и проигрывателя видеодисков (способного так же читать флешки и карты памяти), существование, а тем более происхождение которого руководство станции сразу потребовало держать в секрете, чему я был только рад.

Свой лаптоп я не собирался показывать никому, тем более, что без разнообразных САПРов, установленных в его системе, мне бы вряд ли удалось восстановить практически мертвые устройства, но тем, что мне удавалось «воскресить» я охотно делился с жителями Севастопольской (благо здесь не любили о чем-либо болтать с редкими пришлыми): мне был интересен сам процесс, а не его результат. Восстановив несколько ридеров и планшетов, я скинул на встроенный винчестер плеера в «кинотеатре» весь свой запас литературы, и научная ее часть вскоре дала второе дыхание школе, организованной энтузиастами для тех, кто был слишком мал до войны. Точно так же я поступил и с музыкой, когда удалось восстановить несколько карманных цифровых плееров. Цифровые мультиметры и осциллографы в свою очередь едва ли не больше обрадовали моих коллег из техслужбы станции.

Вскоре меня освободили от прежних обязанностей, и я занимался только вылазками на поверхность и починкой найденной электроники, перемежая это занятие погружениями в еще неизученные разделы пяти фундаментальных наук. Единственным недостатком в моей новой работе было то, что мне приходилось самому регулярно ходить с торговыми конвоями до ближайшей радиальной станции, примыкающей к кольцевой линии, чтобы сдать найденное и отремонтированное перекупщикам по некой приемлемой цене. Никому другом это сделать не удавалось. Может быть потому, что они просто не представляли сложность проделанной мной работы в имеющихся условиях. Впрочем, в этом были и плюсы. Продав свой необычный товар и получив весьма солидную сумму, прежде чем сдать ее командиру конвоя, я осматривал лотки и развалы, торгующие оружием и снаряжением.

Так мне удалось купить свой собственный автомат (на тот момент совершенно новый) помимо полноценного, но складного приклада и калибра 7,62 (который нравился мне куда больше, чем более распространенный и слабый 5,45) имел на пластиковом черном цевье четыре короткие планки Вивера-Пекатини для крепления разнообразных «приблуд». В другой раз мне попался такой же новенький штык-нож для этого автомата. Затем складная штурмовая рукоять под цевье, в которой прятались небольшие выдвижные сошки, позволяющие удобно и точно стрелять из положения лежа. Гранатометом ГП-25 меня снабдили севастопольские сталкеры когда я купил автомат. А вот сверхъяркий подствольный фонарь с удобной кнопкой включения (занявший место на боковой планке Пекатини) я тоже присмотрел на развалах, как и лазерный дальномер (занявший вторую боковую планку), показания которого выводились на круглый прозрачный экранчик, отлично вставший за задней линзой прицела от СВД, для которого наши умельцы со станции сделали боковой кронштейн и крепления под него в крышке моего автомата. Но вершиной моей коллекции «приблуд» стал голографический прицел «Триджкон», который мне удалось купить по вполне приемлемой цене после долгой и упорной торговли. Когда меня научили пользоваться этой штукой (которую я вполне самостоятельно пристроил на верхнюю планку на цевье), я быстро понял, почему наши сталкеры бросают на коллиматор такие завистливые взгляды: «Триджикон» незаменим на коротких и средних дистанциях огневого контакта, когда опасность больше всего, кроме того, аккумулятор, питающий прицел, может подзаряжаться даже от слабого солнечного света. Еще через какое-то время мне удалось по одному выкупить диски на 75 патронов и подсумки для них, после чего мое вооружение приняло свой нынешний вид.

Мало кто из сталкеров носил при себе боезапас в три сотни патронов и пять гранат для подствольника, но я мог себе это позволить, что не раз спасало меня. Руководство станции не оспаривало мои траты – им с моей прибыли оставалось более чем достаточно, к тому же они не хотели потерять источник дохода в моем лице и наверняка радовались, что я сам забочусь о своей безопасности. Поэтому, при первой возможности я сменил стандартный ОЗК на более удобный и легкий защитный костюм западного производства, выкрашенный в грязно-бурый цвет (словно его создатели догадывались, как будет выглядеть город после самой последней войны), а стандартный советский противогаз – на черную маску с панорамным обзорным щитком из пуленепробиваемого пластика.

Двигаться по поверхности стало намного легче, а более широкий обзор позволял вовремя замечать опасности. Только желание спокойно почитать что-то новое из научной литературы, и интерес к ремонту электроники помогали мне вернуться обратно на станцию. Что не помешало мне присмотреть необитаемы и хорошо сохранившийся бункер гражданской обороны, где можно было заниматься и тем, и другим. Я даже озаботился пластиковыми ящиками со свинцовыми вставками, в которых можно было транспортировать поверху мой лаптоп и остальные приборы. Но фильтры в бункере ГО не работали, и чинить их не было ни смысла, ни желания – до моей встречи с драконом.

Теперь на этот маленький бункер я смотрел совершенно иначе: как на уютное гнездо, которое защитит мои приборы и позволит спокойно работать, просто сняв уже ненужные фильтры. Я знал, что интересен драконам (прочел это в ментальном послании). Я не мог и не хотел быть сталкером в московском метро, сохраняя человеческий облик и передавая культуру трансгенного вируса другим, но рад был оказать любую посильную помощь с поверхности (или в ненаселенных участках метро) уже изменив себя. Из ментального послания я знал, что тех, кто столь же искренне готов на это, удалось пока найти совсем немного. Кроме того, я был интересен встретившему меня дракону как ученый и инженер с нестандартным и богатым опытом – самоучка с собственным мнением о том, как и для чего нужно изучать фундаментальные науки. Тем более, что в их бункере (Драконьем Гнезде) имелись помимо биологов и математики, и физики, и химики, даже специалисты по системному анализу, которым не составит труда передать мне свои знания и опыт с помощью ментального контакта.

Зная это, мне стоило большого труда не протянуть руку – молча попросить шприц с культурой, но я просто стоял, глядя дракону в глаза. Для меня это было испытание воли и, даже не обладая способностью читать мысли, я был уверен, что дракон думает точно так же. Наконец он улыбнулся, слегка приоткрыв пасть, сел по кошачьи, обернув задние лапы хвостом, и потянулся к небольшому рюкзаку за спиной, лежащему между крыльев. Отстегнув крышку и просунув лапу через плотно стянутую резиновым жгутом горловину рюкзака (изготовленного из прочной прорезиненной ткани), он протянул мне обрезок дюралевой трубки, закрытой с обеих сторон заглушками на резьбе. С одной стороны заглушка была вкручена вровень с трубкой, с другой выступала и имела насечку, чтобы пальцы не скользили по ней.

«Этххо ссвободха. Решшение са тхобой», -- я протянул руку и взял протянутую мне трубку так осторожно, словно она была из тонкого стекла. Сыворотка крови пепельного дракона – активная культура вируса, меняющего человеческий геном. Из ментального послания я знал, как ее изготовить. Черная кровь пепельного дракона сворачивается настолько стремительно (не тромбируя при этом сосуды), что способна остановить даже артериальное кровотечение. Такую свернувшуюся кровь нужно смешать с водой в соотношении один к четырем, а затем постепенно нагревать, активно размешивая. При этом в клетках свернувшейся крови активируется участок ДНК, превращающий их в фабрики по производству трансгенного вируса. По мере того, как клетки крови гибнут, выпуская из себя вирусы, смесь крови дракона с водой светлеет и в конце становиться прозрачной, как чистая вода. Сама по себе, без обработки, кровь пепельного дракона не содержит в себе вирусов, поэтому случайное заражение невозможно.

Убрав цилиндр в один из подсумков на легкой сетчатой разгрузке (обшитой крепежом стандарта MOLE), надетой поверх костюма химзащиты (в основном ради плоских карманов-подсумков для кевларовых пластин, защищающих спину, живот и грудь – все действительно ценное: подсумки с патронными дисками, штык-нож, флягу с водой, радиометр и подсумок с перевязочными пакетами, медикаментами и пищевым НЗ я носил на армейском ремне, надетом поверх химзащиты), я склонил голову в знак благодарности, но затем вновь пристально взглянул в глаза дракона: «Мне нужен еще один». Дракон вновь приоткрыл пасть в улыбке.

Считав мою память, он знал, что у меня есть подруга. Она родилась уже в метро и была ровесницей катастрофы – недавно ей исполнилось двадцать. Тем не менее, никаких патологических изменений в ее организме не было. Она была удивительно красива и обладала крепким здоровьем, особенно для жителя метро. Мы познакомились два года назад и с тех пор крепко сдружились на почве общего интереса к электронике, а еще потому, что я, в отличии от ее родителей и большинства обитателей метро старшего поколения не тосковал по миру до войны, что девушку очень напрягало. Возможно, по разным причинам, но мы оба изо всех сил старались сделать лучше свою нынешнюю жизнь. Это очень сблизило нас. Нам было легко общаться и это значило куда больше, чем красота девушки и возможность интимной близости, хотя этим мы тоже не пренебрегали (благо возраст девушки позволял с самого начала знакомства), после того, как в разговоре на эту тему выяснилось, что мы оба считаем недопустимым приводить в жизнь ребенка в тех условиях, в которых живем сами. В этом смысле большинство обитателей как Севастопольской, так и остального метро придерживались прямо противоположных взглядов: старшее поколение считало, что рождение детей необходимо, не смотря ни на что, ради выживания вида, а младшее – переняло эти убеждения. Так что интимно общаться на приемлемых для себя условиях девушке тоже было не с кем. К тому же, я мог позволить себе покупать дорогие фармацевтические контрацептивы, что позволяло не портить удовольствие презервативами (которые были значительно дешевле таблеток, но тоже очень дороги).

Моя подруга не стремилась стать сталкером, с удовольствием оставляя мне роль добытчика и помогая затем «воскрешать» найденную наверху электронику и другие приборы. Но, лежа вместе в постели, мы часто мечтали о возможности жить на верху – пусть в новом, изменившемся мире, только без громоздких средств защиты и, не опасаясь ежесекундно за свою жизнь. Мы оба придерживались мнения, что даже в дали от очагов заражения, подобных Москве, мир уже не станет прежним, поэтому довольствовались жизнью в метро, хотя оба были уверены, что, вопреки общепринятому мнению (навязанному, как оказалось Невидимыми Наблюдателями) за пределами Москвы, в дали от целей ракетных ударов сохранилось много мест, где можно жить на поверхности. Тем не менее, я точно знал, что моя подруга не откажется от культуры вируса. Смелости и авантюризма ей было не занимать. К тому же, это было именно то, к чему мы оба стремились, хотя подобная идея у нас не возникла ни разу – все же, не смотря на все старания, я не был ни профессиональным биологом, ни генетиком и многое в этой области не было для меня очевидно так, как в программировании, электронике и электротехнике. Своей подруге я старался дать всестороннее образование, чему она была очень рада, но и ей эта идея тоже не пришла в голову – возможно, потому, что склонности у нас были схожие.

Впрочем, теперь это не имело значения. Дракон протянул мне второй цилиндр, и я убрал его в тот же подсумок. «Дерршши. Ххоррошшо, шшто у тххебя ессть ссамкхха. Не ссабудь, ррадтссия помошшет.» Я вновь кивнул. Из ментального послания я знал, что трансгенный вирус способен использовать энергию радиационного излучения для трансформации организма. При этом органика тела использовалась лишь для строительства нового облика. Трансформация проходила быстрее и не требовала приема пищи, если перестраиваемый организм не был при этом сильно истощен. С этим мне тоже повезло. В одном из заброшенных тоннелей, уходящих от Севастопольской к периферии метро, до сих пор лежал пробивший свод фрагмент боеголовки, создающий очень мощный фон. Подойти к ней просто так, без специального защитного костюма значило мучительную смерть, но трансформация организма под воздействием активной культуры трансгенного вируса способна была обогнать разрушительное действие радиации, тем более, что перестройка организма подстраивалась под внешнюю среду и воздействия.

Оставить аппаратуру в подсобке в стене тоннеля у границы жесткого излучения, ввести культуру, трансформироваться и подняться наверх по ближайшей шахте вентиляции, чтобы больше уже не появляться в заселенной части метро. Просто и вполне осуществимо. Риск есть, но он минимален. У моей подруги с семьей отношения довольно прохладные, других привязанностей тоже нет. Ее даже искать не будут, если она внезапно исчезнет. Со мной еще проще, я сталкер – ушел наверх, не вернулся, где сгинул, как, неизвестно. Ничего нового в этом нет. Сложнее аппаратуру перетащить незаметно, но это тоже решаемо. Нужно поскорее возвращаться, сейчас мне наверху делать нечего, особенно обидно будет погибнуть в последний момент, внезапно получив такой шанс – единственный на бесконечность.

Дракон, прочитав мои мысли (я догадался об этом по характерному «зуду» в мозгах и легкой головной боли, исчезнувшей, стоило мне прекратить инстинктивное сопротивление) кивнул. «Посспешши. Я пррикхррою ссверрхху», -- затем он резко оттолкнулся задними лапами и ушел вертикально вверх, обдав меня воздушной волной, вновь опрокинувшей меня на асфальт. Первый резкий и мощный хлопок крыльев был оглушительным, но стоило дракону взлететь, крылья захлопали значительно тише, и он стал плавно и быстро подниматься по спирали вверх. Я какое-то время наблюдал за его полетом, пока силуэт пепельного дракона не стал теряться на фоне низких серых туч, затем вновь поднялся на ноги. Откинув рукоятку на цевье, я взял автомат наперевес и побежал к выходу из переулка, готовясь в случае чего не жалеть патронов и гранат – они мне уже не пригодятся, а дракон не всегда сможет прикрыть, особенно в подворотне. Впрочем, на широкий проспект я выскочил вполне благополучно и вновь увидел в небе пепельно-серый силуэт своего крылатого защитника. При иных обстоятельствах я держался бы ближе к домам, опасаясь прежде всего птеров, но теперь мне напротив стоило дать прикрывающему меня дракону простор для атаки наземных целей, что я и сделал, бросившись бежать по середине проспекта, между остовами ржавых машин. Вскоре я услышал клекот птера, летящего ко мне со стороны одного из высотных зданий. Затем над головой полыхнуло и птер упал пылающим костром в нескольких метрах от меня. Чадил он конечно не так, как сбитый в воздушном бою самолет, но все же весьма прилично – вонь горелых перьев и плоти полностью не мог отсечь даже мой противогаз с его качественным, недавно замененным фильтром. Пепельный дракон просто сжег самого опасного хищника созданного войной мира. У птера не было никаких шансов, даже если бы он атаковал дракона (которого вероятно не заметил на фоне плотных серых облаков), а не считал добычей меня.

Еще одного птера, решившего атаковать меня совсем рядом со станцией метро, дракон просто разорвал, не прибегая к более грозному естественному оружию. Услышав яростный клекот и рык, которым птеру ответил дракон, я успел даже понаблюдать за скоротечной схваткой, насколько это было возможно с земли без бинокля, доставать который из подсумка на разгрузке, у меня не было времени. Пернатый хищник ничего не смог противопоставить дракону, не смотря на превосходство в размерах. От клюва и когтей дракон легко увернулся, на пролете рубанув птера в бок костяным диском на конце хвоста, а затем, изогнувшись всем телом, заложил немыслимый вираж вцепившись в противника пастью, лапами и когтистыми пальцами на крыльях. Из уже мертвого птера дракон успел вырвать и проглотить несколько больших кусков мяса (в этом ему явно помогла не сомкнутая нижняя челюсть) прежде, чем отпустить добычу и вновь набрать высоту.

Входя в вестибюль севастопольской, я мысленно подумал: «до встречи», -- и почувствовал ответную мысль дракона, «до всстрречшши и бутьхх оссторрошшен». Привычный спуск по ржавеющим ступеням навеки замершего эскалатора порождал противоречивые чувства. С одной стороны меня, как всегда, тяготила необходимость возвращаться под землю, в тесноту станции. С другой, два дюралевых цилиндра в разгрузке грели, словно маленькое солнце. От предвкушения свободы, какой человек не обладал ни до, ни после войны порождало желание петь и пуститься в пляс, но я понимал, что не могу выдать себя даже улыбкой. Когда по моему сигналу открыли внешний затвор гермоворот, я усилием воли успокоился, сосредоточившись на процедуре дезактивации, как только гермозатвор опустился за моей спиной. Стянув противогаз и снимая трубку настенного телефона я был уже полностью спокоен и дежурный, открывший мне внутренний гермозатвор не имел шансов догадаться, что со мной наверху произошло нечто необычное, даже если бы имел привычку подозревать всех во всем, которой у него не было.

Искусственный свет (пускай более яркий на Севастопольской, чем на большинстве обжитых станций) и стесненное пространство платформы, придавленное потолком, как гроб крышкой, воспринимались спокойно, пожалуй, впервые за двадцать лет, прожитых после войны. Тем не менее, выражение лица у меня все равно было хмурым и подавленным. Мне даже не пришлось прилагать усилий, чтобы добиться этого – организм сам реагировал обычным образом на привычную обстановку. Добравшись до своей комнатушки, я открыл ключом дверной замок, затем заперся изнутри и только потом позволил себе улыбнуться. В этом крохотном, но своем, пространстве я всегда чувствовал себя свободнее, чем на куда более просторной платформе станции, принадлежащей всем ее жителям, или, тем более, на другой станции.

Привычно вытряхнув содержимое рюкзака в дощатый короб в углу у верстака, я стащил с себя разгрузку, затем пояс, берцы и наконец химзащиту, и сразу занялся сортировкой снаряжения. Оружие, боеприпас, штык-нож, пластины кевлара (и карманы-подсумки под них), химзащита, противогаз, фляга, сухой паек, перевязочные пакеты и медикаменты – все это я собирался оставить разведчикам севастопольской, аккуратно уложив на кровать и положив сверху записку их старшему. Дракону все это не нужно. Себе я собирался оставить разгрузку с подсумками (содержимое которых тоже отправилось на кровать за исключением моего дорогого, проверенного радиометра, точность которого была жизненно важна в радиоактивно тоннеле), пояс с пустыми подсумками и рюкзак, куда сразу начал паковать контейнеры с приборами. Упаковав свой рюкзак, я занялся запасным, вскоре убедившись, что моя надежда оправдалась: вся моя техника, хоть и с трудом, уместилась в два рюкзака, -- а это значило, что мы с Ташей сможем унести ее за один раз и на станцию возвращаться не придется. Покончив с недолгими сборами, я стал спокойно ждать прихода Таши, погрузившись в чтение одной из книг по системному анализу (сумку с лаптопом я собирался упаковать перед выходом).

Как всегда за этим занятием, время прошло незаметно, и в реальный мир меня вернул легкий осторожный стук в дверь. Так могла стучать только Таша, но я все равно спросил кто там, чтобы услышать ее голос прежде, чем открыть дверь. Моя кареглазая красавица если и удивилась обстановке в моей крошечной комнате, то совсем не показала этого. Снова тщательно заперев дверь, я предложил ей сесть на свободный от приборов верстак, а сам сел на стул напротив, отодвинув его, насколько позволяла кровать, заваленная снаряжением. Пристально глядя в глаза Таше (девушку звали Наталья, но полным именем, или Наташей звали ее только родители, чего она очень не любила), я коротко рассказал ей о встрече с драконом, о том, что узнал от него, и о том, как, защищая меня по дороге обратно к станции, он без труда убил двух взрослых птеров, вторым успев еще и закусить. Затем я отвинтил крышку одного из дюралевых цилиндров.

Внутри лежал пластиковый одноразовый шприц без упаковки (но и шприц и игла в чехле явно были тщательно промыты), кусок резинового бинта и листок бумаги, испещренный мелким шрифтом матричного принтера – инструкция по применению, в которую все это было завернуто. А на дне контейнера лежала бутылочка из-под пенициллина, закрытая резиновой пробкой, прижатой металлической крышечкой, обжимающей горлышко. Только по центру металл был удален. Содержимое бутылочки явно успели использовать по назначению. Теперь она была заполнена идеально прозрачной жидкостью, куда более ценной, чем любой антибиотик (хотя на полумертвой планете они ценились очень высоко). В подтверждение этому бутылочка была тщательно обложена ватой внутри дюралевой трубки-контейнера.

Вместе с Ташей мы внимательно перечитали инструкцию, решая, сможем ли мы сделать все необходимое и обсуждая последовательность действий. По-хорошему, ни я, ни Таша не умели делать внутривенные уколы, но мне, когда я еще ходил на поверхность с другими сталкерами Севастопольской, приходилось несколько раз проделывать нечто подобное по принципу, что хуже не будет. В конце концов, пришли к выводу, что этих скудных навыков нам тоже должно хватить. Другого выхода все равно не было. Вес запасного рюкзака, как я и ожидал, Ташу совершенно не смутил. Она девушка очень крепкая, к тому же цель, стоящая перед нами придала сил нам обоим. В моих словах она нисколько не усомнилась. Мы давно научились чувствовать друг друга настолько, что не смогли бы обмануть друг-друга. Еще одним аргументом, стала инструкция, лежавшая в контейнере. На первый взгляд, очень простая, она была написана так, что сразу становилось очевидно – это не вымысел, а правда, сколь бы странной она ни была. К тому же, с момента знакомства мы оба жили мечтой о чем то подобном и не смогли бы отказаться от подобного шанса, даже если бы контейнер попал ко мне от одного из немногочисленных пока подземных сталкеров и у меня не было бы столь сильного аргумента как разговор с драконом и его ментальное послание. Даже то, что короткое путешествие к боеголовке, лежащей в тоннеле – дорога в один конец, не смогло бы нас остановить. Мы не были готовы покончить с собой, но рискнуть ради шанса на лучшую жизнь, напротив, могли очень легко. Мы с удовольствием обсудили все, что следует делать, во всех деталях и вариантах.

Тем временем на станции наступила ночь – звякнул будильник на механических наручных часах, лежавших на кровати вместе с остальным снаряжением и я поспешил утихомирить его. Надев разгрузку и пояс поверх старого «цифрового» камуфляжа (модификации «светлый вудленд»), служившего мне все двадцать лет жизни в метро, запасные берцы (потрепанные, но еще крепкие) и неплохой налобный фонарь из последней партии починенных приборов, я выдал Таше такой же фонарь, потом помог ей надеть рюкзак, закинул за спину свой и осторожно открыл дверь в коридор. Там было тихо и пусто. Мы осторожно вышли из комнаты и я притворил за собой дверь, чтобы было видно, что она не закрыта, но в то же время не бросалось в глаза.

По причине «ночного» времени в коридоре и на платформе работали только красноватые лампы аварийного освещения (на большинстве обитаемых станций используемые как основные из-за нехватки электроэнергии), поэтому жители Севастопольской, привыкшие к более яркому свету благодаря постоянной работе гидрогенераторов, не сразу замечали нас с Ташей и нам удалось проскользнуть к краю платформы, а затем спуститься на пути по металлической лесенке, приваренной к краю платформы у входа в нужный нам туннель. Этот тоннель сам по себе не охранялся: слишком много внимания и сил требовали другие направления обороны – за ним следили только с общего поста на краю платформы посередине ее длины, но и там смотрели в другую сторону, откуда могли появиться упыри, или бандиты. В тоннеле, который выбрали мы с Ташей, была только смерть – страшная, но неподвижная, не способная добраться до станции.

Мы вошли в тоннель, держась за руки и стараясь дышать медленно и размеренно, чтобы не запыхаться раньше времени под тяжестью тяжелых рюкзаков. Может быть потому, что оба были прожженными материалистами, а может потому, что не странствовали по метро (Таша вовсе ни разу не покидала родную станцию), где, как говорят опытные путешественники, ни один тоннель не похож на все остальные, но мы оба не боялись ни тоннеля, ни темноты в нем. Только отойдя на сотню метров от станции, я включил налобный фонарь (уже не опасаясь, что его свет заметят с поста на платформе) и то лишь для того, чтобы вытащить радиометр из подсумка на разгрузке (в котором хранил его уже много лет, чтобы всегда успеть вытащить в нужный момент) и включить его, проверяя фон. Таша тоже включила фонарь и в тоннеле стало чуть светлее, но я не смотрел по сторонам, постоянно следя за показаниями радиометра.

Как только они стали подбираться к красной зоне, я сжал ладонь Таши в своей и мы одновременно остановились. Из рассказов разведчиков с Севастопольской, ходивших в эту сторону от станции, я знал, что где-то здесь в стене тоннеля есть вход в подсобное помещение, а рядом с ним вентиляционная шахта. Я убрал радиометр в подсумок и зашарил лучом фонаря по стенам тоннеля, выискивая на сером бетоне тюбингов металлическую дверь в подсобку. Таша тут же спросила, что именно я ищу и, стоило мне объяснить, почти сразу ткнула в дверь пальцем. Меня это не удивило, я знал эту особенность своей подруги и всегда восхищался ею. В дверь был встроен старый, еще довоенный, механический кодовый замок, но его код был мне известен от тех же разведчиков с Севастопольской. Подсобку использовали редко и ничего серьезного в ней не хранил, так что код замка не был тайной для тех, кого разведчики считали своим, но для случайного мародера, забредшего в этот тоннель, старая железная дверь была серьезной преградой.

Осветив подсобку фонарем, я убедился, что в ней не было даже мусора. Мы поставили в угол рюкзаки, затем я добавил к ним разгрузку и пояс с подсумками, опасаясь, что они могут пострадать во время трансформации тела. Одежду было не жалко, да и валяться в горячечном бреду на грязном полу тоннеля в чем мать родила, все же не очень хотелось. Конечно, это скорее условность, навязанная воспитанием и привычками, но серьезной причины бороться с ней просто не было. А вот обувь мы с Ташей сняли, чтобы облегчить трансформацию ступней. Закрыв на всякий случай дверь в подсобку, я вытащил из кармана дюралевые контейнеры, перекочевавшие туда из подсумка разгрузки.

Таша легла на пол у стены тоннеля и я вскрыл один из контейнеров, мысленно приказав себе выполнять все манипуляции не думая, как делал когда-то спасая товарищей-сталкеров, тогда результат будет тем же. Я твердо верил в это, и знал, что именно так и будет. Перетянуть руку жгутом выше локтя, Таша сжимает кулак, заставив набухнуть вены, плотно одеть иглу на шприц, снять колпачок, вынуть из контейнера баночку с прозрачной жидкостью, воткнуть иглу в резиновую пробку и набрать жидкость в шприц, выдернуть иглу и выгнать воздух из шприца, заставив прозрачную каплю появиться на кончике иглы, воткнуть шприц в набухшую вену на сгибе локтя и плавно нажать на поршень. Поршень пошел легко, припухлость вокруг места укола не возникла, значит сыворотка ушла в вену, но все это я отметил лишь краем сознания.

Я уже сел на пол рядом с Ташей и вскрывал второй дюралевый контейнер. Сделать укол себе было значительно сложнее, но со жгутом мне по могла Таша, а все остальное я проделал точно так же, не позволяя себе задуматься над своими действиями. Пока я собирал обратно содержимое двух контейнеров (которые следовало забрать с собой) меня уже бросило в жар: сказалась активная культура вируса, ее объем и близость источника жесткого излучения. Завинтив крышки контейнеров, я лег на холодный пол тоннеля рядом с Ташей, которая уже металась в бреду, хотя получила укол раньше едва ли на несколько минут. Сжав в своей руке ладонь девушки, я почувствовал, как начинает кружиться голова. Зрение потеряло четкость. Ощущение жара во всем теле усиливалось с каждой секундой. Вместе с ним теряли четкость мысли. Сознание словно плавилось, как воздух над раскаленным песком, хотелось пить, с каждым мгновением сильнее. Но я не успел даже мысленно помянуть матом создателей трансгенного вируса.

В тот момент, когда жар и жажда стали невыносимыми, и, вслед за этим, появилась первая боль от изменения тела, мое сознание мгновенно провалилось в некий странный, удивительно упорядоченный, реалистичный и красочный бред. Я уже был пепельным драконом, ощущал изменившееся тело – его силу, ловкость и гибкость. Казалось, при желании я могу ощутить каждый мускул и нерв своего тела, каждую чешуйку и каждый сантиметр кожи под ней, как и каждый орган внутри надежной защиты ребер (действительно очень подвижных, что давало моему телу почти змеиную гибкость). Все эти ощущения нахлынули одновременно с информацией от органов чувств. При этом восприятие словно разделилось. Пока одна его часть, в которой я легко узнавал свой прежний человеческий разум, измененный трансформацией мозга, тонула в лавине новых ощущений, беспомощно барахтаясь в ней, вторая – изначально принадлежащая мозгу пепельного дракона, сложенная из множества взаимосвязанных инстинктов и естественных реакций, основанных на строении и возможностях тела, -- легко воспринимала и анализировала ее с потрясающей быстротой и точностью. Однако эта вторая часть сознания не была полноценной. Она не могла собственно мыслить, а лишь передавала информацию первой, которая не могла сразу свыкнуться с ее существованием и ролью.

Какое-то время мой разум противился новой форме существования, но все же постепенно свыкался с ней, и чем больше он раскрывался потоку информации от второй половины разума, тем слабее ощущалась двойственность, сознание прояснялось. Постепенно разум, в основном без участия воли, учился уже самостоятельно требовать у своей второй части необходимую информацию по мере необходимости и постоянно воспринимать ее фоновый поток, первично проанализированных частью сознания, основанной на инстинктах. В бреду время почти не ощущалось и я никогда не смог бы сказать, сколько прошло субъективного времени пока мне наконец удалось добиться этого в полной мере. Я знал лишь то, что для меня времени прошло много и был совершенно уверен, что для каждого этот срок свой.

Когда мое сознание, разделенное трансформацией, окончательно обрело целостность, мой бред обрел динамичность, превратившись в нечто вроде боевика, до предела насыщенного событиями. Я по очереди оказывался в разных местах, где мне приходилось сталкиваться с некими опасностями созданного войной мира, и снова сражался с ними – на сей раз в облике пепельного дракона. Мой собственный бредящий, изменяемый вирусом мозг и подсознание каким-то образом сплавляли мои собственные воспоминания с полной информацией о теле дракона из ДНК трансгенного вируса, создавая полные, предельно реалистичные картины. Если способов защиты и нападения (или некой интуитивной реакции) было несколько, событие повторялось до тех пор, пока все они усваивались такой своеобразной практикой. При этом основную роль играли инстинктивные реакции и поведение, но это не мешало мне обдумывать происходящее, анализируя его с поразительной быстротой и легкостью.

В этом странном бреду я очень много летал над частично разрушенной Москвой среди пепельно-серых туч, насыщенных радиацией, которую я чувствовал и даже видел, как и очень много из того, что совершенно недоступно человеку. Ощущение полета, вначале восхищавшее настолько, что я полностью растворялся в эмоциях, заполняющих сознание, быстро стало привычным. Тогда небо перестало быть пустынным. В нем появились птеры, с которыми мне приходилось раз за разом сражаться, используя весь свой арсенал естественного оружия. Затем, по прежнему находясь в бреду, я ощутил, что мне не хватает энергии. Радиация всех видов переполняла окружающие меня серые тучи, но этого было мало. Я знал это совершенно точно, как и то, что рядом есть источник энергии, но подлететь к нему невозможно – нужно ползти вперед.

И я пополз, частично оставаясь в бреду, частично вернувшись в реальность и ощущая боль своего частично измененного и все еще меняющегося тела. При этом бредовые видения позволяли отстраниться от боли, замещая ее ощущениями драконьего тела, и позволяли лучше управлять движениями в реальности. Я полз вперед по тоннелю, частично изменившимся уже восприятием, ощущая, как растет радиационный фон, дающий энергию вирусам, позволяя тем самым не расходовать клетки как топливо. Я чувствовал, что Таша ползет рядом, но тогда я не мог понять кто, или что ползет рядом со мной в ту же сторону, и не задумывался об этом. Иногда я останавливался и ждал, снова полностью проваливаясь в бред где наслаждался полетом среди серо-свинцовых туч, мчался на воздушных потоках над нагретым асфальтом проспектов, стремительно скользил по тоннелем метро, легко воспринимая их тьму во всех ее проявлениях множеством чувств, недоступных человеку. Так же легко я скользил по лестницам и лифтовым шахтам покинутых многоэтажек, в подробностях изучая квартиры, виденные лишь мельком. Иногда над городом была ночь, но она всегда была светлее, чем мрак тоннелей метро, подсвеченная множеством видимых мне энергий, и тем более не была преградой для моего восприятия, как и расстояние до объектов в пределах видимости.

Затем бред оборвался так же резко, как до этого поглотил мой разум, но для меня мало что изменилось. Мгновение назад я летел среди серо-свинцовых туч и вдруг оказался в туннеле метро (слегка освещенным ненужным моим глазам светом двух слабых диодных фонарей), осознав, что это реальность. В первые несколько мгновений меня накрыла лавина непривычных способов восприятия и ощущений собственного тела, но разум тут же привычно потянулся за их расшифровкой к своей животной части, управляемой реакциями и инстинктами, отражающими строение моего теперь уже реального тела. Двойственность восприятия исчезла, так и не успев появиться, и я огляделся, ища взглядом Ташу.

Она лежала рядом со мной посреди тоннеля на рельсах совсем рядом с фрагментом боеголовки, воспринимавшимся моим новым телом как отличный источник энергии. Тело самки пепельного дракона (сразу показавшееся мне удивительно красивым и привлекательным – на том же уровне сознания, которым я мгновенно определил, что это тело именно самки), кое-где прикрытое остатками рваного «цифрового» камуфляжа, было уже сформировано и совершенно здорово (множество способов восприятия и способность мозга мгновенно анализировать их позволяли определить это, как и пол), но Таша еще не очнулась. Впрочем, я знал, что ей ничего не грозит и был спокоен не только за ее тело, но и за разум, зная что и зачем он переживает сейчас.

Дожидаясь пробуждения подруги, я быстро содрал с тела остатки своей одежды и удобно улегся на брюхо, аккуратно сложив за спиной крылья. Здесь, возле мощного источника излучения я мог лежать так сколь угодно долго, не испытывая потребность в пище и сне, и я наслаждался этим, одновременно ощупывая свое окружение всеми доступными мне чувствами. Последнее происходило инстинктивно – в фоновом режиме, так что подобраться ко мне было почти невозможно. Мозг пепельного дракона устроен так что всегда охраняет тело, даже если часть разума, принадлежавшая когда-то человеку, занята чем-то другим. Только теперь я в полной мере осознал, насколько моя новая ипостась приспособлена к тому миру, который создали люди, словно стремясь в полной мере ощутить свою беспомощность и никчемность. Это чувство было лучшим из всех, которые я испытал в своей жизни.

Я уже собирался связаться с драконом, говорившим со мной на поверхности, и еще раз поблагодарить за поистине бесценный подарок, но в этот момент, наконец, зашевелилась Таша и я сразу отложил разговор с представителем «Гнезда», -- для спешки не было никаких причин, у нас обоих впереди в вечность. Прежде всего, я ощутил на ментальном уровне замешательство и смятение в мыслях подруги, постепенно сходящее на нет, по мере того, как горячечный бред и реальность в ее восприятии сливались в единое целое. Совершенно не задумываясь, как это можно сделать, я послал ей ментальный импульс, говорящий о том, что я здесь, что очень рад видеть ее и всегда готов поддержать, и как она восхитительна в новом облике. Одновременно я сел по кошачьи, обернув задние лапы хвостом, -- чтобы освободить передние.

Это позволило мне приласкать очнувшуюся подругу, помочь ей занять удобное положение (не потому, что ей нужна была помощь, а потому, что это было приятно нам обоим), а затем помочь освободиться от остатков одежды. При этом мы мысленно общались, за мгновения легко передавая всю гамму своих чувств и ощущений: от трансформации и от самих себя, и от окружающего мира, каким о теперь стал для нас. Теперь, чтобы по настоящему выговориться друг другу, что раньше было просто невозможно, нужны были те же мгновения. Затем мы оба встали на четыре лапы и пошли по тоннелю обратно, с сожалением удаляясь от обломка боеголовки. То, что вчера несло смерть, теперь поддерживало жизнь в наших телах. По дороге я встал на задние лапы и какое-то время шел в таком положении, с удовольствием убедившись, что хвост и крылья помогают держать равновесие даже лучше, чем это доступно человеку (хотя для пепельного дракона ходьба на задних лапах не самое естественное занятие). Я даже подхватил на передние лапы Ташу и какое-то время бережно нес (радуясь ее веселью и звонкому ментальному смеху), убедившись, что даже с таким грузом я, при желании, вполне могу бежать на задних лапах.

У двери в подсобку, я привычно поднял правую переднюю лапу, перенеся вес на левую – словно готовясь нанести удар, но вместо этого набрав код на старом, но все еще исправном замке, с удовольствием отмечая, насколько пальцы пепельного дракона (причем, на всех лапах и на крыльях) превосходят пальцы рук человека в ловкости, подвижности и чуткости. Наши вещи никто не тронул. Ремень с подсумками мне без труда удалось застегнуть на талии (которая для тела пепельного дракона была понятием чисто условным), снова сев для этого на хвост. А вот с разгрузкой пришлось повозиться, аккуратно проделывая когтем прорези на спине, достаточные, чтобы продеть крылья, но и с этим я тоже справился, сразу убрав в один из подсумков дюралевые контейнеры, так и лежавшие в тоннеле рядом с дверью. Потом я закинул за спину свой рюкзак, показавшийся невесомо легким, при этом он удобно лег на спину между крыльев, а тело дракона само нашло оптимальный баланс с учетом нового груза. Затем я помог Таше уложить на спину свой запасной рюкзак и вслед за ней покинул подсобку, закрыв дверь и убедившись, что замок сработал как положено.

Вентиляционную шахту, ведущую на поверхность, мы в новом облике видели и ощущали очень хорошо. Гибкие змеевидные тела позволяли легко преодолеть ее даже с рюкзаками за спиной. А железные скобы, вмурованные в бетон, хоть и старые, тем не менее держали наш собственный вес и вес груза. На поверхность мы выбрались под стандартным «грибом» из металлических прутьев, прикрывающим вентиляцию метрополитена. Местность вокруг «гриба» я знал откровенно плохо – в эту сторону от станции я никогда не ходил: заражение здесь зашкаливало и простой химзы с противогазом было уже недостаточно, чтобы уберечь от этой напасти хрупкий человеческий организм. Телом дракона это ощущалось как множество источников энергии разной мощности и полезности для организма, при этом ни одного вредного среди них не было.

Легко сорвав лапой заржавевший замок, я толкнул решетчатую дверь «гриба» на жалобно заскрипевших петлях и вышел наружу под мелкий, нудный моросящий дождь, пытающийся сделать непроглядным утренний сумрак под низкими серыми тучами. Для глаз дракона он помехой не был (не уменьшая даже пределы видимости), более того, в нем тоже было много энергии, которая поглощалась телом по мере необходимости. На мгновение припав к земле, я привычно оттолкнулся от земли задними лапами и мощным взмахом крыльев легко поднял тело вместе с грузом в воздух. Таша последовала за мной, как и я радуясь первому реальному полету.

Заложив пологий вираж, я полетел по широкому кругу, вглядываясь в разрушенный человеческий город, простирающийся внизу. Только так и никак иначе. В полной мере сохранив разум, после трансформации тела я уже не считал себя человеком. Люди проиграли войну, разрушив подвластный им мир и не получив ничего в замен, но пепельные драконы не начинали войну. Их тогда вообще не существовало. Они ничего не разрушали и не были повинны в том, что произошло с этим миром. Я мог скорбеть о нем лишь в силу своих человеческих воспоминаний, но теперь они волновали меня куда меньше, чем прежде, а у Таши их не было вовсе. Куда больше меня волновала возможность дать новое будущее тем людям, которые этого достойны. Благо созданный войной мир вычертил каждую личность словно рисунок тушью на белоснежной бумаге. Отделить подонков от обычных людей, возможно посредственных, но вполне нормальных, сейчас легче, чем когда бы то ни было, и все эти нормальные люди заслуживают новой жизни, заслуживают полета под серыми пепельными тучами, переполненными энергией, просто потому, что это стало возможно. Дракон из бункера думал так же – он передал эту мысль мне, значит все будет в порядке. Нужно лишь постараться вывести всех нормальных людей из метро и других убежищ выживших прежде, чем их убьет нехватка необходимых человеку припасов, давление лишенных разума тварей, и грызня за власть захвативших ее подонков, которые по-прежнему хуже всего остального даже в созданном войной мире. Дракон из бункера прав – нужны подземные сталкеры, нужны как воздух в космической пустоте. И я помогу их найти. Жаль только, что из обычных сталкеров оставаться ими в метро могут считанные единицы, а те, кто на это способен, слишком верно служат власть имущим, или созданным ими идеям.

С воздуха я вскоре обнаружил знакомые ориентиры и, вновь заложив вираж, полетел к тому самому бункеру ГО, который мог пока послужить новым домом для меня и Таши, или, скорее, местом, где можно разместить имеющуюся аппаратуру, ведь пепельному дракону убежище в принципе не нужно и он (или она) при желании может считать своим домом любое место этого мира. Конечно, дом, или гнездо, нужны, чтобы завести потомство, но об этом мы с Ташей по-прежнему не хотели думать даже теоретически. Нам было более чем достаточно того, что получили мы сами, и того, что мы можем разделить друг с другом радость от новой жизни.

Приземлившись у неприметной, но массивной, двери бункера, выкрашенной зеленой краской, я, привычно сев на хвост, выудил из поясного подсумка ключ и с его помощью открыл массивный замок, скрытый по ту сторону двери. В новом облике открыть массивную стальную дверь было не в пример легче, чем в прежнем и вскоре я уже закрывал ее за Ташей, вошедшей вслед за мной внутрь. Отсутствие света в бункере тоже перестало быть проблемой, как и скверное состояние фильтрационных систем, без электроэнергии работающих лишь в слабом пассивном режиме. Я только проверил радиометром фон (не зная пока, как соотнести свое восприятие радиации с привычными цифрами), убедившись, что оборудованию в рюкзаках ничего не грозит вне защитных контейнеров. Вода в убежище к счастью была, что позволило нам с Ташей смыть с себя и с рюкзаков радиоактивную пыль в тесной шлюзовой камере и теперь оставалось лишь привести внутренние помещения в приемлемое состояние после многолетнего запустения.

Этим мы и занялись, временно сбросив рюкзаки в коридоре сразу за шлюзовой камерой. Естественно, из нас двоих этим больше увлеклась Таша. Я лишь выполнял ее инструкции, молчаливо признав, что в вопросах домашнего уюта разбираюсь более чем скверно. Прежде это спасало меня от тоски по своей квартире на поверхности, отравляющей жизнь многим обитателям метро, но жизнь изменилась к лучшему и не будь рядом со мной Таши, я бы чувствовал себя неуютно, а так мне оставалось только таскать наверх мешки с мусором (разбрасывая их с воздуха так, чтобы они не выдали нас скоплением в одном месте) и искренне восхищаться тем, как заброшенный бункер ГО приобретает настоящий живой уют. Среди запасов, обнаруженных во время уборки, кроме испорченных медикаментов и еды, совершенно для нас бесполезных, нашлись освинцованные листы металла, предназначенные для восстановления целостности убежища. С их помощью мы отгородили помещение для будущей мастерской, куда перетащили всю, не слишком впечатляющую, систему очистки воздуха. Еще одна смежная комната стала внутренней переходной камерой с примитивными, но действенными средствами дезактивации, не хуже тех, что имелись в основном шлюзе. Вентиляцию в остальной части убежища мы общими усилиями подключили напрямую к воздухозаборникам. Это избавило нас от необходимости выбираться из бункера, чтобы подпитать клетки организма энергией, рискуя при этом обнаружить себя и выдать, что бункер обитаем. В отсутствие потребности в сне и пище, с большой уборкой мы вдвоем покончили достаточно быстро.

После этого я мысленно связался с тем драконом, с которым уже встречался. Оказалось, что образа, сохраненного моими органами чувств и памятью (тогда еще человеческими) для этого вполне достаточно, и я смог пригласить его к нам, передав вид на убежище с воздуха. Он был приятно удивлен, а оказавшись в бункере, вскоре поинтересовался, нельзя ли устроить в нем опорную базу «Гнезда». Драконов в Москве было мало и места в бункере хватало с избытком. К тому же, помещение мастерской позволяло готовить сыворотку из драконьей крови и контейнеры для нее по мере необходимости. Но важнее всего был все же живой и достаточно мощный компьютер (не важно, что он портативный). Это позволяло собирать, обрабатывать и накапливать информацию о московском метро, необходимую подземным сталкерам, и необходимую для того, чтобы увеличить их число. Тем более при наличии в придачу к компьютеру профессионального программиста, хорошо знающего математику, принципы стат обработки и не чуждого системному анализу. Ничем подобным я прежде не занимался, но ничто не мешало заняться этим теперь, имея много свободного времени, которое раньше я тратил на поиск и ремонт электроники.

Работа по специальности привлекала меня куда больше, да и нужна она была больше, чем те патроны, которые можно было выручить, продавая воскрешенную электронику. Для подземных сталкеров валюту метро по мере необходимости могли добыть сталкеры-драконы (из тех, что раньше жили в метро). Их тоже было пока немного, зато для них не существовало запретных мест и если учесть даже только лишь те «запретки» в Москве и вокруг нее, о которых знали многие в метро, но добраться туда не могли, то суммарный запас валюты послевоенного мира получался уже впечатляющим, позволяя подземным сталкерам при необходимости «сорить деньгами» не хуже Джеймса Бонда, или немецких агентов в Европе перед первой мировой войной.

С другой стороны программистов, ни среди присланных бункером драконов, ни среди тех, кто был обращен в Москве, не было. Компьютеры слишком хрупкая штука, чтобы рассчитывать на них в современном мире, вот и остались программисты в бункере вместе со своей техникой. И тут вдруг представитель бункера, вместе с остальными ломающий голову над тем, как сдвинуть с мертвой точки порученную ему задачу попадает в гости к нам с Ташей и видит все столь необходимое: надежное неприметное убежище, работающий мощный компьютер и толкового дракона-программиста. Естественно, он уцепился за эту возможность всеми лапами, зубами и крыльями, с первых часов словно вернув меня к моей довоенной жизни, только в более совершенном теле с острым и ясным разумом, управляемой абсолютной памятью и задачами, стоящими любых усилий.

Вскоре все драконы, связанные с проблемой вербовки подземных сталкеров собрались в нашем бункере и мне вместе со всеми пришлось переключиться на круглосуточный режим работы. Неожиданно для себя я сам и мой уцелевший лаптоп стали ступицей колеса, медленно, со скрипом, но с каждым днем все быстрее, набирающего обороты. Число спиц в колесе росло, а вместе с ними – объем информации, стекающейся в наше «драконье гнездо». Вниз – в метро множеством ручейков текли патроны и сыворотка из драконьей крови, а наверх текла информация, прежде никому недоступная, и поднимались в новом облике обычные, нормальные люди, решившиеся рискнуть всем в обмен на новую, лучшую жизнь. Впрочем, очень часто вскоре выяснялось, что обычными они были только в метро, под гнетом всемирной катастрофы, прогремевшей двадцать лет назад. Подчас в их прошлом находилось нечто такое, что играло решающую роль в нынешних событиях в метро. Абсолютная память драконов позволяла им вспомнить тех, кто мог поверить подземным сталкерам подобно им самим, или тех, кто поверит кому угодно, получив от них некий условный знак.

Благодаря тем и другим количество драконов росло и тут неоценимой оказалась помощь других людей, которые, получив новый облик и свободу жить в новом мире, развивали бурную деятельность в той, или иной области. Их стараниями (при поддержке драконов-сталкеров) были обнаружены другие сохранившиеся бункеры и убежища ГО вроде того, в котором разместились мы с Ташей. Затем (уже собственными силами) они приводили обнаруженные бункеры в обжитое состояние, что позволяло разместить растущее количество пепельных драконов так, чтобы их не обнаружили раньше времени. Другие брали на себя заботу о детях, ставших драконами, которым, не смотря на способность выжить в новом мире самостоятельно, нужно было учиться человеческому мышлению и человеческим чувствам. Причем учиться у таких людей (бывших учителей, воспитателей, преподавателей ВУЗов…), сумевших сохранить моральный облик и лучшие человеческие качества в аду послевоенного метро, обладающих здравым смыслом и интуицией, подарившими им новый облик и новую жизнь.

Обо всем этом я знал лишь по сухим столбцам цифр в базах данных и оперативной информации, обрабатываемой все усложняющимся набором аналитических программ и алгоритмов, которые приходилось создавать, напрягая все возможности старых, довоенных библиотек и вручную реализуя то, чего в них не было. Зато я первым узнавал обо всем этом, включая и тот момент, когда гротескный для стороннего взгляда мир, созданный в московском метро Невидимыми Наблюдателями, в конце концов пошатнулся. В точно рассчитанный момент, когда число готовых принять новый облик и новую жизнь достигло нужной отметки, штурмовая группа драконов, бывших в прежней жизни военными, но не ставших от этого маньяками и скотами, без затей ворвалась в особняк с лифтовой шахтой сталинского ЗКП и, разрушив термитными плевками бетонный защитный купол кабину лифта под ним, по шахте ворвались в бункер, который тоже сожгли, уничтожив часть Наблюдателей и захватив тех кого нужно было предъявить обитателям метро вместе с самими драконами, чтобы большинство поверило тому, о чем на тот момент знали все (как минимум в виде слухов).

Затем была сортировка и безжалостное уничтожение подонков и сволочей, в чем решающим фактором стали ментальные возможности драконов. Впрочем, в этом я уже не участвовал, переключившись вместе с другими подсобными работниками лаборатории, развернутой в нашем бункере (для чего пришлось в срочном порядке восстанавливать полноценную систему очистки воздуха и воды) на изготовление сыворотки из драконьей крови, потребность в которой в метро впервые превысила потребность в патронах. Замолчали генераторы помех в Балашихе и других подмосковных городах, и нам впервые пригодилась аппаратура в радиорубке бункера (в силу относительной примитивности и советской надежности сохранившая ремонтопригодность). Люди, точнее уже драконы, начали массово выходить из метро и многие первым делом устремлялись к своим прежним квартирам. Все чаще огонь, термит и прочее естественное оружие пепельных драконов обрушивалось на тех тварей, которые привыкли считать эти квартиры своей территорией.

Вскоре спонтанно началась коллективная зачистка города, постепенно ставшая планомерной. В этом приняли участие все, и мы с Ташей, прикрывая друг друга, тоже носились над городом в составе отряда под командованием бывшего летчика истребителя, уничтожая порождения последней войны. Кого не удавалось сжечь с воздуха, добивали на земле отряды бывших бойцов спецназа под командованием опытных сталкеров, и я, на правах последнего, присоединился к наземной операции, выжигая логова и гнезда тварей и чащи измененных растений в местах, которые прежде обходил десятой дорогой, -- мстя за свой страх и беспомощность перед ними, и за погибших друзей из разведчиков Севастопольской.

После этого город ожил, правда, не совсем так, как представляли себе это люди, живя в метро. Ремонтировать разрушенные дома не было не только возможности, но и насущной необходимости – драконам это было не нужно. В промзонах первыми начали оживать небольшие литейные цеха с современным оборудованием для электродуговой плавки, способные быстро и эффективно плавить металлолом. Это вынудило с матом пополам запускать ТЕЦ, ближайшие к промышленным районам. Специалистов постоянно не хватало. Спасали только абсолютная память драконов и способность ментально передавать слепки знаний навыков и опыта, что позволяло даже единственному выжившему специалисту в любой области быстро подготовить себе помощников из взрослых драконов, которых было все же куда больше, чем инженеров, технарей и ученых.

За отсутствием транспорта, очисткой улиц от металлолома тоже занялись жители. Благо, в богатой энергией среде несколько взрослых драконов могли поднять в воздух впечатляющий груз в сравнении с собственным весом. Этот металлолом стал первой пищей электрических плавилен, а металл, полученный таким образом, позволил частично вернуть к жизни связанные с ним производства, постепенно разматывая технологические цепочки вплоть до выпуска нового транспорта: прежде всего тягачей и мощных грузовиков – легковые автомобили драконам были не нужны вовсе, а малый грузовой транспорт требовал расцвета торговли, до которого было еще далеко, даже если предположить, что он все же наступит вновь, хотя пепельные драконы куда более самодостаточны, чем люди и вряд ли когда ни будь образуют социум потребителей.

Впрочем, мне все это было не интересно. Еще какое-то время мы с Ташей летали в сложившейся команде зачистки, уничтожая тварей и опасную растительность там, где удавалось найти достаточное количество выживших, чтобы со временем восстановить населенный пункт. Естественно сыворотку им доставляли тоже мы (или готовили ее на месте из собственной крови), но сортировка людей при этом ложилась на командный состав нашей группы, иначе я бросил бы это занятие куда раньше. Потом мы с Ташей все таки решили слетать в «Драконье Гнездо» -- тот самый бункер в бывших целинных землях, где создали пепельных драконов. Владение «пентаграммой наук» на уровне опытных, состоявшихся ученых по-прежнему привлекало нас больше всего, а в «Гнезде» нам готовы были помочь в этом. Тем более, что для их эмиссаров в Москве мы сделали достаточно много и это оценили по достоинству.

Перелет занял удивительно мало времени. Держась под самым покровом серых туч, насыщенных радиацией, мы с Ташей могли держать очень высокую скорость полета, не нуждаясь в пище и отдыхе. Встреченных по дороге птеров, которых стало заметно меньше, мы привычно сбивали на пределе дальности термитными сгустками, выплюнутыми через ноздри. Во время полета мы постоянно общались с драконами в бункере. Этот ментальный контакт служил нам своеобразным маяком, позволяя без труда держать нужное направление, не отвлекаясь на наземные ориентиры и смещение линий магнитного поля. К тому же, за время полета мы успели подробно обсудить кто из ученых «Гнезда» и в каком порядке будет учить нас с Ташей, если прямую ментальную передачу опыта знаний и навыков можно назвать учебой.

По прибытии на место, даже спустившись к самой земле и, ощупывая окружение всеми доступными чувствами, мы смогли обнаружить лишь малозаметные признаки подземного укрепленного объекта. Бункер был замаскирован на совесть и нам пришлось просто кружить в воздухе, пока для нас открыли гермодверь, которую мы ощутили сразу и тут же приземлились рядом с ней. Камера дезактивации за дверью оказалась достаточно просторной для десятка человек (или драконов), а средства очистки превосходили все виденное мной ранее. К тому же все оборудование выглядело совершенно новым, хотя служило уже больше двадцати лет. За шлюзом начинался коридор, где нас встретил молодой (судя по ментальной речи) дракон, приставленный к нам провожатым. Бетонные стены и потолок коридора были выкрашены белой краской. Пол устилал серый износостойкий линолеум, предназначенных для общественных мест и офисов. На потолке ярко горели лампы дневного света, заливая коридор своим мягким белым сиянием.

Остальные помещения бункера были очень похожи на этот коридор: функциональность и простота, создающие, тем не менее, своеобразное ощущение уюта. Столов и стульев в рабочих кабинетах и помещениях вроде столовой давно не было, как и кроватей в жилых комнатах – драконам удобнее лежать на полу. В большинстве помещений бункера царила стерильная чистота, но рядом с дезактивационными камерами у входов имелись просторные комнаты, соединенные с поверхностью не только вентиляцией, но и коробчатыми волноводами, направляющими внутрь жесткое излучение. Именно эти помещения теперь выполняли в бункере роль столовых.

Само по себе обучение не заняло много времени, тем более, что наши наставники имели возможность заранее подготовить нужные ментальные пакеты. Но покидать бункер у нас с Ташей не было никакого желания. Он был живым, не тронутым разрухой и отчаяньем проигранной войны. К тому же здесь были тщательно собраны все знания погибшей цивилизации. Обитатели бункера не просто жили (хотя в облике дракона это было доступно любому), а продолжали работать в своих областях науки, или обслуживая сам бункер: его системы снабжения, системы связи, радиоэлектронной маскировки, слежения и непосредственной обороны. Если осталось место на земле, которое стоило сохранить, даже рискуя жизнью, оно было именно здесь. К тому же, в бункере имелся сверхмощный (по последним довоенным меркам) мейнфрейм, каждый блок которого представлял собой суперкомпьютер. Именно в его памяти (в невероятного объема RAID массивах с аппаратным управлением, состоящих из самых емких довоенных винчестеров) хранилась вся информация, спасенная создателями бункера, среди которой материалы о пепельных драконах были лишь каплей в океане. Кроме того, в бункере имелось множество самых совершенных по довоенным меркам персональных рабочих станций, объединенных в общую сеть мощными серверами, подключенными к главному мейнфрейму. Системы ретрансляции обеспечивали доступ к беспроводной сети во всех помещениях бункера, и получить со склада планшет, или мощный лаптоп для работы в любом удобном месте, можно было в любой момент, оставив ментальный отпечаток, считываемый специальной аппаратурой.

Получив своеобразный внутренний стержень из полноценного знания пяти фундаментальных наук, я ощутил незнакомый прежде покой и полную уверенность в своих силах. Поняв, что нахожусь в мире и гармонии с самим собой, я пришел к выводу, что хочу вновь вернуться к работе по специальности, тем более, что полученные знания и навыки позволяли выполнять ее в любой области. Тогда я начал тормошить коллег-программистов, знакомясь с ними в основном в компьютерной сети бункера, разыскивая тех, кто работал в незнакомых мне областях, или знал больше меня в тех, где мне приходилось работать. Постепенно их знания, опыт и навыки тоже осели в моей голове, благодаря ментальным контактам, дав мне полное право считать себя программистом универсалом.

После этого я передал все эти знания Таше. А дальше нам обоим не составило труда устроится на должности программистов, обеспечивающих взаимодействие мейнфрейма (или его блоков, временно выделенных под конкретные задачи) со специалистами различных научных групп. Благодаря полученным знаниям мы могли заниматься практически чем угодно, но именно эта работа нравилась нам больше всего: и в силу врожденных склонностей, и потому, что таким образом мы оказались в самом центре жизни бункера. Вскоре выяснилось, что мы с Ташей справляемся со своей работой гораздо лучше коллег, занимающихся этим много лет, и мне пришлось передавать им конгломерат полученных знаний. Некоторые ученые тоже заинтересовались им, но далеко не все, как я того ожидал. Впрочем, мне это было безразлично. Я получил все, к чему стремился, и меня мало волновало происходящее на изувеченной войной планете, пока это не затрагивало бункер и нас с ташей.

Я лишь изредка следил за новостями, пользуясь беспроводной компьютерной сетью бункера и своим верным лаптопом, который всегда носил при себе, обложив сумку изнутри защитными свинцовыми пластинами (благо для дракона ее вес не был особо заметен), как и пояс и разгрузку с подсумками. Поначалу обитатели бункера смотрели на меня удивленно, но быстро привыкли, ведь это никому не мешало. А потом я начал замечать, что технический персонал бункера стал менять привычные сумки с инструментами и приборами на такие же пояса и разгрузки с подсумками, которых предостаточно имелось на складах военного снаряжения.

Из всех новостей о происходящем снаружи больше всего меня порадовало то, что конгломерат знаний, впервые сформированный в моей голове, стали массово передавать выжившим, принимающим облик драконов. Сделать это было тем проще, что «учителем» мог стать любой дракон, обладающий этой информацией. При этом даже простейшее (для возможностей мейнфраейма бункера) статистическое и вероятностное прогнозирование и моделирование развития ситуации однозначно показывали, что такой подход позволяет в будущем сформировать полноценное общество, лишенное и безработицы, и принудительного труда, который не нашедшие себя (из-за недостатка знаний, навыков и возможностей) люди выполняли лишь ради денег, выживания и тех скудных, безвкусных развлечений, которые были доступны за деньги. Это вселяло надежду, но не требовало нашего участия и мы с Ташей продолжали заниматься любимым делом.

В других странах ничего подобного пепельным драконам создано не было, ни до, ни после войны, и эмиссары бункера, более менее закончив работу на родине, устремились за ее пределы, неся выжившим новый облик и стандартный конгломерат знаний. При этом сортировка людей согласно моральным качествам была не менее жесткой, чем прежде, но это не вызывало протестов – в большинстве случаев сволочи и подонки успевали проявить себя за двадцать лет прошедших после войны, и никто в общинах выживших (которыми они зачастую управляли, или правили) не сомневался, что представляют собой эти люди.

Обилие излучений позволяло пепельным драконам сутками лететь на максимальной скорости, прячась в серых радиоактивных тучах, поэтому до других континентов эмиссары тоже добрались без каких-то особых проблем. То что началось в России постепенно оживляло всю планету, но было ясно, что пройдет очень много времени, прежде чем даже совместными усилиями всех драконов-ученых удастся вернуть ей приемлемый эстетический облик, а до тех пор я не видел причины покидать бункер, где нам с Ташей было вполне уютно.

Выживших было слишком мало, а сомнения здравомыслящих людей (считающих невозможным растить детей в нынешнем мире, даже если это драконята) сдерживало вспышку рождаемости, обычную после катастроф. Поэтому решать эту глобальную задачу было банально некому. Зато общество драконов, постепенно зарождающееся на всех населенных континентах, плавилось и бурлило, словно вулканическая лава, обретая новую форму. С малонаселенных территорий драконы, которым не были препятствием любые расстояния, летели туда, где выживших было больше, затем постепенно собирались возле объектов, подобных «Драконьему Гнезду», достраивали их, расширяли (с помощью оборудования и техники, прекрасно сохранившихся на складах и в гаражах после строительства бункеров; и материалов, найденных драконами-сталкерами на достаточно защищенных складах), используя как основу для научно-технической деятельности, что характерно, без какой-либо власти.

Один такой объект сохранился в Европе, другой на североамериканском континенте и они очень быстро стали единственными центрами новой разумной жизни. Выжившие пытались забыть свою человеческую жизнь и крушение прежнего мира, живя совершенно иначе, и я их прекрасно понимал. Только в Росси наш бункер остался в стороне от деятельности выживших (что вполне устраивало нас с Ташей), а люди, даже получив новый, более совершенный облик, упорно пытались восстановить разрушенный старый мир, когда-то приведший к войне, едва не убившей их всех.