User:GreyDragon/Technician
{{#ifeq: User |User| Технарь | Технарь}}[[Title::{{#ifeq: User |User| Технарь | Технарь}}| ]]
{{#ifeq: | |
{{#ifeq: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} | |
{{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | ||
Author: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}]] [[Author::{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}| ]]
}} |
{{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | |
Author: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} |
Author: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}}]] [[Author::{{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}}| ]]
}}
}} |
{{#ifeq: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} | |
{{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | | Authors: ' |
Authors: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}]]
}} |
{{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | |
Authors: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} |
Author: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}}]]
}}
}}
}} {{#if:| — see [[:Category:{{{category}}}|other works by this author]]}}
Не выходите голышом на балкон в современном городе, -- даже посреди ночи, даже если балкон ваш собственный и живете вы один в небольшой квартире на четырнадцатом этаже. Даже если в ванной вы замечтались и вам снова невыносимо хочется неизвестно чего (хотя все, что вам действительно нужно у вас уже есть и вы это знаете), все равно не выходите, иначе с вами может случиться нечто вроде того, что произошло со мной (а то и еще похлеще). При этом, для вас все может сложиться значительно хуже (скорее всего так и произойдет).
Может ли быть скучной жизнь системного аналитика, -- если он действительно знает и умеет делать то, что обязан знать и уметь? Не может. Не может в принципе, по той простой причине, что суть его работы – постоянное познание нового. Рутины в ней нет и не может быть. Я много раз убеждался в этом на собственном опыте. Задавая себе этот вопрос, я всякий раз приходил к такому ответу.
В тот вечер мне тоже не было скучно. Я старался отдохнуть, сбросив приятную усталость очередного дня, заполненного работой, поглощающей весь мой интерес. В голове медленно ворочались мысли о том, что предстоит делать завтра, но я не позволял им заполнить сознание, давая мозгу возможность отдохнуть, пока плотный ужин и горячая ванна давали отдых моему телу. Я был спокоен и вполне счастлив (по моему же собственному мнению), но сознание, вернее, его часть, представляющая собой скорее чувства, чем разум, вновь устремилась неизвестно куда, требуя, постепенно все более настоятельно, сделать что-то, чтобы привести ситуацию в соответствие с его состоянием. Такое периодически случалось со мной и раньше. Все попытки просто подавить это чувство приводили к прямо противоположному результату, поэтому я научился поддаваться этому неясному желанию, насколько это было возможно. Так я поступил и на этот раз.
Выбравшись из ванной, я не стал одеваться. Я держу себя в отличной физической форме (системный аналитик не воин но для нормальной работы мозга на пределе его возможностей хорошее питание и тренированность тела столь же важны как для победы на поле боя), -- поэтому мне приятно не обременять себя одеждой. Древние греки были правы, считая, что одежда только мешает здоровому телу нормально двигаться и чувствовать окружающий мир.
Любуясь образом невероятно красивой белоснежной кобылицы, невесть откуда всплывшем в сознании (столь совершенной кобылы я никогда не видел), я вышел из ванной, пересек единственную комнату своей небольшой, но очень уютной, квартиры и подошел к стеклянной балконной двери, не слишком задумываясь о том, что делаю. Меня всегда возбуждала, в сексуальном смысле, красота многих созданий противоположного пола, -- не только женщин. Красота оленицы, лани, кобылы, или породистой суки не менее привлекательна, чем красота женщины. Она совершеннее и намного доступнее ее красоты: кобылы не носят одежды, почти все они красивы (в отличии от многих женщин) и подлинных красавиц среди них куда больше, чем среди прекрасной половины человечества. То же самое можно сказать о суках тех пород, в природную красоту которых не слишком вмешались люди. К кобылам меня всегда тянуло больше, чем к женщинам, еще и потому, что их чувства свободны от множества неестественных желаний и проблем (зачастую созданных воображением), свойственных большинству людей. Кобылы ценят искренность чувств ласку и понимание. Если вы хотите доставить ей удовольствие, чтобы разделить его с ней и знаете, как это сделать, подавляющее большинство кобылиц ответят вам тем же. Кобыла не бросит вас потому, что вы не можете купить ей алмазное колье, или предложить вечер в дорогом ресторане.
Будь у меня возможность делить время отдыха с красивой кобылицей, как я мог бы разделить его с женщиной, моя жизнь была бы совершенно полной. Я брал уроки верховой езды (и неплохо освоил это искусство), причем ездил всегда только на кобылах. Отказать себе в удовольствии хотя бы таким образом некоторое время обладать кобылицей я не мог. К сожалению, это приносило мне столько же разочарования, сколько и удовольствия. Помимо верховой езды я мог позволить себе лишь сказанные шепотом слова ласки и восхищения да обычные прикосновения, не способные выдать влечение, тогда как мне хотелось ездить верхом на своей партнерше скорее в библейском, чем в обычном смысле. Более откровенные ласки (которые прокатные кобылы, лишенные общества жеребцов, всегда принимали благосклонно) я мог позволить себе только украдкой, все время опасаясь чужого взгляда. Может кого-то такая обстановка как раз заводит, но это ко мне не относиться.
Конечно, я мог бы завести красивую суку, -- например, лайку, или немецкую овчарку. Нам обоим было бы уютно в моей квартире, и никто не мешал бы нашим любовным утехам. Я часто думал об этом и всякий раз меня останавливали два аргумента: моя работа (которая мне очень нравится) занимает большую часть моего времени, -- пушистой красавице грозило постоянное одиночество; во вторых (этот аргумент куда серьезнее), собаки живут намного меньше людей, -- найдя себе пушистую красавицу я не мог даже надеяться прожить с ней до конца своих дней, -- жить вместе, помня о неизбежной смерти партнерши, было не в моих силах. Кроме того, я все таки скорее лошадник, -- меня тянет больше к кобылам. Будь у меня возможность жить в обществе красивой кобылки, даже эти серьезные сомнения вряд ли помешали бы мне.
Образ удивительно красивой белой кобылы, невесть откуда возникший в сознании, вызвал теплую волну возбуждения, -- столь мощную, какой я ни разу не испытывал прежде. Стремясь остудить разгоряченное тело, унять возбуждение, лишенное выхода, я открыл балконную дверь, едва сознавая, что делаю. Весенняя ночь, была прохладной ровно настолько, чтобы ее прикосновение было приятно обнаженному телу. Прохладное касание ночного воздуха принесло желанное облегчение. Стремясь окунуться в него полностью, я вышел на балкон. Мысль о том, что меня могут увидеть из окон соседнего высотного дома, в тот момент не пришла мне в голову.
Весенняя ночь была удивительно красивой. В ясном небе россыпью драгоценностей мерцали далекие звезды. Огни города и фар мчащихся по дороге машин с высоты четырнадцатого этажа казались изменчивым отражением звездного неба. Меня охватило невероятное чувство настоящей, безграничной свободы. Возбуждение уступило место стремлению унестись неведомо куда, захлестнувшему меня с головой. Оно росло с каждой секундой, с каждым прикосновением прохладного ночного ветра к моему обнаженному телу.
Забыв обо всем на свете, я раскинул руки и запрокинул голову. Серебряные огоньки звезд, мерцающие над головой в бесконечной глубине ночного неба, словно говорили, -- сейчас ты абсолютно свободен, нужно только не упустить этот миг, -- решить, куда ты хочешь попасть. Я не просто поверил звездам, -- я чувствовал что это правда. В тот момент она не казалась мне невероятной, или невозможной.
Мне не хотелось решать, как использовать этот миг. Вернее, решение уже было. Оно было его неотъемлемой частью, -- тем, что вызвало его к жизни. Я просто закрыл глаза.
Перед моим мысленным взором вновь стоял образ прекрасной белой кобылы, предельно четкий, почти материальный. Я без колебаний устремился к нему. На мгновение меня охватило осознание того, что за обладание этой красавицей придется сражать, -- сражаться не на жизнь а на смерть, почти без надежды победить. Это было словно предупреждение, возникшее в сознании неизвестно откуда, как и сам образ белой кобылы. Я понял его смысл и поверил, но страха не было. В тот момент, я не боялся смерти. Лучше погибнуть сражаясь, чем до конца дней сожалеть об утраченной возможности.
Я всем телом рванулся вверх, не подпрыгнул а именно рванулся, вложив в это стремление без остатка все силы. На краткий миг в моем сознании промелькнули странные слова, звенящие, как звездный хрусталь. Не открывая глаз, я выкрикнул их в ночное небо.
Чувства полета, которого я ожидал, не было, но прохлада весенней ночи внезапно сменилась почти непереносимым зноем. В глаза ударил белый свет солнца, яркий даже сквозь веки. Я опустил голову, одновременно открывая глаза. Воспоминание о предупреждении, мелькнувшем в моем сознании, заставило слегка согнуть колени, принимая боевую стойку (многолетние занятия восточными единоборствами для поддержания физической формы впервые пригодились по-настоящему).
Я огляделся. До горизонта простиралась равнина из выжженного, местами оплавленного камня. Над головой было небо белесое от зноя. Ни единого облачка, только белое солнце, стоящее точно в зените. Раскаленный на солнце камень обжигал мои босые ноги, но поделать с этим было нечего. Вокруг, насколько я мог видеть и чувствовать, не было чего-либо враждебного, но я все равно ждал нападения, о котором получил предупреждение. Только это спасло меня от мгновенной гибели в странном мире, в котором я оказался.
Чуть левее, метрах в двадцати возвышался каменный холм очень правильной куполообразной форме. Его оплавленная поверхность была совершенно гладкой. Она отражала белый солнечный свет, сверкая почти так же ярко, как солнце, висящее над головой.
Внезапно воздух у основания холма едва заметно заколебался. Подчиняясь только инстинкту и чувству опасности, я упал набок и откатился вправо по раскаленному оплавленному камню. Уже в падении я успел увидеть боковым зрением странную фигуру, возникшую там, где заколебался воздух. У основания холма появился рыцарь в серебристых доспеха из небольших квадратных пластинок, образующих единое целое: ни зазоров, ни каких либо скреп между ними не было. Рыцарь сидел на лошади. Ее полностью скрывала серебристая броня, похожая на доспех рыцаря, но я понял, или, скорее, почувствовал, что это кобыла – та самая образ которой привел меня в этот мир. Она была высокой и стройной, очень сильной, но столь же грациозной. Серебристая броня не была похожа на доспех-попону средневековой Европы, она плотно облегала все тело лошади подчеркивая красоту его форм. С плеч рыцаря на спину лошади спадал тонкий серебристый плащ, полностью скрывающий ее спину и задние ноги. Рыцарь откинул глубокий капюшон плаща правой рукой, на которой сверкал большой круглый щит, из того же серебристого метала, -- слегка выпуклый, словно летающая тарелка «фрисби». Из под щита смотрел вверх, в направлении руки рыцаря, длинный обоюдоострый серебристый клинок меча, но рука, снимающая капюшон была свободна. Левая рука рыцаря лежала на холке лошади, на ней был еще один точно такой же круглый щит-фрисби. Из-за плеча и стройной шеи лошади выглядывал клинок длинного меча, смотревшего наискосок вниз и вперед, в направлении правого предплечья, -- при этом левая рука рыцаря держала поводья, похожие на гибкую полосу того же серебристого метала из которого были сделаны его необычное оружие и доспехи. Шлем рыцаря, выглядевший как облегающая голову часть доспехов, был совершенно безликим, -- без единого выступа или намека на отверстия и щели забрала. Ни на серебристом плаще, ни на доспехах, ни на парных щитах рыцаря не было гербов, или символов. Он казался серебряной статуей, -- пугающе безликой и грозной.
Все это я успел увидеть и осознать за краткое мгновение падения. Образ, возникшего из ниоткуда, рыцаря запечатлелся в моем сознании до мельчайших подробностей. В тот момент когда я упал и начал перекат вправо, в то место, где я стоял, из серебристого шлема рыцаря (из того места где должны быть глазные щели забрала) ударил тонкий красный луч, похожий на луч лазерного целеуказателя, но нестерпимо яркий. Зашипел камень, сгорающий от касания луча.
Рыцарь повернул голову. Луч метнулся ко мне, прожигая камень узкой бороздой невесть до какой глубины. Я вскочил на ноги и отпрыгнул с траектории движения луча. Голова рыцаря двигалась на удивление медленно и как-то неестественно, -- рывками, словно это был не живой человек а робот, причем не совсем исправный. Уходя от сжигающего камень луча (ничего другого мне не оставалось, ведь оружия у меня не было), я зигзагом побежал в сторону холма, стремясь сократить дистанцию, чтобы атаковать рыцаря. Встречный порыв сухого жаркого ветра донес до моего напряженного слуха механическое жужжание, ясно различимое в полной тишине царящей на выжженной каменной равнине. Жужжание постоянно менялось по мере того, как поворачивалась из стороны в сторону голова рыцаря, ведя вслед за мной лучом, -- словно под доспехами работал изношенный сервомотор, из последних сил переключающийся из прямого режима в реверсный и обратно.
Странность движений и поведения рыцаря, вместе с этим механическим жужжанием явно подтверждали, что передо мной действительно не человек, а некий странный боевой робот, возможно столь же древний, как и каменная равнина, сожженная когда-то неким катаклизмом, или сражением. Мысль о том, что меня атаковал не рыцарь (возможно вполне достойный и вдобавок владеющий воинским искусством гораздо лучше, чем я), оскорбленный моим внезапным появлением в его землях, а древний автомат-страж уцелевший от некой войны, --дало мне надежду выжить и уверенность в праве уничтожить противника ради этого.
Приблизившись к рыцарю метров на десять (все это время он с механическим упорством продолжал следить за мной лучом лазера, который я с трудом обгонял), я успел отметить, что лошадь, в отличии от всадника, явно была живым существом, причем ей явно было скучно стоять неподвижно: она несколько раз грациозно мотнула головой, хорошо знакомым мне движением, -- пытаясь осторожно «выпросить» у всадника поводья (чтобы трензель не так давил на нижнюю челюсть) и одновременно намекая, что ей надоело стоять на месте. Рыцарь при этом оставался совершенно неподвижным, его закованные в броню пальцы крепко сжимали серебристые поводья, -- двигалась только голова. В тот момент мне не пришла в голову мысль о том, как могла выжить лошадь, если рыцарь-робот не покидал свой пост на этой бесплодной равнине многие годы, а возможно сотни и тысячи лет.
Продолжая бежать вперед, уходя от лазерного луча, следующего за мной по земле, я громко и призывно заржал, как не раз делал на различных конюшнях, пытаясь освоить хотя бы наиболее интересующую меня часть лошадиного языка, -- призывный сигнал жеребца кобыле означающий «давай займемся любовью красавица» (меня мало заботило, услышит ли это кто ни будь из персонала конюшни, ни конюхов ни тренеров не интересовало общение лошадей, они не знали звучания и смысла даже тех немногих сигналов, которые удалось понять заинтересованным в этом людям). Лошадь рыцаря ответила мне радостным приветливым ржанием. Она явно была искренне рада возможности пообщаться. Это придало мне решимости во что бы то ни стало добраться до ее механического всадника. Я не рассчитывал уничтожить, или достаточно серьезно повредить голыми руками древний боевой автомат, закованный в серебристые рыцарские доспехи из неизвестного металла. Скорее я надеялся успеть стащить его с лошади прежде чем он скорректирует наведение встроенного лазера, или успеет достать меня мечом. Я не сомневался в том, что робот по-прежнему опасен, но износ, или повреждение высокотехнологичной начинки, неведомо зачем, упакованной в рыцарские доспехи, сделали его неповоротливым. Это давало мне шанс вскочить верхом и ускакать достаточно далеко прежде, чем робот успеет подняться и достать меня лучом лазера.
Когда я был в пяти метрах от рыцаря-робота и его лошади, луч лазера внезапно погас. Не успел я обрадоваться этому обстоятельству, как рыцарь вскинул правую руку стремительным, неестественно резким движением, сопровождаемым душераздирающим воем изношенных сервомоторов. Опасаясь пулеметной очереди, или залпа миниракет, я сделал то, что мог, -- отскочил в сторону, упал и перекатился в направлении склона холма. Звука выстрелов не было, но над моей головой просвистели какие-то метательные снаряды (у меня сложилось впечатление, что это не пули, или ракеты, а, скорее, короткие металлические стрелы без оперения), со звоном вонзившиеся в камень там, где я только что был.
Я вновь вскочил и бросился вперед, чудом увернувшись от нового веерного залпа, только благодаря тому, что рука робота в горизонтальной плоскости двигалась неустойчивыми рывками, снижая точность стрельбы. Древний боевой автомат то ли пришел, к такому же выводу, толи просто перешел на тактику боя на средней дистанции, предусмотренную его программой. Обе руки рыцаря взлетели вверх до уровня груди, сходясь вместе. Когда парные щиты, закрепленные на его предплечьях, до половины накрыли друг друга, робот резко развел руки в стороны. Щиты сорвались с невидимых креплений и со свистом полетели в меня на уровне лица. Я упал ничком и снова перекатился, успев заметить, как щиты-фрисби с той же огромной скоростью пронеслись над моей головой и вновь заняли свои места на закованных в броню предплечьях робота-рыцаря.
В тот момент я остро пожалел, что мой противник отказался от использования своего наиболее грозного оружия. Примитивная тактика использования лазерного луча (вероятно достаточно эффективная при полной исправности робота) и неповоротливость головы-турели давали мне ощутимое преимущество. Примитивное, по сравнению с лазером, оружие, которое робот начал использовать вместо него, для меня было не менее смертоносным, к тому же его нельзя было просто обогнать. Меня спасли только отличная физическая форма, быстрота реакции и чутье развитое многолетним увлечением восточными единоборствами. Долго ли я смогу продержаться под таким обстрелом на одних только инстинктах?
В это момент робот-рыцарь снова сделал дерганное движение головой и начал опускать руки. Из невидимой прорези забрала ударил лазерный луч, едва не коснувшийся моей правой ступни. Я отскочил в сторону, оказавшись спиной к склону холма. Спину обдало жаром отраженного солнечного света. В сознании мелькнула неясная мысль, -- идея, не успевшая обрести форму, но дающая надежду выжить. Повинуясь ей я прыгнул вправо, развернулся и побежал к недалекому уже склону холма, повернув голову, чтобы не ослепнуть от блеска отраженного солнечного света, я следил через плечо за движениями головы робота.
Подобравшись к склону холма настолько близко, насколько мог сделать это не спалив окончательно кожу жаром отраженного света, я подпустил лазерный луч вплотную и прыгнул в сторону и вперед так резко, как только мог. Луч метнулся мимо меня, следуя предполагаемой траектории и скорости движения цели (древний робот не успел точно среагировать на мое последнее движение) и ударил в склон холма, оплавленный до зеркального блеска. Произошло именно то, на что я надеялся: часть энергии луча ушла в камень, постепенно плавя его, но большая часть отразилась. Отраженный луч ударил в голову робота-рыцаря и тут же погас вместе с лучом его лазера. Там где должна была быть глазная щель шлема зияло небольшое идеально круглое отверстие, из которого сочился черный дым с едким запахом. Робот застыл не подвижно.
Превозмогая боль в перенапряженных мышцах и стараясь не думать о зверски зудящей коже, успевшей изрядно пострадать от солнечного жара и катания по раскаленному солнцем камню, я бросился к выведенному из строя роботу, мысленно молясь, Эпоне и Посейдону, чтобы лошадь не испугалась моего отчаянного рывка и не ускакала прочь, ощутив, что механический всадник больше не в силах сдержать ее. Я опасался, что сработают резервные цепи, или уцелевшая система автоматического ремонта. Еще больше я боялся, что поврежденный робот взорвется, -- я боялся не столько за себя, сколько за его лошадь. Кто знает, выдержат ли доспехи взрыв.
Подбежав к лошади, я первым делом мертвой хваткой вцепился в серебристые поводья. Их материал оказался достаточно мягким гибким и приятным на ощупь, но я мог бы поклясться, что это именно металл, хотя и с очень необычными свойствами.
Беспокоился я напрасно. Кобыла (подойдя вплотную, я почувствовал знакомое влечение, ни разу не обманувшее меня прежде) не шарахнулась, не пыталась вырвать повод, напротив, потянулась ко мне, тихонько фыркнула и ткнулась в ладонь, прося угощение, или, хотя бы, ласки. Я с удивлением ощутил что гибкий метал доспеха не мешает лошади двигать губами, остро сожалея о том, что не знаю как снять броню. Потрепав лошадь по укрытой доспехами шее я осторожно коснулся единственной части ее тела, не скрытой доспехами, -- витого белого рога, растущего из середины лба. На ощупь его поверхность напоминала нечто среднее между собственно рогом и костью. Она была твердой, идеально гладкой и казалась невероятно прочной, но при этом была живой и теплой. Видимо она была к тому же весьма чувствительной. Кобыле явно понравилось мое прикосновение. Она замерла, наслаждаясь давно забытой лаской.
Только коснувшись витого рога длиной в полметра, -- диаметром два с половиной сантиметра у основания, а на конце острого словно игла, -- я осознал его существование. Он не появился неожиданно, как его обладательница. Воскресив в памяти образ, приведший меня сюда, и скоротечный бой с древним роботом, я понял, что рог с самого начала украшал лоб кобылы (назвать ее просто лошадью, даже мысленно, мне казалось не вполне правильным). Прежде я просто не обращал на него внимания, или, скорее, не верил тому, что видел.
«Кто же ты?», -- спросил я тихо и ласково продолжая нежно гладить теплую поверхность рога, удивительно приятную на ощупь: «единорог?». Кобыла качнула головой, словно в знак отрицания, и снова фыркнула. На сей раз, ее фырканье было удивительно похоже на смех. Я улыбнулся в ответ и кивнул. Я чувствовал, что передо мной не кобыла единорог и не лошадь, а совсем иное существо. Возможно, созданное искусственно, как и ее механический всадник, но, при этом, несомненно, живое и гораздо более разумное, чем древний боевой робот.
Эта мысль напомнила мне о боевом автомате, закованном в рыцарские доспехи, по-прежнему сидевшем на спине лошади (я решил все же называть ее так, пока не узнаю настоящего названия таких существ, или не придумаю подходящее имя). Накинув поводья на руку (на всякий случай), я повернулся к застывшему роботу-рыцарю, собираясь стащить его со спины лошади.
Сделать это оказалось не так просто, как я рассчитывал. Его бедра поверх доспехов плотно охватывали довольно широкие полосы из гибкого металла, словно вырастающие из доспехов урывающих тело лошади. Ни стащить всадника со спины лошади, ни выбить из седла ударом копья они не позволяли. Впрочем, седло как таковое отсутствовало. Всадник сидел непосредственно на спине лошади, надежно пристегнутый металлическими полосами, без всяких видимых защелок и сочленений, к защищающим ее доспехам.
Я начал ощупывать полосы крепления, но нащупать скрытые застежки мне не удалось. Тогда я начал обследовать доспехи робота-рыцаря, рассчитывая открыть их выдрать механическую и электронную начинку (вряд ли у робота, при наличии доспехов, есть еще и собственный корпус), и вынуть опустевший доспех из креплений.
Ни осмотр, ни ощупывание доспехов не дали никаких результатов. Серебристый металл, похожий на сталь, или титан, казался совершенно монолитным (квадратные пластинки, при ближайшем рассмотрении, оказались, не щитками ламелярного досьпеха, а, скорее, просто сетью канавок на металле доспехов, удачно имитирующей их). Более того, когда я попытался согнуть правую руку робота-рыцаря, мне это не удалось, хотя в бою он двигал ею гораздо свободнее средневековых латников. Мне вспомнились статьи о сложных синтетических композитах, с односторонней гибкостью разработку которых, в моем родном мире, совсем недавно начала группа японских ученых. Возможно, подобным свойством обладал и метал доспехов робота, причем технология с помощью которой он был изготовлен многократно превосходила уровнем все известные на Земле начала 21 века.
Серебристый плащ робота-рыцаря подтвердил это впечатление. Его материал одновременно напоминал метал, струящуюся плотную ткань и пластик, но не был похож ни на один из этих материалов в отдельности. Снять плащ мне не удалось. Он оказался неотъемлемой частью доспехов, как и два длинных меча, словно вырастающих из наручей доспеха. Сочленений между наручами и щитами мне тоже обнаружить не удалось, хотя я точно знал, что они отделяются от доспехов. Кромки щитов оказались бритвенно острыми. Внутренняя поверхность каждого щита имела множество ребер, напоминающих лопасти турбины. Во время броска щита они видимо служили пассивным ротором, превращая энергию вращения выпуклого металлического диска в дополнительную движущую и подъемную силу. В их расположении и форме ощущался высочайший уровень технологий, резко противоречащий средневековому, -- скорее даже варварскому, -- оружию.
Продолжая безуспешные попытки отыскать какие-либо защелки, или сочленения на доспехах робота-рыцаря, я тщательно обследовал нагрудную часть доспехов. Когда я случайно прижался лбом к середине груди робота, внутри доспехов раздался довольно громкий щелчок. Я отпрянул, но бежать не стал, понимая, что на каменной равнине укрыться негде и, если древний механизм решил, наконец, взорваться, то шансов спастись у меня никаких.
Прошло несколько секунд, но взрыва не было. Древний боевой автомат не издал больше ни звука. Внезапно доспех робота стал расползаться. Это не было похоже на разрушение. Серебристая броня, скорее, складывалась, словно некий механизм внутри робота делал именно то, что мне было нужно. Я внимательно следил за происходящим, стараясь понять, как именно сворачивается странный доспех, объединяющий в себе варварский облик и высокие технологии, неизмеримо превосходящие все достижения земной науки начала 21 века. Доспехи древнего робота не были имитацией старинного оружия, созданной в высокоразвитом мире (вроде самурайских и рыцарских мечей выпускаемых фирмой «Колдстил»). Скорее казалось, что они были созданы в варварском мире при помощи оборудования, сохранившегося от прежних эпох, -- скорее всего, прерванных долгой войной, наследием которой, возможно, был и робот-рыцарь и эта выжженная каменная равнина.
Мне не удалось понять, как именно сложился доспех. Казалось, серебристый металл просто свернулся, словно ткань или пленка, обнажая внутренности робота (собственного корпуса у него действительно не было). При этом непонятно куда втянулся и серебристый плащ. Я успел только увидеть, где находились основные швы, с которых начался этот процесс.
Сначала обозначилось нечто вроде разреза на шее под подбородком, словно по серебристому металлу провели невидимой бритвой. Часть доспехов, защищающая голову и лицо, свернулась как капюшон. Одновременно свернулся воротник, облегавший шею, как обтюратор гидрокостюма. Следом появились разрезы на плечах и нагрудная часть доспехов свернулась точно так же, как мгновением раньше свернулся воротник. Одновременно начали сворачиваться в сторону наручей рукава. Обозначился разрез там, где полагалось быть застежке, скажем, на джинсах. Серебристый металл начал сворачиваться внутрь, одновременно расходясь в стороны. Когда доспех, защищающий нижнюю часть живота, превратился в два узких лепестка, они тоже свернулись, -- вверх. Начали сворачиваться вниз доспехи на ногах робота-рыцаря. Когда они свернулись окончательно, доспех превратился в средней ширины пояс из гибкого серебристого металла, пару наручей и поножи, защищающие лодыжки. Я думал, что процесс завершен, но он пошел дальше, -- свернулось оружие, являющее собой часть доспехов. Большие круглые щиты свернулись с двух сторон по вертикали, словно намотавшись на наручи. Клинки длинных мечей то ли тоже намотались на наручи, толи просто втянулись в них, словно ртуть. Наконец обозначились продольные разрезы на внутренней стороне наручей и поножей, и вертикальный разрез там, где полагалось быть застежке пояса. Свернувшийся доспех окончательно свалился со своего владельца. Металлические детали, звякнув по броне, защищающей спину лошади, соскользнули и с громким звоном упали на выжженный камень.
Внутренности древнего боевого робота выглядели жутковато и как-то неопрятно. С первого взгляда бросалась в глаза мешанина деталей, явно принадлежащих к разным эпохам и ровням развития науки. Внутренний каркас робота поблескивал металлом, по виду похожим на титан. Виднелись вполне привычного вида провода и плоские многожильные шлейфы для передачи данных, покрытые изоляцией с яркой цветовой маркировкой. Блоки прикрепленные к внутреннему металлическому скелету, напоминающему человеческий, почти полностью скрывали переплетающиеся полосы серого материала, похожего на пластик. Их расположение и схема крепления к внутреннему каркасу робота указывали на то, что это не оболочка, а, скорее всего, искусственная мускулатура, вроде той, которую только пытались создать в моем мире, но гораздо более совершенная. Она казалась частью гораздо более развитой эпохи, чем видневшиеся под ней провода, или небольшие электронные камеры, заменявшие роботу глаза (на первый взгляд они мало чем отличались от компактных цифровых камер моего мира). Рядом с отверстием на месте камеры, уничтоженной отраженным лучом, торчал короткий черный цилиндр со скругленным торцом, -- скорее всего, встроенный лазер робота. Его внешний вид и форма имели в себе тот же неуловимый, но явный след эпохи гораздо более развитой, чем настоящее моего мира. Возможно компактный лучевик (я не был уверен, что это именно лазер) принадлежал той же эпохе, что и искусственная мускулатура робота, а возможно и к более поздней.
Вид лишившегося доспехов робота вызывал грусть, чувство острой щемящей тоски. Это были жалкие останки нескольких эпох достигших высот развития науки и техники. Его создатели, скорее всего обладали лишь обрывочными знаниями о них, едва позволившими им соединить в одно целое очень разные слабо совместимые детали.
Отвернувшись, я начал собирать упавшие на землю детали доспехов. Прежде всего мне нужно было защитить обожженную кожу от солнца и разобраться, если удастся, как привести в боевое положение части доспехов, служащие оружием.
Части доспехов оказались удивительно легкими, почти невесомыми. Собрав их, я уложил на талию пояс. Гибкий серебристый металл лег на тело удивительно удобно. Он почти не ощущался кожей. Когда я соединил концы пояса, они слились в единое целое. Руководствуясь скорее интуицией, и предположениями, я провел пальцем сверху вниз вдоль невидимого места соединения концов пояса. Я уже водил пальцами по доспехам (в том числе и таким образом), пытаясь снять их, -- это ни к чему не привело. К моему немалому облегчению, на сей раз, серебристый металл послушно разошелся от прикосновения пальца. У меня было несколько предположений, каким образом металл доспехов мог реагировать только на прикосновения того, на ком они были надеты, но обдумывать их сейчас не было ни смысла, ни возможности.
Вновь соединив концы пояса, я уже спокойно и уверенно приладил к предплечьям наручи. Гибкий серебристый металл охватил их очень плотно (хотя предплечья робота были несколько толще моих), при этом наручи не сдавливали руки, -- они почти не ощущались, как и пояс. Надев поножи, я не смог сдержать улыбку, -- нудист изображающий то ли рыцаря, то ли варвара. Впрочем, мне было не до смеха. Нужно защитить кожу от солнца, пока я чувствую себя более-менее сносно.
Плотно охватив правый наруч левой ладонью, я попытался раскатать его. Серебристый метал легко подчинился, наруч начал превращаться в рукав доспехов, издали выглядящий сделанным из квадратных пластинок, соединенных по ламелярному принципу. Скрестив руки на груди, я начал раскатывать одновременно оба наруча. Когда рукава доспехов полностью приняли форму, я отметил, что не чувствую укрывшего тело металла, но солнечный жар уже не жжет кожу на руках, прикосновение солнечных лучей кажется жарким только до приемлемого предела, как и порывы сухого горячего ветра, дующего над выжженной равниной. Я раскатал наручи вниз. Ладони и пальцы укрыли удивительно гибкие металлические перчатки. Положив ладони на пояс, я с той же легкостью раскатал его в верх. Гибкий серебристый метал доспехов лег на кожу плотнее самого тесного гидрокостюма, но при этом совершенно не ощущался. Проведя вдоль них пальцем, я соединил наплечные швы. Соединять швы между рукавами и основной частью доспехов не понадобилось, -- видимо, метал соединился в момент контакта. Раскатав вверх и вниз поножи, я снова улыбнулся, -- теперь я приобрел вид средневекового рыцаря, который собрался сходить одновременно по малой и по большой нужде прямо на поле боя, не снимая доспехов. Само по себе это меня не слишком смущало, но прикосновение солнечного жара и горячего ветра к самым чувствительным частям тела было весьма неприятным, тем более, что большая часть тела ощущала его теперь как вполне комфортное. Я раскатал пояс вниз, сзади и спереди. Края четырех узких полос серебристого металла сразу слились с краями доспехов защищающих ноги, но сами полосы остались свернутыми, -- низ живота и ягодицы по-прежнему были открыты. Раскатав металлические полосы сзади и соединив шов, проведя вдоль него пальцем снизу вверх, я проделал ту же операцию спереди. Передний шов я соединал медленно и осторожно, но мои опасения оказались напрасными. Удивительный серебристый металл изогнулся соответствующим образом удобно и надежно охватив гениталии. Доспех надежно поддерживал их, но не обрисовывал контуры. Внешний вид доспехов был, все же, средневековым, а не античным.
Раскатав гибкий воротник, защищающий шею, я раскатал шлем виде капюшона, не решаясь раскатать забрало. Поколебавшись несколько секунд, я, все же, потянул шлем на лицо. Изнутри он казался совершенно прозрачным, но яркий солнечный свет перестал слепить и обжигать глаза. Прикосновение метала к коже, почти, не чувствовалось. Ощупав внешнюю поверхность забрала напротив правого глаза я не обнаружил никаких следов отверстия, пробитого отраженным лучом, -- похоже металл доспехов, хоть и не сразу, но восстанавливал повреждения с той же легкостью, с какой соединялись швы-застежки. Я еще раз мысленно повысил научно-технический уровень эпохи, к которой принадлежал материал странного панциря.
Соединив последний шов доспехов, я повертел головой, потом помахал руками, --словно делая привычную разминку перед выполнением ката, -- сделал несколько приседаний. Я почти не чувствовал доспехов, полностью укрывших мое тело. Казалось, я по-прежнему оставался в чем мать родила, но выжженная каменная равнина под белесым от жара небом и, едва покинувшим зенит, белым солнцем стало хотя и жарким, но вполне комфортным местом. Я по-прежнему чувствовал ступнями раскаленный на солнце камень, но он больше не обжигал их. Эти странные доспехи были идеальной, в моем понимании, одеждой.
Удовлетворенно улыбнувшись под невидимым, для меня забралом, я снова подошел к лошади, спокойно стоявшей на том же месте, пока я разбирался с доспехами. На сей Ра, на то, чтобы стащить с ее спины выведенного из строя робота, мне понадобилось всего несколько движения. Когда я провел пальцем в латной перчатке по металлическим полосам-креплениям там, где, по моим представлениям, должны были быть застежки, серебристый металл послушно разошелся, подтвердив мои предположения. Разъединив полосы-крепления, я просто стащил робота наземь, ухватив его за левую ногу.
Подойдя вплотную к левому боку лошади, я осторожно взялся за холку левой рукой, одновременно держа поводья. Лошадь чуть повернула уши назад, прислушиваясь, но осталась стоять спокойно. Ободренный этим я подпрыгнул, лег животом на широкую, чуть седлистую спину лошади и, привычно перекинув через нее правую ногу, выровнялся, приняв классическую посадку для езды без седла. Отсутствие седла меня скорее радовало, чем смущало, я всегда предпочитал ездить именно так. Представив себе, как приятно будет ездить верхом в этих неощутимых доспехах, свернув панцирь защищающий кобылу, я мысленно застонал от предвкушения. В своем родном мире мне приходилось ездить почти так как мне хотелось, но не совсем нагишом а в шортах. Это тоже было очень приятно, но большая часть удовольствия все равно терялась, -- одежда скрывала самые чувствительные части тела. Удивительный материал доспехов (которые в любом случае не возможно было носить иначе, чем на голое тело) позволял мне сохранять вполне рыцарский вид и достоинство, не лишая себя этого удовольствия.
Впрочем, сидеть на спине кобылы, укрытой гладким металлом панциря, тоже было достаточно удобно. Я боялся, что металл доспехов будет скользить, но не тут то было, -- он в меру сцеплялся с металлом панциря (как сцепляется трущаяся друг о друга шерстяная ткань). Вспомнив, что мои ступни, укрытые тем же металлом, совершенно не скользили по выжженному камню (во многих местах гладкому, как стекло), я понял, что напрасно беспокоился.
Тщательно разобрав поводья и поплотнее обхватив ногами крутые бока кобылы, я осторожно тронул ее шенкелями. Она ответила мне радостным ржанием, весело тряхнула головой и двинулась вперед быстрым шагом, -- удивительно мягким и плавным (ни одна обычная лошадь не способна так двигаться). Кобылка настолько явно радовалась возможности двигаться, словно была напрочь лишена ее многие годы. Если робот-рыцарь просто охранял некий вверенный ему пост, не покидая его, то, так оно, возможно и было.
Каждой клеткой своего тела я наслаждался близостью кобылы, плавностью и совершенством ее движений, но ее радость доставляла мне намного большее удовольствие. Спокойно отъехав от останков робота-рыцаря на те двадцать метров, которые совсем недавно преодолел ценой огромных усилий, рискуя жизнью, я чуть наклонился влево, чуть потянул левый повод и легонько прижал шенкелем правый бок кобылы, направляя ее по кругу. На принятые в моем мире приемы управления, выполненные осторожно и тщательно, кобылка ответила не просто легко и охотно, а идеально точно с той же подчеркнутой тщательностью. Вряд ли в моем родном мире найдется больше десятка лошадей, способных настолько красиво и точно выполнить обычный поворот, -- при должном старании всадника.
Проехав один большой круг шагом, я снова тронул кобылку шенкелями, чуть отдав повод. Она среагировала столь же охотно, перейдя на легкую рысь, -- стремительную и настолько плавную, что толчки, характерные для этого аллюра, почти не чувствовались. Кобылка явно наслаждалась бегом. Я с трудом сдержался, чтобы сразу не послать ее в галоп. Завершив еще один круг, я снова тронул кобылку шенкелями, на этот раз чуть сильнее, одновременно потянув повод вверх и назад, создавая лошади дополнительную опору для головы вовремя скачки. Кобылка ответила радостным ржанием и метнулась вперед, буквально стелясь над землей. Так быстро мне скакать еще не доводилось, а ведь это был легкий галоп, не требовавший, казалось, от моей удивительной партнерши почти никаких усилий. Я чувствовал, что она спокойно может скакать в таком темпе хоть целый день. Преодолев так несколько кругов, я снова тронул кобылку шенкелями. Она легко увеличила скорость, явно радуясь возможности бежать быстрее. Теперь мы неслись со скоростью километров пятьдесят в час, если не больше. Для моей удивительной партнерши это был явно не предел. У меня сложилось впечатление, что для нее трата сил вообще слабо зависит от скорости.
Мне очень хотелось проверить на что она способна еще, тем более, что кобылка была не против, но я не рискнул высылать ее не пристегнувшись как следует. Движения лошади были настолько плавными, что удерживать правильную посадку не составляло никакого труда, но я чувствовал, что на тех скоростях, на которые она способна, полосы-крепления из гибкого металла будут просто необходимы, -- не столько для удобства, сколько для надежной страховки.
Когда я плавно натянул поводья, чуть откинувшись назад и сильнее сжав бока кобылы коленями, она остановилась мгновенно, не сбавляя скорость. Кобылка просто замерла на месте. Непостижимым образом она сделала это удивительно плавно, но мне все равно стоило больших усилий не слететь через ее голову, -- инерция собственного тела силой швырнула меня вперед.
Выровнявшись, я ласково потрепал кобылку по закованной в металл панциря шее (при этом она ощутимо подалась на встречу прикосновению, явно соскучившись по привычной и любимой ласке) и направил ее шагом назад к останкам робота-рыцаря. Остановив кобылку рядом с ними, я спешился и отошел немного в сторону. Прежде, чем отправляться в путь, следовало попытаться развернуть части доспехов, служащие оружием.
Я не знал, как именно это сделать, поэтому начал с того, что занял боевую стойку подходящую для сражения в пешем строю столь необычным оружием: левая нога впереди, левая рука согнута в локте и поднята на уровень груди (в готовности отразить щитом прямой удар), правая рука тоже согнута, предплечье поднято (указывая направление клинка), правый локоть отведен в сторону (щит готов отразить боковой удар, его кромка направлена на основного противника, стоящего впереди). Стойка оказалась удобной. В ней была внутренняя правильность и естественность. Подчиняясь этому чувству, я попытался привести оружие в боевое положение так, чтобы это было естественным продолжением боевой стойки: напрячь предплечья, одновременно сжав ладони в кулаки и сделать толчок вперед (словно отражая удар щитом), оставляя руку неподвижной. Два больших круглых щита развернулись так же быстро, как свернулись вместе с доспехами. Следуя тому же принципу, уже давшему первый результат, я выбросил вперед ладони и сжатые дощечками пальцы, одновременно нанося обеими руками неподвижные колющие выпады. Обоюдоострые лезвия мечей развернулись с угрожающим свистом, тол и вырастая из наручей, толи разматываясь с них. Я рубанул воздух мечом на правой руке, обил удар правым щитом, потом левым, -- одновременно делая длинный выпад виде горизонтальной дуги мечом на левой руке, -- рубанул наискосок правым щитом, уведя длинный клинок меча вниз, чтобы он не мешал удару. Странное, на первый взгляд, оружие которому не было аналогов ни среди оружия восточных единоборств ни в вооружении античности и средневековья, оказалось удивительно удобным, позволяя использовать гибкую и разнообразную технику боя, предсказать которую противнику очень сложно.
Я одинаково хорошо владею обеими руками. Моим любимым оружием на тренировках всегда были парные китайские мечи: прямые, обоюдоострые, легкие и достаточно гибкие. Мечи доспехов тоже были невесомо легкими, но гибкими они не были. Балансировкой, как и формой, они точно соответствовали тяжелым рыцарским клинкам средневековья. При их удивительной легкости они, непостижимым образом позволяли наносить тяжелые рубящие удары. Ощущение было такое, словно серебристый металл клинков в нужный момент непонятно как обретал необходимый вес. Со щитами происходило то же самое. Навыки японского искусства Кен-до, основа которого – смертоносные рубящие удары, помогли мне использовать эту ценную особенность оружия. Пользоваться парными щитами мне прежде не приходилось, но острые металлические диски, надежно закрепленные на предплечьях, удивительно легко и гармонично вписались в привычный рисунок ударов и блоков, дополнив и значительно расширив возможности длинных парных клинков. Я быстро увлекся привычным и любимым боевым танцем. Очень скоро мне начало казаться, что я всю жизнь пользовался именно таким необычным оружием, -- настолько удобным оно было для привычной мне техники боя. В нее благополучно вписались и режуще-рубящие удары кромками парных щитов, и мощные удары-толчки (призванные отбросить противника, в идеале, сбив его с ног), и жесткие блоки щитами (способные сдержать удар, который нет возможности отклонить). Большие щиты не используются в восточных единоборствах. Технику боя с тяжелым щитом я когда-то освоил познакомившись с одним любителем средневеково-исторического мордобоя, которого однажды занесло на тренировку в зал где преподавали китайское кунг-фу. Реконструктору кунг-фу не понравилось, больше он не пришел ни разу, но познакомиться мы успели. Походив пару месяцев на их тренировки я освоил кое-что из средневековой техники боя, но потом забросил это занятие. Мне совершенно не хотелось тратить большие деньги на доспехи, которые, жутко мешали двигаться (хотя сама по себе идея полной и надежной защиты в бою мне очень нравилась). Вдобавок техника боя средневековых латников, -- жестко определенная оружием и доспехами, -- казалась мне примитивной по сравнению с тем же кунг-фу. Работать с тяжелым щитом мне, напротив, очень понравилось. За привычку выходить в одних шортах с тяжелым щитом и длинным мечем, или копьем против закованных с ног до головы в доспехи противников, кто-то из реконструкторов, знакомый не только со средневековой, но и с античной военной историей, обозвал меня спартанцем. Я не возражал, и кличка прилипла намертво.
Увлекшись сведением воедино техники боя китайскими парными мечами, стремительных ударов Кен-до и средневековой техники работы со щитом, я далеко не сразу осознал, что клинки доспехов чутко реагируют на движения кистей, меняя положение с обычного, на аналогичное обратному хвату рукоятки, или поворачиваясь вдоль продольной оси так, чтобы лезвие оставалось в плоскости удара. Более того мечи легко меняли длину, подчиняясь движению выброшенных вперед пальцев, сжатых дощечкой. Заметив это, я решил выяснить, в каких пределах можно менять длину клинков.
Подчиняясь движениям ладоней они укоротились до длины средневековых кинжалов, потом так же легко удлинились на десять метров. Удлиниться больше они толи не могли, толи у меня просто не получилось добиться этого. На мгновение представив себе, что было бы со мной, сохрани древний робот-рыцарь способность нормально обращаться со своим оружием (изначально он, скорее всего, обладал ею), я мысленно содрогнулся.
Все мои попытки задействовать устройства для метания металлических стрел (они тоже оказались частью наручей, а не встроенным оружием робота, как я подумал в начале) с помощью принципа управления, общего для остального оружия доспехов, оказались безрезультатными, хотя в глубине круглых отверстий (на каждом наруче их было десять, они располагались на равном расстоянии друг от друга опоясывая наручи по кругу, чуть выше уровня, с которого начинали разматываться клинки доспехов) поблескивали острые жала. Щиты тоже не желали срываться с наручей, хотя движения пальцев для управления расхождением залпов металлических стрел (которыми обстреливал меня робот-рыцарь) и броски щитов, очень естественно вписывались в схему боя с помощью оружия доспехов.
Высочайший уровень научно-технического развития, которому принадлежали если не сами доспехи, то их удивительный материал, очень затруднял определение возможного принципа управления, чрезвычайно расширяя спектр возможных вариантов, но меня не покидало ощущение, что и в данном случае он столь же прост естественен и удобен, как и обращение с остальным оружием доспехов, -- что цепочка управления просто оборвана и существует некий вполне материальный элемент, позволяющий восстановить ее. Последнее предположение было чисто интуитивным, но я не стал пренебрегать им, -- для системного аналитика развитая интуиция, часто ценнее всех знаний и навыков. Оно привело меня к мысли, что средство управления может находиться внутри робота. В том, что я смогу им воспользоваться я почти не сомневался. Эти удивительные доспехи использовали в качестве корпуса робота, но изначально они явно предназначались для человека. Дистанционный блок управления, возможно, представляющий собой некий имплантат, внедряемый в тело владельца доспехов (своеобразный ключ), был, скорее всего, просто присоединен каким-то образом к управляющей системе робота.
Свернув щиты и мечи я подошел к останкам робота-рыцаря. Присев на корточки, я еще раз, уже внимательнее осмотрел их, пытаясь исходя из общего вида системы понять, где может находиться то, что мне нужно. При внимательном осмотре отверстия, прожженного в голове робота отраженным лучом лазера, я отметил, что оно сильно закопчено. Закрытый шлем доспехов не мешал обонянию. Я уловил характерный запах сожженной электроники. Он был гораздо сильнее, чем если бы сгорел только глаз-камера и другая сенсорная начинка. Робота скорее всего делали в некую варварскую эпоху. Его создатели сохранили часть знаний и навыков, но, при этом, вполне могли мыслить как варвары (рассматривая сборку робота, например, как сложный магический ритуал создания голема-рыцаря). Если это было действительно так, то основной управляющий блок робота они могли считать его мозгом и поместить его именно в голову, как мозг человека. Это прекрасно объясняло и то, почему относительно слабо поврежденный робот полностью вышел из строя, когда отраженный луч встроенного лазера пробил его голову.
Развернув правый меч до длины кинжала, я без особых колебаний и сожаления вонзил клинок в отверстие прожженное в голове робота. Даже с помощью очень острого и прочного клинка, который, вдобавок не нужно было удерживать в руке, мне лишь сбольшим трудом удалось разломать голову робота. Ее заполнял спекшийся черный шлак с запахом горелой электроники. Видимо, главный управляющий блок робота действительно находился в голове. В коме спекшихся электронных композитов я обнаружил пару небольших драгоценных камней белого цвета. Сначала я решил было, что создатели робота поместили в его мозг обычные самоцветы, придавая им некое мистическое значение, но необычная форма и вид камней заставили меня сразу отбросить эту мысль. В них было нечто неуловимое, ясно говорившее о том, что это скорее некие приборы созданные в эпоху столь высокого развития науки и техники, какое трудно даже представить человеку с Земли начала 21 века.
Что то в красоте этих камней (они были очень красивы необычной, но бесспорной и совершенной красотой) заставило меня вспомнить мелькнувшую раньше мысль о том, что мою удивительную лошадь (я был уверен, что имею полное право считать ее своей, пережив бой с роботом-рыцарем) создали искусственно. Вспомнив ее облик (такой, каким он возник неизвестно откуда в моем сознании), я пришел к выводу, что это действительно так, причем моя красавица-кобыла и эти удивительные белые самоцветы принадлежат одному миру, одной эпохе. В их облике было нечто схожее, подразумевающее связь между ними. Это навело меня на мысль, что белые камни могут быть ни чем иным как имплантантами обеспечивающими связь между всадником и лошадью. Зная, как не хватало мне полноценного общения с лошадьми, на которых мне приходилось ездить, я был уверен что при столь высоком уровне развития науки эту проблему не могли оставить не решенной. Было в поведении моей кобылы нечто, заставляющее предположить, что, в родную для нее эпоху, такие существа не только заменили пассажирский наземный транспорт, -- они не были слугами, скорее, -- спутниками, очень близкими своим владельцам, дополняющими их и равными им на столько, насколько требовала этого собственная природа удивительных «лошадей».
Ободренный первым успехом, -- подтверждением своих предположений, -- я осторожно отложил в сторону белые драгоценности и принялся за дальнейшее исследование робота в поисках того, ради чего я за него взялся.
Вскрыть грудную часть древнего автомата, плотно оплетенную искусственной мускулатурой, оказалось еще труднее чем раскурочить голову. Мне пришлось развернуть правый клинок в полноценный длинный меч и использовать имеющиеся навыки самурайского искусства рубки (которое я изучал параллельно с Кен-до), подхватив левой рукой предплечье правой (за отсутствием у меча рукоятки), -- только так мне удалось в конце концов разрубить грудную часть робота рыцаря. Проводке, электронике, компактным сервомоторам в непривычно обтекаемых корпусах из светло-серого пластика и прочей более-менее опознаваемой робототехнической начинке при этом тоже досталось изрядно, но это мало волновало меня. Перспектива изображать из себя колдуна, или изобретателя-кулибина пытаясь смастерить из останков робота нечто, способное удивить местных жителей, меня привлекала мало. Тем более, что детали и блоки внутренней начинки робота (и поврежденные, и уцелевшие) мне удавалось опознать лишь приблизительно, исходя из общих принципов робототехники. Пытаться сконструировать что-либо из всего этого, не имея технической документации, было, в лучшем случае, бесполезно, в худшем, -- смертельно опасно. Я искал то, что можно было так, или иначе отнести к эпохе и уровню технологий, которым принадлежал материал доспехов робота-рыцаря.
Еще один «драгоценный камень» я обнаружил, как и предполагал, возле «сердца» робота. Точно на месте сердца находился обтекаемый блок примерно таких же размеров. Оранжево-красный материал его оболочки напоминал одновременно керамику и пластик. Тянущиеся к нему мощные силовые кабели, соединенные с более примитивными на вид блоками похожими на компактный преобразователь тока и напряжения и несколько небольших, но, вероятно, очень мощных аккумуляторов, привели меня к не слишком приятной мысли, что это нечто вроде компактного энергоблока, или миниреактора, который вполне может рвануть так, что никакой доспех не спасет.
Рядом с «сердцем» робота имелся небольшой электронный блок выглядящий как творение некого упорного Кулибина-самоучки, раздобывшего где-то высокотехнологичные микроэлектронные детали, но не имевшего ни знаний ни инструментов, чтобы соединить их красиво и по-настоящему компактно. Центром этого творения неведомого изобретателя был небольшой серо-серебристый драгоценный камень, очень похожий на те, что я нашел в голове робота. Он выглядел вопиюще неуместным среди остальных деталей устройства, словно интегральная микросхема среди деревянных воротов и шестеренок. Осторожно отогнув острием клинка многочисленные серебристые лапки контактов, я прибавил новую находку к первым двум и продолжил трепанацию робота.
Раскурочив туловище окончательно, я обнаружил еще одну «драгоценность», -- там же, возле «сердца» но в глубине замысловатой конструкции робота. Это был довольно большой (диаметром в сантиметр и длиной четыре сантиметра) прозрачный кристалл, похожий на кусок кварца ограненного виде десятигранной призмы с остроконечными десятигранными конусами на торцах. Кристалл этот был упакован в еще один электронный блок, явно собранный руками того же неведомого Кулибина. Между этими двумя блоками имелась связь виде плоской многопроводной шины. Еще одна шина, пошире, уходила от этого блока к «спинному мозгу» робота: довольно толстому пучку жгутов похожих на оптоволоконные кабели, соединенных со множеством шин, отдельных проводов и таких же жгутов потоньше небольшими обтекаемыми блоками (скорее всего согласователями, или преобразователями протоколов передачи данных).
Отметив, что блок с прозрачным кристаллом находился в контструкции робота точно напротив того места, куда я случайно прижался головой за мгновение до того, как его корпус-доспех начал сворачиваться, я попытался проследить остальные, достаточно многочисленные связи этого самодельного устройства. В результате я обнаружил несколько небольших блоков, по-видимому, сымитировавших воздействие на доспехи пальцев сворачивающего их владельца. Стало более-менее понятно, почему доспех, не реагировавший ни на какие мои попытки открыть его, вдруг взял и свернулся. Сворачивание доспехов запустил блок с прозрачным кристаллом, но на что среагировал сам кристалл? Наиболее приятным из пришедших мне в голову ответов было предположение, что кристалл каким то образом среагировал на излучение мозга, обладающего достаточным уровнем интеллекта. За отсутствием веских контр аргументов, я принял его за рабочую гипотезу.
Дальнейшая трепанация механического рыцаря принесла мне еще один серо-серебристый камень. Содержавший его самодельный электронный блок (видимо служивший переходником между начинкой робота и этим устройством) находился в предплечье правой руки робота. Убедившись, что больше ничего подобного в останках робота нет, я собрал обнаруженные «драгоценности», свернул правый клинок доспехов (прекрасно послуживший мне в качестве кинжала) и отошел от останков варварски «демонтированного» боевого автомата.
Подойдя к лошади, которая спокойно стояла на том же месте, где я оставил ее. Я увидел, что она пасется, без особых усилий и с видимым удовольствием откусывая выжженный камень, словно хлебный мякиш и задумчиво пережевывая его, словно сухари, или горсть овса. Кто ни будь другой, на моем месте, мог испугаться. Я, увидев эту картину, напротив, очень обрадовался, -- можно было не опасаться, что моей подруге грозит голод. Правда это не решало проблему пропитания для меня самого, но об этом можно было пока не думать. Ласково потрепав кобылу по шее, я сел рядом поджав под себя ноги и снова аккуратно разложил «драгоценности» на выжженном камне.
Доспехи, надежно защищающие меня и от жара и от излишней твердости камня, и явная благосклонность спокойно «пасущейся» рядом кобылы, создали в моей душе удивительное ощущение уюта и спокойствия. Выжженная каменная равнина не стала от этого более гостеприимным местом, но это не помешало мне воспользоваться своим настроением. Любуясь красотой «драгоценностей», я мысленно расслабился и начал обдумывать задачу их использования, как сугубо абстрактную, от решения которой ничего не зависит. Такой подход придал моим размышлениям куда большую свободу. Вскоре мои предположения и наблюдения легко сложились в достаточно стройную картину, правильность которой можно было проверить путем вполне определенных и выполнимых действий.
Я исходил из того, что все «драгоценности», встроенные в начинку робота-рыцаря и его доспехи (возможно частично), принадлежали к той же эпохе, к которой принадлежала красавица-кобыла, за обладание которой я, прежде всего, и сражался с древним боевым автоматом. Никаких прямых сведений об этой эпохе в жизни этого (а, возможно и совершенно иного) мира у меня не было, но на уровне ощущений и интуиции я знал о нем достаточно много. Правильность этих знаний подтверждал и внешний вид «драгоценностей», поэтому в дальнейших рассуждениях я использовал их как достоверные данные. Исходя из них «драгоценности» были высокотехнологичными устройствами дистанционного управления, которые имплантировались в тело владельца (либо просто для того, чтобы постоянно иметь их при себе, либо для использования нервной системы владельца в процессе управления самими устройствами), причем имплантацию обеспечивали сами устройства (другой способ просто не соответствовал элементарным представлениям об удобстве с учетом предполагаемого уровня научно технического развития). Энергию эти устройства, скорее всего, получали от организма владельца. Исходя из, предположения, что принцип интуитивной идентификации, который в моем мире начали разрабатывать совсем недавно и только пытались заложить во внешний вид устройств массового использования, -- в эпоху создания «драгоценностей» достиг соответствующего уровня развития, можно было достаточно уверенно определить назначение трех из пяти устройств. Серо-серебристый камень, находившийся в груди робота, -- блок управления доспехом, или, возможно, только системой метания металлических стрел, встроенной в наручи, -- всем остальным можно было управлять вручную. Второй серо-серебристый камень – блок управления бросками щитов. Один из двух белых камней, найденных в голове робота (причем я был вполне уверен, какой именно) – блок связи с лошадью. Назначение кристалла-декаэдра и второго белого камня были не ясны, но, исходя из правильности остальных рассуждений, можно было предположить, что второй белый камень – блок связи с существом подобным лошади робота-рыцаря. Мысль о том, что два белых камня – части одного устройства связи я отбросил сразу: такая реализация устройства не соответствовала предполагаемому уровню техники. Таким образом, неясным оставалось только назначение прозрачного кристалла, но, в данный момент, это не имело значения. Если остальные мои предположения верны, можно будет отправится в путь, а это, по крайней мере теоретически, означает возможность выбраться за пределы выжженной каменной равнины и, рано, или поздно найти кого-то кто достаточно много знает и о прошлом этого мира и о назначении прозрачного кристалла, принадлежащего одной из его эпох. Конечно, я вполне мог ошибаться полностью, или частично, но проверяя верность своих предположений способом, который был ее следствием, я не слишком рисковал, а приобрести мог многое.
Я провел большим пальцем правой руки по подбородочному шву доспехов, потом указательными пальцами, разъединил плечевые швы, стянул с головы шлем-капюшон, скатал сначала его, а потом и всю верхнюю часть доспехов. Скатав рукава и перчатки панциря в наручи, я потянулся к лежащим передо мной «драгоценностям» собираясь как можно скорее закончить намеченный эксперимент и снова полностью раскатать доспехи, -- солнце покинуло зенит, но, по-прежнему, палило немилосердно. Собираясь взять в правую руку один из серо-серебристых камней, я случайно коснулся ладонью лежавшего радом прозрачного кристалла, -- коснулся, вроде, не сильно, но острие кристалла пробило ладонь, не вызвав ни кровотечения, ни боли. Прежде, чем я осознал, что произошло, прозрачный кристалл полностью скользнул в мою руку, втянувшись в основание ладони. Я испугался сильнее, чем ожидал, -- с одной стороны, случившееся подтверждало мои предположения, но в мое тело самоимплантирвалось именно то устройство, назначение которого было мне неизвестно даже предположительно. Словно в ответ на мой страх и желание выбросить его из своего тела, прозрачный кристалл вновь выскользнул из моей правой руки. Я едва успел поймать его ладонью, не позволив ему упасть на камень. Кристалл спокойно лежал в моей руке без всяких признаков самоуправства, но, стоило мне успокоится, и подумать, что за отсутствием карманов было бы хорошо, чтобы кристалл хранился в моем теле, пока я не разберусь, как его можно использовать (если извлечь его можно в любой момент), -- как кристалл вновь втянулся в основанием моей ладони. На сей раз я просто отдал мысленный приказ, -- кристалл снова выскользнул в подставленную ладонь. Я некоторое время подержал его в ладони, повертел в пальцах, перебросил из руки в руку и снова отдал мысленный приказ «втянуться», держа кристалл в левой руке. Он послушно исчез в основании левой ладони.
Уже не испытывая прежнего страха, я взял в правую руку серо-серебристый камень, находившийся в груди робота, и прижал его к своей груди стараясь попасть в ту же точку. С первого раза мне это не удалось, но стоило мне немного подвигать прижатый к коже камень, найдя нужную точку (точно по центру в нижней части груди) и камень бесследно исчез, погрузившись в тело. Мысленный приказ на выброс камня никакого эффекта не дал, перепробовав несколько разных формулировок (в том числе визуальные образы), я оставил дальнейшие попытки «выманить» устройство наружу и вкинул правую руку, намереваясь послать одну из металлических стрел, скрытых в наруче, в склон каменного холма. На сей раз серый «камень» мгновенно проявил свое присутствие: на склоне холма появились десять серебристых точек-маркеров. Они образовывали идеальный круг небольшого диаметра, но, стоил мне развести в стороны вытянутые пальцы правой руки, и положение точек изменилось. Поэкспериментировав немного с перемещением прицельных маркеров, я вытянул вперед один, указательный, палец. Девять из десяти серебристых точек на склоне холма исчезли и я мысленно скомандовал: «выстрел». Ни звука ни отдачи не было, но я успел увидеть стремительно летящую металлическую стрелу, ярко блеснувшую в солнечных лучах. Удовлетворенно улыбнувшись, я прицелился тем же пальцем в выжженный камень равнины у своего правого бедра и снова скомандовал: «выстрел». Стрела, точнее, круглый металлический штырь с коническим острием с громким звоном вонзилась в камень. Я выстрелил под углом, поэтому острие стержня вошло в камень совсем неглубоко. До предела напрягая мышцы, мне удалось выдернуть его, чтобы рассмотреть повнимательнее. Стержень только на первый взгляд напоминал арбалетную стрелу без оперения, при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не болт, не дротик и вообще не метательный снаряд, во всяком случае не военного назначения. Больше всего меня поразил сложный и очень красивый узор из переплетающихся канавок, покрывающий серебристую поверхность стержня. Было в нем нечто неуловимое, говорившее о том, что назначение его, -- эстетическое, чисто декоративное. Я не удержался и всадил в камень еще несколько стержней. Их тупые торцы, украшенные частью того же удивительного узора, образовали простой, но очень красивый рисунок. Мне стало очень грустно.
На какое-то мгновение я словно своими глазами увидел простой но очень красивый деревянный дом в небольшой долине заросшей пышной зеленью и человека, -- загорелого стройного юношу лет двадцати, -- одетого только в серебристые плавки, в которых я узнал материал доспехов робота-рыцаря на который не была нанесена имитация ламелярных пластин. На правой руке парня блестел серебристым металлом хорошо знакомого вина наруч. Юноша задумчиво смотрел на стену дома перед собой, на которой поблескивал красивый, но явно незаконченный рисунок из узорчатых серебристых «заклепок» (часть штырей явно скрепляла между собой деревянные брусья стены). Он улыбнулся, поднял правую руку, и в воздухе промелькнуло несколько серебристых стержней, -- незавершенный рисунок на стене дополнили новые узорчатые заклепки. Я не понял, откуда взялся в сознании этот образ, но у меня не было сомнений, что это не плод моего воображения, а картина далекого прошлого этого мира, когда то, что стало оружием и доспехами в конце одной из множества сменявших друг друга войн, служило искусству, или просто удовольствию и комфорту людей.
Я развернул правый щит и попытался метнуть его в каменный холм. Щит, как и прежде, упорно не желал становиться метательным оружием. Свернув его, явзял в левую руку второй серо-серебристый «камень» и прижал его к правой руке (с внутренней стороны чуть выше локтя) там, где он находился в руке робота. На сей раз я попал точно с первого раза и «камень» сразу погрузился в мое тело.
Я снова развернул щит и вновь вскинул правую руку, направив ее в сторону каменного холма. Второй древний прибор-имплантант уловил мысленный приказ, и склон холма прочертила тонкая серебристая линия. Я взмахнул рукой, вкладывая в бросок всю свою грусть и презрение к ошибкам, разрушившим достижения спокойной и благополучной эпохи. Серебристый диск щита сорвался с наруча и унесся к цели, с гораздо большей скоростью, чем я рассчитывал. Он вонзился в камень, почти исчезнув в нем, но в следующее мгновение вновь оказался воздухе, с той же скорость устремившись обратно. Я едва успел вскочить на ноги и выставить наруч, ловя летящий металлический диск. Рывка от инерции щита не было, не то я точно покатился бы кубарем.
Я подвигал рукой со щитом, следя за тем, как перемещается линия прицельного маркера. Когда я наклонил щит, словно собираясь метнуть его так, чтобы он ударил в цель не ребром а передней плоскостью, линия превратилась в овал, а потом и в круг. Я опять метнул щит. С громким звоном ударив в склон холма, он не упал, а крутанулся в воздухе развернувшись горизонтально, и вновь понесся ко мне. Наука, магия (в классической трактовке произведений фентези), или нечто вовсе невообразимое, чему нет никаких аналогов в моем мире? Я снова выставил вперед руку, поймал щит наручем и свернул его. Внезапно в сознание хлынул смутный поток чего-то непонятного, -- словно смутные отголоски знаний и расплывчатых образов вдруг заполнили его настолько, что я едва устоял на ногах. Эта волна туманной информации исчезла так же быстро, как и нахлынула, словно сработал некий защитный механизм, защищая мой мозг, не способный воспринять столько сведений сразу.
Больше всего меня удивило даже не то, что она вообще появилась, -- словно в ответ на мысленно заданный вопрос, -- (я был настолько изумлен, что даже не пытался понять, откуда она могла взяться), а тем, что эта волна оставила ощутимый и осмысленный след в памяти и сознании. Пусть на уровне ощущений, но я получил ответ на интересовавший меня вопрос. В эпоху, которой принадлежали открытия, обеспечивающие возможности щита в качестве метательного оружия, существовали и наука и магия в привычном для меня смысле, причем они были настолько тесно переплетены друг с другом и в повседневной жизни и в развитии, что попытки понять разницу между ними, или разделить их были давно забыты.
Взяв в руки первый белый «камень», я почувствовал, бьющую все тело дрожь, но это был не страх, а волнение. Не тратя времени на попытки унять его, я прижал белую драгоценность к правому виску. Миниатюрное устройство связи из немыслимо далекой эпохи погрузилось в височную кость, не вызвав никаких ощущений. С огромным трудом подавив желание сразу поэкспериментировать с ним, я взял в второй, почти такой же «камень». Я не знал, с каким существом обеспечивает связь это устройство, но смутные знания о породившей его эпохе, непонятно как возникшие в моей памяти, не оставляли сомнений, что общаться с ним мне будет не менее приятно, чем с красавицей-кобылой. Мне следовало, как можно быстрее вновь полностью раскатать доспех, -- успокоившаяся под защитой панциря кожа вновь горела огнем под лучами немилосердно палящего солнца, -- но прежде я собирался покончить с имплантацией «драгоценностей». Второй белый «камень» занял свое место так же легко, погрузившись в левый висок.
Скрестив руки на груди, я быстро раскатал наручи в рукава и перчатки, потом двумя руками раскатал пояс, провел указательными пальцами по плечевым швам, раскатал и натянул на голову шлем-капюшон и, наконец, соединил подбородочный шов доспехов, проведя по нему большим пальцем правой руки. Солнечные лучи и горячий ветер больше не обжигали кожу. Блаженно улыбнувшись, я подошел к кобылке, которая уже перестала «пастись» и теперь просто спокойно стояла, иногда, поглядывая в мою сторону, -- я чувствовал это хоть и не мог видеть ее глаза под блестящим металлом панциря.
Нежно потрепав ее по сильной очень красиво изогнутой шее, я остро пожалел о том, что могу ощутить ладонью лишь прикосновение гладкого металла ее доспехов. Одна из «драгоценностей»-имплантантов (скорее всего серо-серебристый «камень», предназначенный для управления доспехами),восприняла мое сожаление как мысленный приказ. Метал доспеха, защищающего кобылу, -- мгновение назад, твердый и монолитный, -- прогнулся под моей ладонью как мягкая, тонкая пленка и, словно, исчез для осязания. Теперь я чувствовал ладонью только удивительно мягкую шерсть и упругую, -- даже твердую, -- шею кобылы. Ее тело было ощутимо теплее, чем полагалось быть телу обычной лошади, причем жара, царящая на каменной равнине, не была причиной этого. Тепло было явно живым -- ласковым и приятным, но очень странным, словно отголосок могучей силы, скрытой в теле белоснежной «лошади». Такой же была удивительная, упругая твердость ее тела. В ней было много общего со знакомой упругостью налитых силой мышц обычной лошади, но, в тоже время, плоть была тугой словно очень твердая резина. Лаская шею кобылы, я вскользь подумал о том, что даже без защиты доспеха ее телу опасен далеко не всякий клинок. Мне было не приятно думать, что однажды это может мне пригодиться, но эта мысль все равно успокоила меня, -- вряд ли мне удастся избежать боев и драк в этом мире, как бы я ни старался. Эпохи, когда это было возможно, здесь остались в далеком прошлом.
Кобыла видимо тоже почувствовала прикосновение моей ладони, а не метала латной перчатки. Она изогнула шею на встречу ласке и подалась ко мне. В этом движении была явственно ощутимая тоска по ласке, гораздо более чувственной, чем принято позволять себе в моем мире. Дрожа всем телом от желания, нежности и предвкушения, я коснулся шеи лошади губами. К моей радости и изумлению, она тоже вздрогнула всем телом, словно женщина истосковавшаяся по мужской ласке, -- причем, именно по ласке всадника, а не по вниманию жеребца.
Стараясь выразить свои чувства ласками и полными нежности словами, -- по привычке произносимыми шепотом, хотя здесь некому было услышать их, -- я мысленно потянулся на встречу сознанию кобылы, как сотни раз делал в родном мире. Результат был столь же более явственным как благосклонность кобылы и ее реакция на мои ласки. В ответ на мой мысленный призыв проснулась одна из белых «драгоценностей», создав надежный канал двусторонней связи. Я не столько услышал мысли кобылы, -- в них просто не было слов, -- сколько почувствовал их. Меня накрыла волна эмоций и ощущений, круговорот образов прошлого и настоящего. Она затопила мое сознание, но, удивительным образом не смыла и не погасила его. Никогда прежде за всю свою жизнь я не ощущал столько искренней радости, нежности и желания могучего, словно огонь – жаркий, но не обжигающий. За несколько мгновений я многое узнал о прошлом своей партнерши.
Все было так или почти так, как я и предпочитал. Подобные существа действительно заменяли в далеком прошлом наземный транспорт создателям этого мира. Их создатели называли их арбогастами (в воспоминания кобылы промелькнуло не само слово, а понятие, звучание ему придал уже мой собственный разум). Таких существ было много, все они были спутниками и друзьями (или подругами) для своих хозяев, поэтому, были столь же разными, как и их владельцы. Разуметься не все они испытывали потребность в предельной близости, но таких было подавляющее большинство. Эта особенность той эпохи была заложена в природе большинства разновидностей арбогастов. Партнершами и спутницами мужчин были кобылы, партнерами женщин – жеребцы. Это не мешало ни размножению арбогастов, ни близости их владельцев противоположного пола. Близость людей и этих удивительных существ, созданных ими, была гораздо полнее надежнее и глубже близости тех и других с себе подобными. Те, для кого она была особенно важна, ездили на белых арбогастах.
Когда родная эпоха арбогастов оборвалась в пламени войны, охватившей весь этот мир, из них, скорее всего, спаслись единицы. Они не исчезли полностью только потому, что, благодаря искусственному происхождению, могли чувствовать себя вполне комфортно в самых немыслимых условиях, но в, то же время, способны были размножаться самостоятельно, -- природным путем. Эта самка белого арбогаста, тем не менее, была родом из времени родного для подобных существ. Множество последующих эпох сменивших друг друга в этом мире, запомнились ей смутным калейдоскопом упадка и варварства множество раз сменявшегося эпохами подобными средневековью, или возрождению в моем родном мире. Иногда их сменял новый взлет развития науки и магии, но всякий раз новая разрушительная война, использующая все его достижения вместе с обнаруженными осколками более ранних открытий, прерывала развитие мира прежде, чем он становился хоть немного похож на собственное далекое прошлое, породившее арбогастов.
У белой кобылы-арбогаста было много владельцев за прошедшее с тех пор время. Среди них были рыцари, воины-варвары и могучие маги. Кое кто из этих последних знал и умел очень многое, но даже они не уделяли своей спутнице внимания так, как это было в родные для нее времена, -- истинная природа белых арбогастов была забыта слишком надежно. Возможно потому, что она была слишком отличной от природы других внешне похожих на них существ, -- немыслимой и недопустимой в иные времена этого мира (как и в моем времени на Земле). Дольше всего ее всадником был робот-рыцарь. По сравнению с человеком он был так же неуязвим для времени как и его невольная спутница.
Я крепко обнял кобылу прижался лицом сквозь два неощутимых доспеха к ее горячему, твердо упругому телу, мысленно говоря ей, что не брошу, не оставлю ее пока это будет в моих силах, -- что желаю близости с ней не меньше, чем она желает ее. Ты воплощение женственной красоты думал я, лаская гриву кобылы-арбогаста, но как мне все-таки называть тебя. Я могу придумать много имен, но больше всего, мне хотелось бы знать, какое понравиться тебе.
В моем сознании произнесся стремительный калейдоскоп образов и понятий, -- воспоминания кобылы о ее прежних спутниках и именах, которые они давали ей. Больше всех ей нравилось самое первое, которое дал ей тот, кто был прежде всего ее партнером и спутником и только потом всадником и хозяином. В моем сознании это имя прозвучало как «Снежинка». Я улыбнулся. Оно больше всего подходило белоснежной красавице. «Снежинка, красавица моя», -- прошептал я тихо и нежно. Кобыла встрепенулась, ответив тихим радостным ржанием, и теснее прижалась ко мне.
Мы стояли так еще некоторое время, потом я нежно поцеловал кобылу в губы, радуясь неощутимости доспехов. Она ответила на поцелуй с нежностью, готовностью и мастерством, вполне подтверждающим ее воспоминания о родной эпохе. Мне приходилось читать утверждения о том, что кобылы целуются лучше женщин, -- по-настоящему проверить их на собственном опыте случая мне не представилось, -- но я очень сомневаюсь, что хоть одна кобыла в моем родном мире обладает в этом мастерством опытной и искушенной любовницы (предпочитающей иметь дело с партнером-человеком), которое продемонстрировала мне снежинка. Более того, ему уступали все мои любовницы-женщины вместе взятые.
Какое-то время мы целовались, в равной мере наслаждаясь этим, несмотря на то, что доспехи, даже совершенно неощутимые, сильно портили удовольствие, -- Снежинка не могла лизнуть меня, а я был лишен возможности обследовать языком ее рот. Когда долгий поцелуй наконец прервался, я заскользил вдоль левого бока кобылы, одновременно лаская ее удивительное тело ладонями, целуя его и прижимаясь к нему своим телом. Кобылка вздрагивала от моих прикосновений особой, чувственной дрожью, наслаждаясь долгожданными ласками. Ее наслаждение доставляло мне даже больше удовольствия, чем прикосновения к ее телу, хотя каждое прикосновение к нему заставляло меня трепетать от наслаждения.
Я ласкал кобылу-арбогаста стремясь быстрее утолить чувственный голод (и ее и свой собственный), но, при этом, я сознавал, что здесь и сейчас утолить его в полной мере нельзя. Для этого, нужно найти место, где я смогу обойтись без защиты доспехов (Снежинке она была не нужна даже в таких условиях). Я скользил вдоль тела кобылы до тех пор, пока желание перейти к иным ласкам было переносимым. З это время я обошел вокруг нее несколько раз (всякий раз задерживаясь под брюхом и у могучей задницы кобылы), покрыв каждый сантиметр ее великолепного тела ласками и поцелуями. Как только я догадался закрыть глаза, то мгновенно забыл о разделяющих нас доспехах.
Ощутив, благодаря ментальной связи, что Снежинке этих ласк мало (как и мне), я скользнул к левому боку кобылы и вновь вскочил на ее широкую спину. На несколько мгновений я замер от наслаждения, обняв кобылу за шею, -- ведь доспехи по-прежнему были неощутимы. Я легко мог кончить в то же мгновение, просто благодаря прикосновению самых чувствительных частей своего тела к могучей спине кобылы, но мне хотелось совсем иного.
Наконец, выровнявшись, я пристегнулся гибкими металлическими полосами к доспехам снежинки и снова взял в руки поводья. Я чувствовал себя уверенно и спокойно. Если в этом мире остались места гостеприимнее этой выжженной каменной равнины, то мы найдем их достаточно быстро. Из воспоминаний Снежинки я знал, что арбогасты способны двигаться с огромной скоростью и мало найдется препятствий способных остановить, или хотя бы замедлить их. Тем кто живет там вполне может не понравиться наше появление, но нам со снежинкой вполне по силам убедить их, что с нами лучше не связываться. За время странствий по этому изменчивому, но почти всегда жестокому миру, вместе с прежними своими спутниками, Снежинка научилась сражаться и привыкла к этому занятию, хотя оно по-прежнему не нравилось ей. В этом мы были очень похожи. Меня отнюдь не радовала перспектива использовать доставшееся мне оружие в бою, но мои навыки вполне годились, чтобы в полной мере использовать его совершенство и я был очень рад этому. Особенно радовало меня то, что мне не грозила опасность остаться без боеприпасов для оружия дальнего боя. В тот момент я не смог бы ответить, откуда взялась уверенность в том, что стальные стержни-дюбели (зная их первоначальное назначение мне трудно было считать их, скажем стрелами, или болтами) появляются в метательных устройствах наручей по мере необходимости и, что эти аналоги дюбельных пистолетов с художественным уклоном способны легко обеспечить себя необходимой для этого энергией, -- я просто знал, что это именно так.
Я тронул Снежинку, шенкелями, собираясь направить ее на северо-запад, в обход каменного холма, служившего единственной приметой на однообразной унылой равнине, простирающейся до горизонта во все стороны. Вместе с радостью Снежинки, предвкушающей долгожданную радость по-настоящему быстрой скачки, в мое сознание, неожиданно скользнул образ удивительного существа, столь же красивого и гармоничного, как Снежинка хотя сравнивать их красоту очень сложно, -- она слишком разная. Это была белоснежная собака (ее красота говорила о том, что это самка), похожая на гармоничную смесь Тяжелого Гренландского Волка и самоедской лайки. В ее облике было нечто неуловимое выдающее ее принадлежность к родной эпохе Снежинки и родственность происхождения двух красавиц. Вместе с ее образом в моем сознании промелькнула длинная цепочка понятий, обозначающих имена, которые давали ей те из прежних хозяев Снежинки, кто знал и о ее существовании (таких было не так уж много). Первое и самое подходящее, полученное пушистой красавицей в ее родную эпоху, в моем сознании прозвучало как «Льдинка». Оно идеально подходило к ее удивительным глазам – льдисто голубым, но совсем не холодным, скорее, напротив, ласковым. Из чувств снежинки, сопровождавших этот образ, я понял, что, в родную для них обеих эпоху, у них был один хозяин. Обе были его спутницами и партнершами, лишенными ревности друг к другу в силу своей природы. Они были близкими подругами настолько, насколько это было в принципе возможно для них. В мыслях Снежинки не было слов, но в моем сознании они прозвучали, как: «давай возьмем Льдинку с собой, ей одной грустно».
Потрепав Снежинку по шее, я мысленно ответил: «мы обязательно возьмем ее с собой», -- и, так же мысленно, позвал: «Льдинка». В тоже мгновение меня накрыла волна преданности и нежности, очень похожая на ту, которую я испытал, потянувшись первый раз к сознанию Снежинки, но, на сей раз чувства были иными: преданность в них преобладала. Для Льдинки я был не только другом и партнером, как для ее подруги, но и вожаком (в восприятии арбогастов этого понятия, в таком смысле, просто не существует). Я мысленно ответил Льдинке лаской и нежностью.
Когда ее чувства схлынули, освободив мое сознание, я понял, что Льдинка не просто откликнулась на мой призыв, она одновременно переместилась ко мне оттуда, где находилась до этого. Неким непостижимым образом вся ее суть (одновременно и разум и материя), переместилась в белую «драгоценность», внедрившуюся в мой левый висок. Несколько мгновений я пытался представить себе, как такое возможно, потом, оставил эти бесполезные попытки, напомнив себе, что имею дело с творениями не вообразимо (для меня) развитых науки и магии, слившихся и перетекающих друг в друга. Вместо этого я мысленно спросил Снежинку: «ты, тоже так можешь?».
Ответом мне был веселый смех-ржание, -- не ментальный аналог звука, а чувство само по себе. В следующее мгновение, я снова стоял на выжженном камне равнины. Мне удалось сохранить равновесие только потому, что я ждал чего-то подобного. Суть Снежинки переместилась в белый «камень» в моем левом виске. Заодно то же самое произошло и с ее доспехами.
Мне сразу стало интересно, могу ли я переместить собственные доспехи в серо-серебристый «камень»-имплантант, -- проделать своеобразный молниеносный стриптиз. Я мысленно потянулся к «драгоценности» в центре груди, -- то ли устройству, то ли магическому артефакту (а, скорее, тому и другому разом), -- отдав соответствующий приказ. В следующее мгновение я опять стоял на раскаленной солнцем равнине в чем мать родила, словно время прыгнуло назад и не было еще ни боя с роботом-рыцарем ни удачной попытки самому использовать его снаряжение. Если бы не лежащие неподалеку останки механического противника и явственно ощутимое присутствие Снежинки и Льдинки в «камнях»-имплантантах я, пожалуй подумал бы, что так и произошло. Присутствие доспехов в имплантанте, предназначенном для управления ими, тоже чувствовалось, -- определенно, но менее явственно, -- ведь доспех не был живым у него не было собственных чувств и мыслей, которые я мог бы чувствовать.
Мои дамы, -- или, точнее, барышни (дамой вполне можно было назвать только Снежинку, учитывая происхождение этого слова), -- чувствовали себя вполне комфортно, «свернувшись» внутри устройств-имплантантов. Их воспоминания свидетельствовали о том, что первый хозяин часто использовал этот прием, чтобы никогда не расставаться со своими подругами. Создатели устройств-«драгоценностей» и удивительных существ, связь с которыми они обеспечивали, явно сделали все возможное, чтобы сделать такое состояние приятным для них. Снежинка и Льдинкой могли сохранять его очень долго, -- они были вместе со мной, остальное их не волновало, -- а вот мне самому было не особо приятно стоять посреди выжженной равнины без защиты доспехов. Я отдал мысленный приказ «камню»-имплантанту в груди и вновь приобрел вид бравого рыцаря, а не нудиста-экстремала, слишком поздно сообразившего, что здесь нагишом разгуливать не стоит. Доспех появился на теле таким же, каким исчез – полностью развернутым с надетым на голову и закрытым шлемом.
Я мысленно позвал Льдинку. Она с готовность «выскользнула» из камня имплантанта и я, наконец, воочию увидел вторую красавицу своего маленького боевого гарема (воспоминания Льдинки свидетельствовали, что сражаться она умеет не хуже своей подруги, но, точно так же, не любит это занятие). Как и Снежинку ее защищал безликий доспех из серебристого металла, -- не скрывающий красоту ее сильного стройного тела. Ростом Льдинка была как раз с самку Тяжелого гренландского волка, -- ее размеры подошли бы, скорее, некрупной кобыле-пони, чем суке. При этом она обладала грацией явно видимой огромной силой и ловкостью о которых собакам моего мира оставалось пока только мечтать, вместе с генетиками и селекционерами.
Готовясь принять мощный толчок и вес Льдинки, я мысленно позвал: «Иди ко мне». Льдинка прыгнула, стремительно и грациозно, радостно обняв меня лапами и игриво толкнув мощной широкой грудью. В рыцарских поединках мне пока участвовать не доводилось, поэтому опыта в противостоянии таким толчкам у меня не было. Не знаю, сумел бы я устоять на ногах только благодаря навыкам кунг-фу и умению отражать удары тяжелым щитом в пешем строю, -- проверять это мне не пришлось. Могучий толчок и вес Льдинки, вполне соответствующий ее размерам, принял на себя мой доспех мгновенно ставший твердым и монолитным в ответ на нагрузку. Мысленно помянув добрым словом его создателей, я расслабился и начал с наложением целоваться с Льдинкой, лаская ее по мускулистой спине. Она отвечала мне с таким же удовольствием и со столь же удивительным мастерством, что и Снежинка. Лишь вскользь я подумал о том, что в своем доспехе я могу не опасаться не только большинства режущих, рубящих и колющих ударов, но и дробящих ударов, например, булавой, или классического удара конного рыцаря тяжелым копьем, -- эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась в сознании.
Я ласкал и целовал Льдинку так же, как недавно ласкал снежинку. Я позволил ей повалить меня на землю (удар о камень я при этом почувствовал, но боли не было) и улечься сверху, получив в награду поистине щенячий восторг пушистой красавицы. Я обхватил ее тело ногами и нежно ласкал его ладонями, пока она облизывала мое лицо, насколько это позволяли доспехи. Потом мы перекатились по выжженному камню, сохраняя объятия. Льдинка снова обняла меня передними лапами и мы продолжали целоваться, в равной мере радуясь этому. Потом я оседлал Льдинку, -- при ее размерах, силе и невероятной упругости ее тела (напоминающий твердую упругость тела Снежинки) это доставило ей не меньше удовольствия чем мне, -- и потерся гениталиями о ее пушистое брюхо, сквозь неощутимый для нас металл доспехов, одновременно лаская ее грудь и нежно касаясь небольших упругих сосков суки.
Мы довольно долго обменивались ласками, утоляя, насколько возможно, чувственный голод друг друга. Когда Льдинка, встав на четыре лапы, подставилась мне в естественной позиции суки, я встал сзади нее так, как если бы мог удовлетворить ее прямо сейчас, с удовольствием отметив, что мне достаточно лишь слегка согнуть колени, чтобы сделать это в такой позиции. Потом я наклонился вперед, лег на Льдинку и какое-то время лежал на ее мускулистой спине, наслаждаясь удивительной мягкостью ее пушистой шерсти и радуясь размерам и силе красавицы-суки, которые делали ее идеальной партнершей для человека.
Снова встав на ноги, я понял, что пора, наконец, отправляться в путь. Я мысленно позвал Снежинку и мгновенно вновь оказался верхом, даже металлические полосы-крепления были по-прежнему застегнуты. Я скользнул ладонями по доспехам у себя на спине, специально не задумываясь над тем, что и как делаю. Мои предположения подтвердились. Я нащупал струящуюся ткань плаща там, где достать его было удобнее всего. Высвободив ее из металла доспехов, я укрыл серебристым плащом спину Льдинки. Потом я высвободил широкий и глубокий капюшон плаща и откинул его за спину. Уложив серебристую ткань у себя на плечах, я запахнул плащ. Его вполне хватило, чтобы с головой укрыть Снежинку. Заметив, что Льдинка спряталась ей под брюхо, я понял, что правильно определил назначение плаща. Сами по себе, мои барышни не умели становиться невидимыми, зато они явно умели двигаться под защитой маскировочного плаща.
Я накинул на голову капюшон. Ничего не произошло, но, стоило мне полностью натянуть его на лицо, я почувствовал, как начал действовать некий защитный механизм, созданный когда-то все тем же неразрывным переплетением науки и магии эпохи арбогастов. Изнутри плащ был совершенно прозрачным. Его ткань почти не ощущалась. Лежащие поверх друг друга края плаща надежно удерживало вместе нечто вроде электростатического притяжения. Убедившись, что случайно он не распахнется, хотя я могу легко сбросить его в любой момент, снова запахнул плащ
Тщательно разобрав поводья, я наклонился к шее Снежинки и легонько тронул ее шенкелями. Этот момент в моем сознании промелькнуло несколько образов: хорошо знакомый каменный холм, посреди выжженной каменной равнины; застывший у подножия холма всадник в серебристых доспехах, сверкающих под лучами белого солнца; хорошо заметное мерцание прозрачного марева, образующее идеально круглую область, стоящую вертикально на вершине холма, -- видимо створ магического портала, или другой системы мгновенного перемещения; такой же мерцающий прозрачный створ, но уже посреди широкого луга с высокой сочной травой, в дали заслоняет горизонт зелень опушки леса, через луг к лесу течет неширокая река с чистым песчаным дно и совершенно прозрачной водой; в синем небе, пронизанном золотистым солнечным светом, плывут редкие белые облака. Снежинка прекрасно поняла, и вполне разделяла, мое желание поскорее выбраться с выжженной каменной равнины под белесым небом и беспощадным солнцем. Она явно предлагала воспользоваться кратчайшим путем к более гостеприимным местам – через пространственный портал, установленный неведомо кем и когда, который, скорее всего, и охранял робот-рыцарь. Когда-то она попала на эту выжженную равнину именно через него.
Мысленно поблагодарив Снежинку за помощь, я направил не в обход холма, как собирался, а к покатому каменному склону. Он выглядел совершенно неприступным, но кобылу-арбогаста это ни сколько не волновало. Она взлетела по склону легкими стремительными прыжками, словно просто мчалась галопом по ровной земле.
Ничего похожего на мерцание портала на вершине холма не наблюдалось, но в тот момент, когда Снежинка остановилась на ней, я почувствовал сигнал прозрачного кристалла, назначение которого оставалось для меня непонятным. Ощущение было похоже на зуд в левом предплечье. Оно не было неприятным. Исходя из принципов эргономики и теории управления, это не был сигнал об опасности. Он просто ставил меня в известность о чем-то. Видимо древний инструмент (поведение прибора явно свидетельствовало о том, что это не блок-имплантант, как остальные «драгоценности», а именно инструмент) обнаружил отключенный пространственный портал.
Взяв поводья в правую руку, я вытянул левую, направив основание ладони туда, где должен был быть портал. Сигнал кристалла стал значительно сильнее. Я отдал непонятному прибору мысленную команду активировать портал, на всякий случай, сопроводив ее мысленным образом из воспоминаний Снежинки. Сигнал кристалла сразу стал несколько иным.
Некоторое время ничего не происходило, но сигнал кристалла постепенно менялся. Я продолжал упорно держать левую руку в том же положении, вытянув ее в сторону древнего портала. Когда мне стало тяжело неподвижно держать вытянутую руку, на это среагировал блок управления доспехами. Металл левого рукава стал жестким, удерживая мою руку в нужном положении. Расслабив мышцы, я спокойно ждал, пока кристалл закончит начатую работу. Когда он обнаружил портал, у меня сразу мелькнула мысль, что это не блок дистанционного управления, а, скорее, нечто вроде поискового устройства, созданного в одну из достаточно развитых эпох, -- сменявших периоды варварства и средневековья после эпохи арбогастов, -- для поиска магии, или оборудования, оставшегося от прошлых взлетов магии и науки. Поведение кристалла в ответ на команду активировать портал, убедило меня, что я прав, по крайней мере, отчасти, -- оно очень напоминало процесс автоматической настройки универсального пульта дистанционного управления. Такие устройства стали очень популярными в моем мире, когда количество разнообразной электронной техники в богатых домах превысило определенный предел и управлять столь многочисленными устройствами с помощью отдельных дистанционных пультов стало чрезвычайно неудобно.
Снежинка и льдинка тоже ждали совершенно спокойно. В их воспоминаниях я увидел как один из их прежних хозяев (с ним они тоже странствовали вдвоем) во время своих путешествий часто приводил в действие, то какие-то мало понятные но явно основанные на научно-технических принципах системы и агрегаты, то нечто, больше похожее на творения чистой магии в классической фентезийной трактовке. Выглядело это почти всегда одинаково, хотя иногда обычное ожидание дополняли какие-то манипуляции с хорошо знакомым мне кристаллом. Складывалось впечатление, что тот спутник моих барышень знал, как использовать то, что он обнаруживал, для своих целей, но не слишком хорошо понимал, с чем именно он имеет дело. Более того, он, казалось, и не стремился это понять. Его интересовало нечто совсем иное. Многие воспоминания его спутниц не оставляли сомнений, что прежде всего ему приходилось заботиться о том чтобы выжить, и сохранить тот самый прозрачный кристалл-инструмент.
Этот человек не был магом. Он носил те же, или, скорее, такие же, безликие серебристые доспехи из гибкого металла, как те, что я снял с уничтоженного робота, -- причем в воспоминаниях его спутниц я ни разу не увидел панцирь полностью свернутым. Его поведение ясно говорило о том, что, прежде всего, этот человек был воином, -- кем-то вроде странствующего рыцаря, -- в эпоху похожую на европейское средневековье в моем родном мире. Магией он тоже владел, но у меня сложилось впечатление, что эти навыки и знания (в отличии от навыков воина) не были его собственными, как и знания позволявшие ему пользоваться высокотехнологичной аппаратурой, уцелевшей от прежних эпох. В воспоминаниях моих барышень об этом человеке, часто повторялось понятие, которое мой разум воспринял как некий титул, -- «паладин Храма Истины» в словесной интерпретации на известных мне языках.
Сам по себе, этот титул мог значить все, что угодно, но вместе с поведением носившего его человека, он обретал более определенный и довольно неожиданный смысл, вполне соответствующий моим представлениям о долгой истории этого странного мира, похожей то ли на гигантскую спираль, то ли на движение маятника, меняющее фазу амплитуду и частоту самым непредсказуемым образом. В данном случае, роль истины отводилась, скорее, не религиозным догмам, или неким философским познаниям, а знаниям ученых и магов наиболее развитых эпох в их первоначальном смысле, не искаженном наследием разделявших их долгих периодов первобытного существования и варварства. Подтверждали это, прежде всего, воспоминания Снежинки и Льдинки о самом «Храме Истины». Среди их прежних владельцев паладин был не один – их было довольно много. Все они носили одинаковые серебристые доспехи и вели одинаково беспокойную жизнь, -- нечто среднее между упорным поиском осколков знаний прежних эпох, не имеющим определенной цели, и бесконечным бегством от не менее упорных преследователей, -- но, рано или поздно, каждый из них возвращался в «Храм Истины». Каждый раз он выглядел иначе (словно его периодически разрушали, а потом создавали вновь, уже в другом месте), при этом общее впечатление оставалось одним и тем же. У человека знакомого с компьютерной техникой (хоть с ламповыми монстрами прошлого века моего родного мира, хоть с более современными персоналками и портативной электронной мелочью) могла возникнуть только одна яркая и стойкая ассоциация, -- вычислительный центр.
Каждый раз его создатели использовали то оборудование, которое им удавалось отыскать в работоспособном состоянии, или соорудить из найденных уцелевших деталей. В первых воспоминаниях Снежинки, храмом служили то ли отсеки огромного звездолета, то ли помещения какого-то исследовательского комплекса (мне почему-то казалось, что это именно часть звездолета, причем упрятанная в толщу скалы), в более поздних, тому же образу отвечало нечто вроде зала командного бункера явно военного назначения. В некоторых воспоминаниях храм приобретал вовсе жалкий вид: помещением служила небольшая пещера (скорее всего, искусственного происхождения) оборудование было собрано из явно разнородных комплектующих, мало отличающихся от внутренностей компьютеров моего мира, кожухи и корпуса блоков либо отсутствовали вовсе, либо были открыты, кабели и провода переплетались на стенах и на полу пещеры в беспорядочную паутину.
Вид аппаратуры в некоторых воспоминаниях моих спутниц и происходящее в храме подтвердили предположение вызванное первыми увиденными мной воспоминаниями Снежинки о том, как ее прежний владелец пользовался прозрачным кристаллом. Этот прибор не был просто поисковым устройством, или универсальным блоком дистанционного управления. Он явно хранил огромные объемы информации. У меня сложилось впечатление, что все оборудование в «храме истины» служило только для того, чтобы пользоваться информацией уже хранимой такими кристаллами и пополнять ее. Судя по воспоминаниям Снежинки и Льдинки, кристалл имел при себе каждый паладин храма, и каждый из них мог пользоваться хранящейся в нем информацией не только с помощью оборудования храма, но пользоваться кристаллом «вручную» как источником информации явно было весьма затруднительно. Одним паладинам это видимо удавалось лучше другим хуже, но вряд ли кто либо из них умел делать это по-настоящему хорошо. Это вполне объясняло все, увиденное мной в воспоминаниях Снежинки и Льдинки, что касалось паладинов Храма Истины. Вдобавок, это вполне объясняло волну туманной, невнятной информации, хлынувшую в мое сознание в тот момент, когда я попытался представить себе принципы, управляющие полетом щита; как и непоколебимую уверенность в правильности некоторых предположений неожиданно возникавшую у меня уже после того, как прозрачный кристалл-инструмент самоимплантировался в мое тело.
Когда я подумал об этом, в моем сознании возникли новые образы воспоминаний Снежинки и Льдинки. Они относились к самому началу их долгой жизни, -- в этих образах их спутником был самый первый хозяин. В моем сознании замелькали картины хаоса внезапной войны прервавшей эпоху арбогастов. Смятение, страх, паническая скачка под прикрытием магической защиты, в которую все чаще бьют то ли боевые заклинания, толи выстрелы какого-то мощного оружия. С этими образами смешалась мысленная речь первого спутника Снежинки. Из того, что мне удалось уловить и понять, получалось примерно следующее.
Первый владелец Снежинки не был воином. Он был то ли художником, то ли ученым (у меня сложилось впечатление, что он был еще очень молод по меркам своей эпохи и не успел найти для себя достаточно интересное занятие к тому времени, когда эта эпоха внезапно рухнула). Когда внезапно началась война, причин которой он так и не успел, или просто не смог понять, он не захотел убивать, но и позволять убить себя не собирался. Он просто бежал, спасаясь от всех, кто вел бессмысленную войну. От неминуемой гибели его спасли стремительность его спутницы-арбогаста и собственное мастерство мага. Прежде чем война полностью уничтожила, породивший ее мир, то ли случай, то ли сознательное желание спасти хотя бы часть привычного мира, привели его в какой-то крупный исследовательский центр, ставший к тому времени чем-то вроде хорошо защищенной крепости. Там, помимо ученых и обслуживающего персонала комплекса, собралось те, кто, так же, как и он сам, бежал от бессмысленной войны и сумел уцелеть.
Больше бежать видимо было некуда и защитникам крепости, в конце концов, все же пришлось сражаться. Мощное исследовательское оборудование, приспособленное для обороны и ответных ударов по атакующим, помогло им выдержать долгую осаду, но они явно понимали, что упадок и варварство неизбежны, даже если война не уничтожит мир окончательно. Они подготовились, насколько могли. Пока одни создавали высокотехнологичное вооружение, способное прослужить очень долго в условиях варварского мира, другие (насколько мне удалось понять) спешно заканчивали то для чего был создан исследовательский комплекс, ставший впоследствии крепостью, -- создание хорошо знакомых мне инструментов-кристаллов.
Я так и не понял, для чего они предназначались изначально, -- первый хозяин Снежинки и Льдинки не знал или не понимал этого. Оказавшись в совершенно иной, невообразимой прежде ситуации, их создатели успели превратить свое творение в универсальный инструмент позволяющий сохранить, в виде информации, достижения их родной эпохи и использовать их для выживания в ином – варварском мире. Когда крепость все-таки сожгли каким-то очень мощным оружием, часть ее защитников покинула гибнущий комплекс на довольно крупном космическом корабле (размерами он не уступал морскому атомному авианосцу моего родного мира). Был ли это действительно звездолет, или все же внутрисистемный корабль я не понял. Во всяком случае, он был исследовательским, а не военным. Беглецов атаковали прежде, чем их корабль успел покинуть пределы атмосферы. Экипаж сумел имитировать катастрофу и мгновенную гибель корабля, на самом деле вогнав его толщу скалы без серьезных повреждений. Они выжившие очень долго отсиживались на корабеле. Когда они все же решились покинуть свое убежище, то обнаружили мир живущий по законам средневековья, где правили меч и магия, сохранившаяся от прежних эпох гораздо лучше, чем наука, или культура. У меня сложилось впечатление, что им естественная смерть не грозила вовсе, но те, кто пережил войну на поверхности, жили не дольше, чем люди живут в моем мире.
Первые паладины Храма Истины, -- люди уцелевшие на корабле, ставшем, видимо, первым Храмом – постепенно гибли в боях с выродившимися потомками других уцелевших. Их не спасли ни магия, ни воинское мастерство, ни великолепные доспехи. Многие воины-варвары владели оружием, способным пробить такой доспех, а маги, с лихвой компенсировали недостаток силы знаний и мастерства, яростью и жестокостью.
Сменив несколько хозяев-варваров, после гибели первого владельца, Снежинка вновь оказалась в Храме Истины. Судя по поведению паладинов, находившихся там в тот момент, любого из них от предков из эпохи арбогастов отделяло не одно поколение. Они мало походили на них внешне и вели себя так, словно находились не на космическом корабле, а именно в Храме Истины. Тем не менее, с аппаратурой они обращались достаточно уверенно. Зная общую теорию систем и теорию управления, я мог уверенно судить об этом, даже не имея ни малейшего представления о том, как именно работало оборудование корабля.