User:GreyDragon/GlassyAirATOM

{{#ifeq: User |User| Стекляный воздух -- НАЗ АТОМ | Стекляный воздух -- НАЗ АТОМ}}[[Title::{{#ifeq: User |User| Стекляный воздух -- НАЗ АТОМ | Стекляный воздух -- НАЗ АТОМ}}| ]]
{{#ifeq: | |

 {{#ifeq: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} | | 
   {{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | || 
     Author: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}]] [[Author::{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}| ]]
   }} | 
   {{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | |
     Author: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} |
     Author: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}}]] [[Author::{{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}}| ]]
   }}
 }} |
 {{#ifeq: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} | |
   {{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | | Authors: ' | 
     Authors: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}]] 
   }} | 
   {{#ifeq: {{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}} | |
     Authors: {{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}} |
     Author: [[User:{{#ifeq: User |User| GreyDragon | GreyDragon}}|{{#ifeq: User |User| Grey Dragon | Grey Dragon}}]] 
   }}
 }}

}} {{#if:| — see [[:Category:{{{category}}}|other works by this author]]}}

---

Странная все-таки винтовка. С виду, похожа на СВТ-40, но только на первый взгляд. При одинаковой общей длине ствол винтовки значительно длиннее благодаря «заднему расположению казенной части», -- так написано в наставлении по эксплуатации (блеклыми печатными буквами на плохой, чуть желтоватой бумаге), -- хотя мне тот же принцип компоновки известен под английским названием bullpap. Приклад – эдакая П-образная металлическая хреновина. В верхней, горизонтальной, части расположен затвор, а две боковые, вертикальные, -- служат направляющими для крепления магазина. К задней направляющей приклада двумя болтами крепиться резиновый затыльник (поворотом болтов можно подгонять длину приклада в довольно широких пределах), а к передней (одним болтом поменьше, проходящим горизонтально сквозь полупистолетную рукоятку у самой защитной скобы курка) крепиться задний конец нижней части деревянной ложи винтовки, -- голая функциональность, ничего лишнего, в отличии от знакомой мне винтовки с тем же названием, имеющей необходимый для стрельбы, но в остальном бесполезный деревянный приклад.

Сам затвор винтовки ничем не отличается от затвора знакомой мне СВТ-40: я уже успел разобрать и без проблем собрать вновь, пользуясь руководством к этой винтовке, названной АВТ-40 (чтобы отразить возможность стрелять очередями; ну и еще потому, что приняли ее на вооружение в 1940 году). А вот ствольная коробка имеет одно отличие, -- П-образный паз в нижней части для вставки дискового магазина непосредственно в ствольную коробку, как у автомата ППШ в известном мне варианте. Но главные отличия от знакомой мне СВТ-40, -- устройство УСМ и те самые патронные диски для мастной АВТ-40, вообще не имеющей совместимого варианта коробчатых двухрядных магазинов (являющихся единственным вариантом боепитания для привычной мне СВТ-40).

Дисковый магазин был изначально взят от финского ПП Суоми (об этом было вскользь упомянуто в инструкции по эксплуатации), но здесь (в отличии от того мира, из которого я попал в этот) советские оружейники, вместо того, чтобы создавать под этот диск свой пистолет пулемет (ставший в последствии оружием победы), не поленились переделать финское изобретение под винтовочный патрон 7,62 на 54 мм, сумев при этом сохранить первоначальную идею финнов с ее достоинствами (проявленными в русско-финской войне). Точнее не поленился лично Токарев (не смотря на то, что это наверняка потребовало долгой и напряженной работы), -- ППШ в этом мире тоже существовал, созданный Георгием Шпагиным под изначальный вариант дискового магазина (добросовестно содранный у финнов) и патрон пистолета ТТ (который в этом мире отличался от привычного мне оружия лишь чуть более длинной рукоятью под стандартный магазин не на 8, а на десять патронов), но эго разработка по результатам работы комиссии ГРАУ ГШ РКК и полигонных испытаний опытных образцов не была принята на вооружение и в серийное производство не пошла. Командиры здешней Красной Армии отдали предпочтение разработке Токарева в качестве основного индивидуального оружия рядового состава.

Пару раз прочитав руководство, и полностью разобрав и вновь собрав винтовку, пользуясь приведенными инструкциями, рассчитанными на самого тупого пехотинца попавшего в армию непосредственно от сохи, я этому ни чуть не удивился: дисковый магазин емкостью 60 патронов; УСМ позволяющий стрелять одиночными, непрерывными очередями и очередями с отсечкой по 3 патрона; длина ствола, соответствующая стандартной винтовочной (и дающая отличные показатели и кучности, и дальности прицельной стрельбы); плюс хитрая пропитка деревянной ложи, не позволяющая дереву гореть при температурах, которые может выдержать ствол винтовки без необратимых последствий; длинный штык-тесак с полуторной заточкой и вполне эффективной пилой для металла и дерева, идущей по обуху, делающий винтовку (вместе с пропиткой ложи и конструкцией приклада) надежным и смертоносным оружием (естественно, в умелых руках); сошки (похожие на сошки пулемета ДП), сложенном положении ложащиеся в специальные выемки в нижней половине ложи (делая эту ее часть отличным средством для отражения ударов и клинковых атак в штыковом бою); и прицел (так же вошедший в штатную комплектацию) небольшой кратности, но очень хороший для своего времени в условиях массового выпуска, крепящийся с левой стороны к верхней половине ложи на двух стальных пластинках (намертво приваренных к корпусу прицела), благодаря чему оптический прицел не мешает пользоваться открытыми прицельными приспособлениями винтовки (в отличии от крепления оптики на СВТ-40), -- все это сделало здешнюю винтовку Токарева универсальным оружием пехоты, в результате чего надобность в ручных пулеметах и снайперских винтовках отпала. В том же сороковом году ручные пулеметы, стоявшие на вооружении РКК, и винтовки Мосина в снайперском варианте стали массово списывать, вооружая снайперов и пулеметчиков (как наиболее подготовленных стрелков) винтовками АВТ-40 по мере роста их массового производства вначале на тульском (под руководством самого Токарева), а затем и на других оружейных заводах (где Токарев налаживал производство по заданию наркомата обороны СССР).

Сам по себе ударно спусковой механизм гениального творения Токарева, жившего в этом мире не отличался от УСМ знакомой мне СВТ-40 материалами, способом и качеством изготовления и последующего соединения деталей, но сама конструкция была совершенно иной, хотя зная устройство УСМ СВТ-40, сразу возникало ощущение, что оба механизма придумал один и тот же конструктор, чьи мысли и рассуждения (при одинаковом способе мышления) шли совершенно разными путями, -- видимо в силу разницы исходных предпосылок и различных жизненных обстоятельств в двух параллельных мирах. Фактически, УСМ здешней АВТ-40 представлял собой некий удивительный гибрид ударно-спускового механизма знакомых мне СВТ-40 и австрийской штурмовой винтовки Styer AUG, созданный советским конструктором из доступных ему материалов с помощью технологи 40-вых годов двадцатого века.

Предохранитель выполнен в точности как у СВТ-40, а горизонтальная кнопка-переключатель режимов огня добавляет здешней винтовке сходства со знакомой мне АВТ-36 (которой в этом мире, скорее всего, не существовало даже в проекте), вот только у здешней АВТ-40 переключение осуществлялось не между стрельбой очередями и одиночной стрельбой, а между двумя режимами автоматической стрельб, -- непрерывными очередями и с отсечкой по три патрона, -- при этом стандартным считалось положение с отсечкой (ему соответствует сдвиг переключателя вправо, который, после переключения удобно восстановить одним движением большого пальца правой руки), а кнопка-переключатель сделана достаточно тугой, чтобы предотвратить случайное переключение в режим непрерывной стрельбы.

Собственно выбор между одиночной и автоматической стрельбой у АВТ-40, созданной местным конструктором, осуществляется глубиной нажатия спускового крючка (до половины для одиночного выстрела и до упора для стрельбы очередью), -- по принципу, реализованному в Styer AUG, -- хотя сама конструкция УСМ совсем другая: даже на мой непрофессиональный взгляд он значительно надежнее австрийского (сделанного в основном из пластика) и, что не может не радовать, сопротивление спускового крючка в промежуточном положении выбрано очень удачно (это я сразу проверил руками, прочитав об этом в руководстве по эксплуатации винтовки). При этом отсечка учитывает одиночный выстрел в момент нажатия спускового крючка до половины, -- при нажатии спуска до упора происходит только два выстрела.

Но самым интересным, на мой взгляд, оказалось устройство патронных дисков этой вот АВТ-40. Устройство УСМ было все же слишком сложным, чтобы я мог разобраться в нем не повредив замысловатый механизм, полагаясь при этом лишь на свой опыт службы в армии да любительские знания об оружии того, другого, мира, приобретенные уже на гражданке в силу увлечения разнообразной стрелковой тематикой. Поэтому, знакомясь с УСМ я сделал все точно по инструкции, не пытаясь докопаться до того, о чем в инструкции не говорилось. Зато переделанный Токаревым магазин от ПП Суоми, следуя все той же инструкции, разобрать удалось без проблем, как и понять устройство, попутно восхищаясь простотой и изяществом решений, которые использовал конструктор.

Корпус финского диска был удлинен под патроны длиной 54 мм. Менять конструкцию в связи с калибром Токареву не пришлось, но систему установки и подачи патронов он переделал полностью, упростив ее до предела. Направляющими для патронов служили две спирали из нешироких стальных полосок, припаянные к верхней и нижней торцевым крышкам магазина. В центре спирали на каждой крышке располагался оригинальный механизм привода подачи патронов от финского пистолета-пулемета: небольшая металлическая «банка» внутри которой соосно крепилась плоская спиральная пружина «патефонного» типа и стопоры, не позволяющие пружине развернуться в процессе взведения. К поворотной «банке» с пружиной были приварены четыре выступа, скользящие поверх направляющих спиралей (что исключило перекос механизма во время вращения), -- толкающие очередь патронов одновременно в четырех местах, что сильно уменьшало вероятность клина за счет распределения толкающего усилия. Тем не менее, одна такая система не могла обеспечить надежную подачу тяжелых и длинных винтовочных патронов, но работая синхронно в верхней и в нижней части диска они сделали ее вполне надежной.

Переделывая геометрию диска, Токарев уменьшил исходную емкость финского магазина (75 патронов) до 60-ти, т.к. основным режимом огня в условиях активного боя предполагалась очередь с отсечкой в три патрона, тем самым несколько уменьшив его диаметр. Одновременно с увеличением высоты это придало токаревким дискам удивительное сходство с банками армейской тушенки и пропорциями и размерами. Стопорные «губы» (в которые открывались устья направляющих спиралей), рассчитанные всего на один патрон, почти не выдавались за габарит магазина, делая его компактным (несмотря на внушительную емкость) и почти одинаковым по диаметру и высоте.

Систему взведения подающих пружин магазина Токарев тоже переделал. Если в финском варианте пружину можно было взвести, только открыв крышку диска и затем постепенно проворачивая корпус пружины устанавливая ее на стопоры по мере взведения (а процедура спуска пружины для хранения магазинов производилась обратным вращением корпуса пружины, при этом требуя еще больших усилий и осторожности), то патронные «банки» местной АВТ-40 взводились встречным вращением крышек магазинов (при этом по краям крышек имелись очень неплохо выполненные, для техники сороковых годов, штампованные выемки для пальцев, сильно облегчающие хват в процессе взведения диска), а спустить завод подающих пружин можно было вовсе мгновенно, -- повернув по часовой стрелке специальный ключ в центре крышки магазина, выполненный так, что в транспортном положении его можно плотно прижать крышке, исключая случайные зацепы и повреждения во время боевых действий (так же, как наличие поворотного, а не нажимного стопора, исключало случайный спуск одной из пружин исправного магазина). Поворот тех же ключей против часовой стрелки позволяет снять крышки магазина с фиксаторов. При этом обе крышки остаются соединенными с магазином короткими цепочками, имеющими на конце плоское кольцо, одетое на основание ключа. Обычно отвинчивается только верхняя крышка патронной «банки» (даже в руководстве по эксплуатации АВТ-40 упоминался именно этот термин, успевший, видимо, прочно прижиться в войсках еще до начала войны) для установки патронов в направляющую спираль на нижней крышке в процессе перезарядки диска. Нижняя крышка отвинчивается лишь для ремонта, или проверки исправности закрепленного на ней подающего механизма. Понятия верхней и нижней крышки условны т.к. магазины АВТ-40 полностью симметричны, но в наставлении было написано именно так, в смысле противоположных крышек патронной «банки». Взводить и заряжать диски АВТ-40 оказалось удивительно удобно, в чем я быстро убедился на собственном опыте, познакомившись с руководством и устройством винтовки, а затем взявшись за приведение дисков в состояние боеготовности.

Кроме основных в устройстве винтовки обнаружилось множество мелких достоинств, по сравнению с СВТ-40 (с которой я сравнивал ее, как с наиболее похожим оружием в том мире, из которого попал в этот). Например, целик располагался на оптимальном расстоянии от глаз стрелка, тем самым, обеспечивая максимально возможную длину линии прицеливания (что способствует гораздо большей точности стрельбы), в отличии от СВТ-40, у которой по неведомым мне причинам целик расположен не на ствольной коробке рядом с глазом стрелка, а на верхней части деревянной ложи аж за казенной частью, что на корню рубит прицельную линию, существенно снижая точность стрельбы. Та же пропитка (которая делает дерево ложи очень темным и очень гладким на вид), не позволяющая деревянным частям гореть при сильном нагреве ствола, от чего сплошь и рядом страдали СВТ-40 в условиях активного боя и АВТ-36 при попытках вести из них огонь очередями (хотя, на мой взгляд, это в принципе лишено смысла при емкости магазина всего в 15 патронов).

Кроме того обе части ложи АВТ-40 имеют по бокам горизонтальные прорези, идущие пунктиром по всей длине для лучшей вентиляции и охлаждения ствола. В руководстве по эксплуатации упоминался муар, идущий от этих прорезей и затрудняющий прицеливание (там же давалось несколько простых и вполне осмысленных советов по борьбе с этим явлением), но при этом очень уверенно говорилось о ценности такой конструкции ложи для повышения количества выстрелов до критического перегрева ствола и давался очень четкий и простой критерий перегрева, -- «если верхняя часть ложи начинает дымиться». Причем, согласно тому же наставлению, это означало буквально следующее, -- «стрелять больше нельзя, но после пассивного охлаждения ствол будет вновь пригоден для стрельбы без заметного дополнительного снижения ресурса выстрелов», -- там же имелась небольшая таблица с указанием примерного времени пассивного охлаждения ствола в зависимости от времени года и удаления на юг, или на север относительно средней полосы России. Имелась так же таблица с указанием температуры воздуха и пометкой «для нужд комсостава РКК».

Еще одной интересной особенностью конструкции АВТ-40 было то, что в одно из отверстий перфорированного металлического надульника был вставлен довольно длинный штифт с небольшой ребристой головкой, упирающийся нижним концом в винт подстройки газового регулятора. Вытащить этот штифт было конечно можно, приложив определенные усилия, но на своем месте он был закреплен более чем надежно. Кроме того, благодаря небольшой свободе хода, обычно он был разъединен с подстроечным винтом регулятора, исключая случайный проворот при зацепе за головку штифта, -- чтобы повернуть газовый регулятор нужно вначале нажать на головку штифта до упора. Таким образом, решалась одна из основных проблем эксплуатации СВТ-40 в боевых условиях (невозможность подстройки газового регулятора без предварительного снятия металлического надульника и специальных инструментов, которые часто терялись), несмотря на то, что конструкция именно надульника с газовым поршнем и газовым регулятором у АВТ-40 были точно такими же. Снимался надульник тоже без инструментов, -- отгибом одной из скоб крепления, что вполне можно сделать и пальцами, -- давая возможность, в случае необходимости быстро провести чистку этого важного узла от грязи и порохового нагара.

Но, пожалуй, самой удивительной для меня особенностью винтовки (не считая конечно компоновки bullpap и конструкции патронных «банок») оказалась конструкция дульного пламегасителя. Гораздо более массивный, чем пламегаситель СВТ-40 он имел боковые щели, вырезанные в металле с наклоном назад, вполне успешно создающие эффект очень сильного гашения отдачи, которого в привычном мне мире удалось добиться только после двухтысячного года при создании дульного тормоза тяжелого пулемета КОРД на ковровском оружейном заводе. Щели частично заходили на верхнюю часть дульного тормоза, создавая некий компромисс между гашением дульной вспышки и противодействием подбросу ствола. При это основным средством компенсации подброса, согласно наставлению по винтовке, считалась небольшая откидная пластинка в специальной опорной рамке, вделанной в нижнюю половину ложи. Она была вделана в прочное дерево ложи так, что в сложенном положении оказывалась именно там, куда обычно ложиться ладонь левой руки, удерживающая винтовку за цевье. В откинутом положении эта пластинка служила надежным упором заднему краю ладони, позволяя, при должной сноровке и умении, надежно гасить подброс ствола при стрельбе. Нижний край пластинки имел скос и был достаточно острым, чтобы вогнать его в землю. Именно так рекомендовалось поступать в наставлении «при стрельбе из-за земляного бруствера, или подобной ему возвышенности вне окопа».

Кроме инструкций связанных с устройством винтовки, ее характеристиками, эксплуатацией и ремонтом в полевых условиях в наставлении имелся раздел посвященный штыковому бою, из которого следовало, что винтовка не менее пригодна для полноценного, чем, скажем немецкий маузер, не имеющий ни сложной автоматики, ни оптического прицела (в обычном пехотном варианте). В руководстве было указано, что конструкция казенной части достаточно прочна для нанесения эффективных ударов (с этой целью даже была усилена ствольная коробка), а патронные «банки», в силу устройства, не боятся незначительной деформации. Оказалось так же, что пластины крепления оптического прицела крепятся к ложе винтовки на поворотных пружинах, что позволяет тубусу прицела, при ударе сверху уходить вперед и вниз, прижимаясь к ложе винтовки. Корпус прицела тоже был усилен. К тому же из собственного опыта любителя оружейной тематики я знал, что именно про такие прицелы в последствии говорили, что ими можно забивать гвозди и это им ничем не повредит. Причем это было не раз проверено на практике (пусть и не совсем в прямом смысле). Так что за эту, казалось бы, очень уязвимую деталь комплектации винтовки, на самом деле можно было особо не переживать даже в рукопашном бою. Вот такое удивительное оружие случайно попало мне в руки в этом странном непонятно где и когда, в котором я оказался, и теперь радовало, успокаивало и придавало уверенности настолько, что страх и неуверенность отступили на второй план, а сожаление о том, что я непонятно как попал из прежнего мира в этот, и вовсе куда-то исчезло.

Собственно приемы боя, описанные и проиллюстрированные в наставлении, были мне хорошо знакомы, как и техника точной стрельбы (в основном, из положения лежа) на средние и дальние дистанции были мне хорошо знакомы, -- тут сказывался не столько опыт службы в армии, ведь там моим единственным оружием был автомат Калашникова, сколько увлечение стрелковым оружием уже после пресловутого дембеля в том мире, из которого я попал сюда. Однако в ближайшем будущем мне вряд ли придется драться в рукопашную. Разве что если ствол перегреется.

Винтовка (ухоженная и явно тщательно пристрелянная бывшим владельцем, исчезнувшим без всяких следов, и при этом практически новая) попалась мне не сама по себе. В наличии имелся как минимум ящик патронов к этой самой винтовке (выпущенных, судя по маркировке на ящике из крашеных зеленой краской досок и упаковках из серой оберточной бумаги, в начале 41-го года) и еще один ящик поменьше с гранатами. Причем все это богатство находилось в отличном состоянии: упаковки были тщательно промаслены и могли еще долго хранить свое содержимое.

О гранатах нужно сказать отдельно. Они оказались еще одним приятным сюрпризом этого нового мира (во всяком случае, для любителя оружия вроде меня). Гранаты были универсальными: ФУ-1, или «Фугасно-осколочная Универсальная». Эдакие увесистые цилиндры со скругленными торцами, толщиной с привычную эфку (по максимальному диаметру корпуса) и длиной с две тех самых эфки (не считая взрывателя). На упаковках кроме названия никакой полезной информации не было и оценить эти непонятные гранаты по достоинству с ходу было бы очень сложно, однако они упоминались в наставлении к винтовке, из которого следовало, что такие гранаты были специально разработаны как боевое дополнение к местной винтовке Токарева. В наставлении присутствовал небольшой раздел по обращению с ними в роли ружейных гранат, но, что гораздо важнее, там были подробно описаны их характеристики и конструкция (значительно более замысловатая, чем у гранат Ф-1). Там же вскользь упоминалось, что эти гранаты (как и патронные «банки» АВТ-40) были наследием финской войны, -- попыткой советских оружейников создать эффективный аналог малокалиберных минометов, которые финны очень эффективно использовали в той кампании (что в моем прежнем мире, что в этом).

Ребристая чугунная рубашка у ФУ-1 съемная (представляет собой полый цилиндр, одевающийся на основной корпус). Если ее снять, вместо осколочной гранаты получиться очень мощная свето-шумовая. В нижней части взрывателя (там, где у Ф-1 просто стержень, выступающий из корпуса) у здешних гранат цилиндр, одевающийся на дульный тормоз АВТ-40. Этот цилиндр имеет два положения. При повороте до упора вправо предохранительная скоба занимает обычное положение и гранату можно использовать как ручную: выдернуть кольцо, удерживая скобу и бросить поближе к противнику (желательно из укрытия), отпущенная скоба отлетит, и граната взорвется, как только догорит замедлитель (он рассчитан на 5 секунд, но, подрезав запал, можно ускорить подрыв, или добиться мгновенного срабатывания, если граната нужна, например, для минной растяжки). При повороте до упора влево предохранительная скоба прижимается к ручке-цилиндру. Это значит, что даже если выдернуть чеку запал просто так не сработает. В нижней части универсальной гранаты имеется пробка из мягкой резины, -- своеобразный пулеуловитель, так же соединенный с запалом. При повороте рукоятки цилиндра влево запал срабатывает от удара пули через этот пулеуловитель, но только в том случае, если чека выдернута и предохранительная скоба имеет возможность выскочить. В противном случае капсюль запала не разбивается и гранату можно использовать повторно, заменив пробку, в которой застряла пуля.

Кроме того, снизу к корпусу гранаты крепилась система хитрых стабилизаторов, делавших ФУ-1 действительно похожей на минометный боеприпас, только с более простой формой корпуса. Эти стабилизаторы в виде прямоугольных пластинок длиной соответствовали цилиндру- ручке, а шириной – радиусу цилиндрической чугунной «рубашки». Крепились они к корпусу гранаты за верхний наружный угол. Причем шарнирное соединение имело достаточно мощную пружину, прижимающую пластину-стабилизатор к цилиндрической ручке гранаты, где под каждую такую пластину имелся довольно глубокий паз, так что в рабочем положении нагрузка, падающая на стабилизаторы, приходилась в основном на него. Такая конструкция позволяла удобно ухватиться за ручку гранаты (чтобы использовать ее как ручную, или насадить на дульный тормоз винтовки) и удерживать предохранительную скобу, -- при этом стабилизаторы топорщились своеобразной металлической юбкой, -- но стоило убрать руку и граната принимала вид натуральной минометной мины (летящей, как утверждалось в наставлении, с хорошей точностью, -- при правильном обращении), даже количество стабилизаторов совпадало. При этом в одном из них (в том, который был рядом с плунжером) имелся специальный ряд отверстий – примитивный угломер, используемый при минометной стрельбе.

Таких гранат, согласно наставлению, бойцу полагается аж 8 штук. Они конечно тяжелые, но в любом случае легче, чем мог бы быть комплект ручных и ружейных гранат, состоящий из фугасных и осколочных. В этом мире правило, памятное мне по службе в армии, явно знали еще до второй мировой, -- боеприпасов бывает мало, или все равно мало, но больше уже не унесешь. Видимо по той же причине носимый боекомплект к АВТ-40 состоял из 6-ти патронных «банок» общей емкостью 360 патронов, т.е. больше половины стандартного боекомплекта, носимого на себе одним бойцом в расчете единого пулемета, вроде того же ПКМ, который все еще был на вооружении российской армии когда пришлось служить мне.

В принципе это логично, ведь каждая АВТ-40 может работать как пулемет и в условиях реального боя, -- если защитить свои позиции, или напротив прорваться к вражеским нужно во что бы то ни стало, -- такой боекомплект становиться минимально разумным, поэтому бойца изначально нужно учить воевать, имея при себе тяжесть такого количества патронов и гранат (которые, в случае позиционной войны, при умелом использовании, могут стать надежным средством переломить ход боя). Вместе с винтовкой мне также достался брезентовый оружейный пояс (именно так он именовался в наставлении АВТ-40) больше похожий на широкий ружейный ремень с квадратной оцинкованной пряжкой на один «зуб» и рядом усиленных металлическими люверсами дырочек, к которому крепилась вся эта амуниция и прочее обязательное имущество пехотинца.

Шесть брезентового цвета подсумков с патронными «банками», --застегивающихся на кобурные кнопки и кожаные хлястики на клапанах-крышках, -- подвешенные к поясу по бокам по три штуки в ряд. Между ними и под ними, занимая зазоры между круглыми магазинными подсумками и поясом, были подвешены длинные брезентовые подсумки с гранатами. Крышек у них не имелось, зато имелась обшитая тесьмой горизонтальная прорез на боку ближе к верхнему концу подсумка. Сами подсумки были несколько длиннее ФУ-1, так что при должной сноровке гранаты было очень удобно вытаскивать через боковые прорези. Даже с непривычки у меня получилось достаточно легко.

Слева, помимо подсумков к поясу был подвешен штатный штык-тесак АВТ-40 в прочных металлических ножнах с плоским цельнометаллическим наконечником. В наставлении к винтовке упоминалось, что штык-тесак в ножнах может служить ломиком в тех случаях, когда не справляется саперная лопатка (по той же причине ножны крепились к поясу не брезентовой петлей, как, например подсумки, а специальной металлической защелкой, позволяющей быстро отстегнуть, или пристегнуть их обратно в случае необходимости).

Эта самая саперная лопатка на поясе тоже имелась, подвешенная в специальном брезентовом чехле, как и положено, -- справа сзади. Сама по себе она ничем не отличалась от тех советских саперных лопаток времен второй мировой, которые мне приходилось видеть раньше: жесткая (без складного шарнира), с тонкой и довольно длинной ручкой из дерева и лезвием штыкового типа из тонкой стали, выкрашенным в зеленый цвет. Но под чехлом саперной лопатки (в собственных брезентовых чехлах, подвешенных к поясу петлями из брезентового ремня по бокам от точно такой же петли чехла лопатки) прятались под ее сравнительно надежной защитой два очень нужных элемента снаряжения, которых в том мире из которого я попал в этот, у советских солдат не было и в помине (причем не только во вторую мировую): цилиндр компактного походного примуса в дополнительном стальном футляре-вставке и армейский фонарь (с весьма неплохой на то время лампой и гальванической батареей) тоже имеющий цилиндрический корпус (но более тонкий, удобно ложащийся в руку) к которому застекленный рефлектор с лампой и отражателем крепился сбоку (помимо основного, прозрачного, стекла рефлектора в комплекте к фонарю имелся красный светофильтр, делающий свет фонаря менее заметным в темноте).

Такие примусы и фонари, в покинутом мной мире имелись у американских солдат, начиная как раз со второй мировой войны. Проверив маркировку на корпусах, я убедился, что и здесь они были лендлизовскими. Оставалось только удивляться, что здесь снабжение советской армии американскими союзниками началось, судя по всему, чуть ли не с первых дней войны, было столь широкомасштабным и включало подобные мелочи.

Слева сзади к поясу, как положено, крепился брезентовый походный чехол с солдатской флягой, не имеющей ничего общего с такими флягами времен второй мировой войны (да и всего советского периода) в том мире, из которого я попал сюда. Эта фляга была точной копией советской десантной фляги (придуманной значительно позже, да и тогда пехоте не полагавшейся), как бы странно это ни звучало: алюминиевая, прямоугольная со скругленными боками, вместительная, она вдобавок имела такой же котелок со съемной крышкой, причем все это надежно вставлялось друг в друга на подобие матрешки и носилось в одном чехле. Слева на чехле фляги имелся небольшой кармашек с клапаном, застегнутым на ремешок и кобурную кнопку. В нем обнаружился плоский складной нож с одним лезвием (сделанный из весьма неплохой стали), небольшая ложка и вилка, черенки которых были соединены заклепкой (видимо для того, чтобы такие походные наборы реже терялись). Что было вполне логично, ведь штык-тесак АВТ-40 в умелых руках может заменить топор, пилу и ломик (если ножны не потерялись), но для кухонных надобностей он не слишком удобен, а так в чехле фляги имелось все необходимое для приготовления и употребления пищи.

Сзади по центру (занимая место между чехлом саперной лопатки и чехлом фляги) к оружейному ремню крепилась вместительная прямоугольная сумка из очень плотного да вдобавок прорезиненного брезента, ложащаяся точно на поясницу. Судя по маркировке, была она советского производства, но содрали ее явно с американской kidney poach предназначенной для неприкосновенного запаса пищи, медикаментов и прочего, что может пригодиться солдату, если приходиться действовать в отрыве от подразделения (где имеется полевой лазарет и кухня).

Здесь ее использовали так же. В сумке имелись перевязочные инд пакеты в желтоватых бумажных упаковках с блеклым печатным шрифтом, медикаменты (необходимые как при обработке ран, так и для противодействия заражению и грубого, но эффективного лечения различных опасных болезней) включая средства для обеззараживания воды и, что самое интересное, тщательно закупоренная бутылочка из толстого коричневого стекла с медицинским спиртом (судя по этикетке).

Имелись так же жестянки с мясными консервами и другие, судя по выбитой на них маркировке с ржаными сухарями (такое в покинутом мной мире никогда и никому в голову не приходило, по крайней мере, насколько мне известно, хотя было вполне логично). Более того, в небольших жестяных баночках имелись соль, сахар, черный перец и черный чай.

Кроме того, имелось все необходимое для вдумчивой чистки АВТ-40, сопутствующей разборки-сборки и ремонта, возможного в полевых условиях, включая небольшой но тщательно продуманный набор наиболее необходимых и подверженных износу запасных частей. Этим набором инструментов я уже успел воспользоваться, знакомясь с устройством винтовки, уложив затем все обратно, следуя инструкциям в наставлении (там даже об этом было написано). Имелся так же отдельный набор для заточки штык-ножа, который покамест был мне не нужен. А так же простейший хозяйственный набор: большая катушка крепкой черной нитки и несколько прочных и острых иголок (включая иглы для работы по брезенту). Но что значительно интереснее, рядом с хозяйственным набором лежал местный вариант микро-НАЗа (привычного выживальщикам в моем мире): приличный моток весьма неплохой лески, хорошие крючки и грузила разных размеров, а так же небольшой моточек тонкой «вязальной» проволоки из хорошей стали.

Еще имелась запасная батарея для фонаря, пара стеариновых свечей (видимо на случай, если фонарь все-таки откажет), изрядный запас спичек в закручивающейся цилиндрической жестянке, бензиновая зажигалка с запасом кремней и небольшая круглая канистра (размером со среднюю консервную банку) с топливом для примуса, которым, в случае нужды можно было заправить зажигалку, или разжечь костер в сырую погоду. При этом в сумке оставалось еще достаточно места для личных вещей бойца, как положено у тех же американцев.

На одном уровне с этим подсумком (между его крепежными петлями) к оружейному ремню крепились петлями два узких брезентовых ремня, на которых, на уровне, задницы висела своеобразная сбруя, сшитая из таких же узких брезентовых ремней, надежно стягивающих плотную, компактную скатку из шинели и прорезиненной советской плащ-палатки, в которую шинель была завернута (видимо, чтобы не мокла). В результате боец мог вполне комфортно усесться практически где угодно и отдохнуть в любую свободную минуту, что на войне особенно важно. В покинутом мной мире до такого так и не додумались, а вот здесь нашлась для этой идеи чья-то светлая голова.

Спереди к оружейному ремню справа от пряжки крепилась прямоугольная кобура из темно-коричневой формованной кожи. В ней покоился пистолет ТТ местного образца, не менее ухоженный, чем винтовка (в большом поясном подсумке имелись инструменты для его разбора, ремонта и чистки, а так же набор запчастей, занимающие часть свободного пространства для личных вещей), причем непосредственно в кобуре (в два ряда под рукояткой пистолета) имелось аж 6 запасных магазинов, поэтому кобура и была прямоугольной. С другой стороны от пряжки оружейного ремня имелся почти такой же подсумок из формованной кожи, но несколько уже и короче (ровно на размер самого пистолета ТТ) в нем имелось еще шесть магазинов, так что общий носимый боекомплект составлял ровно 120 патронов, -- в самый раз для неавтоматического оружия.

Пехотинцу пистолет не полагается, но если воевать, или отбиваться (например, от бандитов, или дикого зверя) приходиться в одиночку, то запасной короткий ствол с хорошим боекомплектом иметь совершенно необходимо (особенно такой мощный и надежный как старый добрый ТТ). Если мои выводы (построенные на совсем недолгих пока наблюдениях, и предположениях любителя научной фантастики, мысленно не раз побывавшего в куда более странных ситуациях) раньше этот оружейный ремень (как и винтовка и все остальное, что мне удалось найти) раньше принадлежал леснику, для которого пистолет, как и винтовка, табельное оружие. Так что удивляться было нечему.

Когда я примерил оружейный ремень на себя, то убедился, что так его вес чувствуется не больше, чем у аналогичного ремня, с которым я «провалился» в этот мир, хотя поднять ремень одной рукой было не так то просто. Кроме самого ценного, -- того же оружейного ремня, собственно оружия, запаса патронов и гранат (попавших к леснику видимо после объявления военного положения, что выглядело вполне разумно), -- удалось найти одежду (гимнастерку, солдатские штаны, белье, портянки, хорошие кожаные сапоги и куртку-штормовку) и солдатский походный сидор, любовно и со знанием дела уложенный прежним владельцем так, что мне осталось лишь мельком заглянуть внутрь, убеждаясь в этом, снова завязать горловину знакомым, привычным узлом.

Это не заняло много времени, хотя хозяйство лесника было большим и не зная, где что лежит, искать можно было долго, но в том мире, из которого я попал в этот, я был знаком с лесником жившим здесь и не раз бывал на этой заимке, затерянной в забайкальской тайге. Конечно было это не только в другом мире, но и в другом времени и знакомый мне лесник был совсем не тем, кто жил здесь во время второй мировой войны (и, насколько мне было известно, вполне успешно воевал против японцев, собрав вокруг себя небольшой, но сильный и удачливый партизанский отряд из местных охотников-промысловиков, среди которых трусы и дурни не задерживались надолго), но знакомый мне лесник не раз говорил, что на старой заимке с тех пор ничего не изменилось.

На деле так и оказалось (по крайней мере, здесь и сейчас). Я знал, что где лежит у Семена Кузьмича, поэтому одежду, белье и сапоги нашел сразу, как и собранный походный сидор, который старый лесник всегда держал в кладовке и брал с собой при любой отлучке с заимки, никогда не отправляясь даже в ближнюю, знакомую до мелочей тайгу налегке. Там же в кладовке всегда лежал армейский ящик с патронами, так что сюрпризом стали только гранаты (да и то лишь до того момента, как я обратил внимание на лежащую на столе газету и маркировку на ящиках с патронами и гранатами), а винтовка и оружейный пояс, как им и положено висели на добротных старых крючках, вбитых в бревенчатую стену над лежанкой большой русской печи, где обычно спал Семен Кузьмич, -- в тайге иначе нельзя (даже в собственной избе), мало ли что может случиться.

Так что теперь я выглядел как бравый красноармеец местного образца 42-го года (разве что без знаков различия) и был вполне готов к новому походу через тайгу. Покидать гостеприимную заимку не хотелось, но, во-первых, необходимая в тайге осторожность (привитая вначале другом по армейской службе, -- приохотившим меня проводить лето в походах по забайкальской тайге, а затем помогавшим мне добиться разрешения на покупку и ношение оружия армейского образца для этих самых походов, в чем для меня состояла немалая часть их прелести,-- а затем подстегнутая рассказами Семена Кузьмича и уже собственным опытом экстремального таежного туризма) требовала надежно припрятать собственное, не раз проверенное и дорогой, и тайгой снаряжение там, где его никто кроме меня не найдет (раз я могу воспользоваться местным его аналогом, который никого не удивит и замену, в случае чего отыскать будет явно проще); во-вторых, просто так ходить по заимке, нарушая ее странное состояние, не было никакого желания, -- слишком ценным оно могло оказаться в перспективе.

Это состояние пространства вокруг заимки я почувствовал сразу, как некую неправильность – первое объективное отличие этого мира от того, в котором я еще вчера покинул эту самую (точнее такую же) заимку в забайкальской тайге. До этого ощущения неправильности окружающего мира и того, что я нахожусь совсем не там где раньше (причем в неком абсолютном, всеобъемлющем смысле) были чисто субъективными, но настолько яркими (и какими-то очевидными), что я сразу, без всяких сомнений, счел их достаточным основанием, чтобы повернуть обратно от места первой ночевки на одном из ставших уже привычными летних маршрутов в тайге обратно к заимке лесника и проверить, что там происходит (и, прежде всего, осталась ли сама заимка на прежнем месте).

Пока шел по тайге ничего странного не заметил (хотя ощущение неправильности и странности все равно было, не отпускало меня ни на минуту), но выйдя на опушку радом с хозяйством лесника я словно треснулся лбом о стену. Впрочем, так получилось, скорее всего, из-за этого внутреннего ощущения неправильности, чуждости происходящего (которое вдобавок нарастало по мере того, как я приближался к заимке). В тот момент я был готов увидеть что угодно (услышать, заметить, почувствовать), цепляясь за любые странности восприятием, сформированным в значительной степени любовью к фантастической литературе с ее парадоксальными, иррациональными, или просто абсурдными событиями и сюжетами.

Сама заимка была на месте и, на первый взгляд, мало изменилась со вчерашнего дня, но воздух вокруг нее стал другим, словно это был уже не воздух, а идеально прозрачное стекло. В окружающей тайге ничего подобного не было. Эта аномалия в точности повторяла границы хозяйства лесника, а вверху, насколько я смог разглядеть, обрывалась чуть выше крон самых высоких деревьев. В тот момент я почувствовал, как мои ладони мертвой хваткой стискивают оружие, и как никогда порадовался, что у меня в руках не что попало, а лучший и самый совершенный, на мой взгляд, образец стрелкового оружия моего мира. В правую ладонь сквозь прочный, но мягкий материал дорогой тактической перчатки приятно вдавилась невероятно удобная рукоятка управления огнем из сверхпрочного обрезиненного пластика пластика. Конец указательного пальца, не защищенный «обрезанными» пальцами перчатки, лежал на предохранителе спуска (выполненным аналогично американской винтовке М16), -- одно слитное движение вниз и палец ляжет на спусковой крючок, уже сняв его с предохранителя. Ударно-спусковой механизм позволяет стрелять как одиночными, так и очередями (надавив на спуск до упора), переключатель на режим стрельбы с отсечкой тоже имеется (в этом моя винтовка, как оказалось, аналогична местной АВТ-40), но сделан он гораздо удобнее (короткий шпенек перед спусковым крючком внутри предохранительной скобы, который можно легко перемещать движением указательного пальца). Попадись мне сейчас враг (не важно в каком именно облике), -- нарвется на короткие, злые очереди по три выстрела, идущие почти без рассеивания (не даром на тренировки с этой винтовкой на стрельбище я вот уже не первый год тратил все свободное время и деньги). Левая рука мертвой хваткой сжимает ажурное от множества горизонтальных прорезей коробчатое цевье (невероятно легкое и прочное), закрывающее тяжелый снайперский ствол винтовки (с дорогостоящей прецезионной нарезкой, устойчивостью к перегреву и повышенной живучестью в смысле количества выстрелов) до конца газоотводной трубки, расположенной под стволом. Задний край ладони привычно упирается в специальный треугольный упор из прочного пластика, закрепленный на планке Пекатини (которых на цевье аж четыре), немного дальше того места, где у оружия обычной компоновки был бы передний край магазинной коробки (моя винтовка имеет компоновку bullpap как и АВТ-40 но к этой разработке пришли гораздо позже и совершенно иным путем). В любой момент можно вскинуть винтовку, жестко удерживая ее у плеча благодаря этому упору, и вести заградительный огонь короткими очередями, не давая стволу шелохнуться (невзирая на мощную отдачу полноценного винтовочного патрона 7,62 на 54 мм). Немного впереди переднего края ладони (ближе к концу нижней планки Пекатини) закреплены отличные сошки Harrys с качественными шарнирами и пружинами-поводками для плавности поворота ствола (не даром именно их уже не один десяток лет используют снайперы армейского и прочего спецназа по всему миру).

В тот момент сошки были откинуты в рабочее положение. Подходя к заимке (еще даже не увидев ее) я ощутил непреодолимую потребность быть готовым упасть на землю, занимая активную оборону. Благо, отрегулированные на минимум, такие сошки совсем короткие и не мешают привычно держать винтовку с перекинутым через плечо ремнем «по патрульному», -- наискосок через грудь стволом вниз. В приклад винтовки вставлен патронный «кирпич» из прочнейшего пластика (разрисованного в цифровой «мультикам», как и ложа винтовки, и одетая на мне одежда) емкостью 100 патронов. Его тяжесть приятно уравновешивает тяжесть винтовки, частично висящей на ремне. Устроен он весьма оригинально. Два расположенных рядом барабана с двухрядной подачей, каждый емкостью 50 патронов. На первый взгляд все это напоминает классический американский saddle drum («седельную» барабанную спарку), но подача патронов ведется из торца магазина. При этом в винтовку магазин вставляется наподобие здешних патронных «банок» -- непосредственно в казенную часть, так что верхняя половина магазина-«кирпича» по высоте почти полностью вписывается в габариты приклада под ствольной коробкой, а нижняя выступает из приклада не больше чем пятидесяти зарядный диск производства компании «XProducts» под патрон 7,62Х51мм, которые я использовал с М14 пока не обзавелся новой винтовкой. В стороны за габарит приклада магазин-«кирпич» тоже выступает не больше тех же пятидесяти патронных дисков, что делает снаряженную винтовку достаточно компактной и удобной в обращении при боезапасе, максимальном для ручного пулемета с магазинным питанием.

Принцип работы «кирпичей» достаточно прост и, при этом оригинален. Каждый из двух патронных барабанов устроен так же, как обычный пятидясятипатронный магазин. Патроны идут по спирали двумя рядами: выход магазина двухрядный. Подающий механизм барабана приводится в действие мощной пружиной патефонного типа. Подача патронов идет из верхнего барабана до тех пор, пока заряженный остаток спирали выстраивается в одну линию со спиралью нижнего барабана. После этого механический переключатель стопорит верхний барабан и поворачивает стопор, отделяющий горловину нижнего барабана от специального окна в стенке верхнего. После этого работает механизм нижнего барабана, до израсходования находящихся в нем патронов. В этот момент досылатель нижнего барабана толкает механический переключатель в верхнем барабане, который снова перекрывает окно в корпусе верхнего барабана (соединяющее два барабана вместе) и разблокирует механику верхнего барабана, которая подает остаток патронов, вытолкнутый из нижнего барабана в верхний.

Снаряжаются эти магазины (прозванные «кирпичами» бойцами армии и морской пехоты США) как диски для ППШ. Задняя (в боевом положении обращенная к стрелку) крышка магазина, надежно удерживаемая двумя мощными пластиковыми защелками, откидывается на петлях, и патроны расставляются на свои места в направляющих барабанов «кирпича». Затем крышка закрывается, и пружины подающего механизма взводились специальным «ключом», расположенным в центре передней крышки магазина. Вне использования пластина ключа прижималась к выемке в передней крышке магазина, делая «кирпич» максимально компактным. Барабаны взводились по отдельности (с автоматическим переключением с одного на другой) и габариты пластины «ключа» обеспечивали надежный хват и достаточное плече силы, чтобы справиться с этой задачей. После взведения подающего механизма «ключ» вращался свободно, предохраняя пружины от перетягивания и, заодно, позволяя уложить пластину «ключа» в предназначенную для нее выемку. В случае необходимости «кирпичи» можно хранить снаряженными скроль угодно долго. Для этого достаточно открыть крышку магазина и вдавить до упора специальные кнопки, расположенные в центре подающего механизма каждого из двух барабанов, спуская таким образом пружины. В то же время расположение «ключа» на крышке магазина позволяет взвести даже пристыкованный к оружию магазин.

Таких «кирпичей» у меня на поясе в специальных вертикальных подсумках, удобно лежащих на бедрах по 3 с каждой стороны, имелось еще 5 штук (общим боекомплектом 600 патронов т.е. полный боекомплект к единому пулемету, положенный на расчет). Привычная тяжесть боекомплекта приятно грела и успокаивала изрядно расшатавшиеся нервы.

Помимо боекомплекта к винтовке и самого необходимого снаряжения (аналогичного здешнему снаряжению пехотинца, но сделанному из более совершенных материалов, потому более легкого и позволяющего унести больше пищи и медикаментов в качестве неприкосновенного запаса) у меня на поясе (спереди, справа от пряжки) имелась пластиковая кобура с пистолетом, получившим вместо названия непонятную на первый взгляд аббревиатуру PDH – Personal Defense Handgun. Добросовестно содранный американцами с русского «Вектора», -- знаменитого (как это ни парадоксально) пистолета элитных частей спецназа, -- на мой взгляд лучшим (в американском исполнении) образцом легкого стрелкового оружия. От русского прототипа PDH отличается тем, что рукоять, ствольная коробка, спусковой крючок и его защитная скоба выполнены не из металла, а из сверхпрочного пластика (за счет этого пистолет стал значительно легче), значительно выше качество материала и изготовления металлических частей. Но что гораздо важнее американцы немного удлинили рукоять пистолета и штатную обойму (тоже выполненную в основном из пластика), увеличив емкость с восемнадцати до двадцати патронов на первых серийных моделях. На более поздних моделях, вроде той что имелась у меня, они пошли еще дальше изменив геометрию рукоятки (с полным сохранением эргономики за счет рельефа и выштамповок в покрываемом резиной пластике) и заменили двухрядный секторный магазин на четырехрядный каскет. Обратная совместимость с двухрядными магазинами не была предусмотрена, поэтому каскет использовал все свободное пространство в рукояти, что позволило увеличить боезапас вдвое – до 40-а патронов (у меня это был американский аналог бронебойных СП-10 к «Вектору»).

Дорогая пластиковая кобура (надежно фиксирующая пистолет за защитную скобу спускового крючка) была поворотной, так что при должной сноровке (которая у меня имелась) пистолет с одинаковым успехом можно одним движение выхватить как правой, так и левой рукой, независимо от положения кобуры: просто если положение не подходящее рука в начале движения поворачивает кобуру относительно поясного крепления, одновременно хватая рукоятку. Запасных магазинов к пистолету мелось 12 штук. Они располагались в одиночных вертикальных подсумках попарно под подсумками «кирпичей» к винтовке: эти подсумки имели одинарное жесткое крепление, создающее определенный зазор, в который (по бокам от крепления) очень удобно ложились подсумки с пистолетными магазинами. В результате общий боекомплект к PDH составлял 480 патронов, что меня всегда радовало.

С другой стороны от пряжки имелся стандартный подсумок на молнии (тоже обшитый стропам Mole) который с момента приобретения PDH использовался для хранения того, что желательно иметь под рукой. Пока я пользовался «Вектором», это был подсумок с шестью запасными магазинами к нему, стоящими в ячейках пластиковой вставки-«расчески» (никак не закрепленной подсумке) препятствующей падению магазинов, если подсумок неполный. В результате боекомплект к «Вектору» (как и к местному ТТ) составлял 120 патронов, но практическая скорострельность «Вектора» вдвое выше за счет большей емкости магазинов. Боекомплект к PDH (по сравнению с ТТ) больше в 4 раза как и практическая скорострельность.

В тот момент меня очень грела мысль о том, что этой стрелковой парой (PDH и винтовкой М18) я владею достаточно уверенно, чтобы, в случае необходимости, отстреливаться с двух рук (благо вес и компоновка винтовки вполне позволяют стрелять и одной рукой, упирая оружие в плечо). Сказывались долгие тренировки не только с этим оружием, но и с прежним его аналогом: пистолетом «Вектор» и винтовкой М14 DMR с переделочным комплектом SRSS BullDog 762 Gen 4. Слева на поясе (слева от бывшего подсумка с пистолетными магазинами) крепились на специальной защелке пластиковые ножны со штык-ножом для М18. Что характерно, сделанные из прочнейшего пластика они имели плоский титаналовый наконечник и тоже могли выполнять функцию ломика. Штык винтовки М18 (как выяснилось) мало чем отличается от штыка здешней АВТ-40. Вот только пила для металла и дерева, идущая по обуху была двунаправленной с двумя рядами зубцов идущими параллельно. Кончик клинка был немного острее. И, конечно, рукоятка была пластиковой, а не деревянной. К тому же в рукоятке имелся довольно своеобразный механизм крепления характерный для штыка винтовки М14 (ставшей, пусть и отдаленным, прототипом для М18). Ну и, конечно, клинок штыка моей винтовки был выполнен из дорогой высокотехнологичной стали, о которой Токарев не мог и мечтать. Не важно, в том, или в этом мире.

Наличие штык-ножа (который я мог выхватить из ножен хоть правой, хоть левой рукой, и прямым, и обратным хватом, -- благо не пожалел времени и усилий на отработку этого движения) тоже успокаивало нервы, ведь ему патроны не нужны. Но это на крайний случай. А для боя на нормальной дистанции имелся, во-первых, дорогой (подстать винтовке) оптический прицел (как и харрисовские сошки давно любимый снайперами спецназа) с характерными откидными крышками, для защиты объективов от пыли, закрепленный с помощью специальных переходников с обоймами-кольцами на верхней планке Пекатини. Закрепленный под оптическим панорамный голографический прицел с двойной линзой (который можно характеризовать так же, как оптику и сошки), удобен тем, что позволяет стрелять на любом расстоянии от противника, не закрывая при этом второй глаз и видя все, что происходит перед тобой. Конечно это требует сноровки, но с голографом я стрелял не меньше, чем с оптикой (но уже не на стрельбище, а на специальном полигоне для любителей практической стрельбы, расположенном правда рядом со стрельбищем – на территории той же старой военной базы где предприимчивые люди после развала Союза организовали стрелковый клуб). Случись действительно тогда перестрелка, я использовал бы именно голограф.

Единственным (но серьезным) его недостатком была зависимость от аккумуляторов, но в тот момент я об этом не думал, держа прицел включенным и готовым к бою. Да и вообще переживать об элементах питания (даже в долгосрочной перспективе) у меня не было особых причин. Выбираясь в тайгу, я всегда брал с собой только самые лучшие аккумуляторы с очень низким током саморазряда и заоблачным количеством штурмовых циклов (не говоря уж о емкости и надежности в плане перепадов температур и тривиальной ударопрочности). Плюс самая последняя модель, появившаяся в продаже совсем недавно (и стоившая бешеных денег) имела еще одну интереснейшую особенность. До первой зарядки характеристики аккумулятора вообще никак не менялись (при соблюдении условий хранения), причем на этот счет фирма производитель давала на них пожизненную гарантию. Естественно, выбираясь, в тайгу я запасся именно такими, сменив на них свой старый запас. Запасных аккумуляторов для голоприцела у меня было несколько комплектов. Благо это были «таблетки», почти ничего не весящие и не занимающие места.

К тому же дорогостоящий голограф «Trigicon», установленный на моей винтовке, имел встроенную солнечную батарею с очень высоким КПД и мог годами заряжать аккумулятор (если он соответствовал требованиям производителя). Ну а на крайний случай у заднего края верхней планки Пекатини (в полном соответствии со штатной комплектацией армейской М18) крепился довольно неплохой складной целик, дополняемый штатной мушкой на надульнике винтовки (что обеспечивало максимально длинную линию прицеливания при использовании открытых прицельных приспособлений).

Кроме того, мне пришлось брать с собой более мощные аккумуляторы для тактического фонаря, который я обычно носил в челе на поясе под прикрытием чехла с саперной лопаткой (естественно складной и с удобной треугольной ручкой), но в случае необходимости его с помощью специального крепления-переходника можно было быстро установить на правую боковую планку Пекатини на цевье винтовки (что я и сделал, уходя с заимки Семена Кузьмича). Фонарь имел очень прочный металлический корпус, рассчитанный на применение в качестве ударного оружия, а закрепленный таким образом на винтовке позволял отразить удар оружия противника, не принимая его на ложу. На кромке стальной волнистой бленды (рассчитанной на нанесение тычковых ударов) имелся разрядник-шокер. Дополнительным поражающим фактором (но уже дальнобойным) был и сам луч фонаря, отрегулированный на максимальную яркость. Аккумулятор фонаря был мощным, но мощность его расходовалась очень экономно благодаря характеристикам специальных светодиодов, служивших осветительными элементами, так что при наличии запасного аккумулятора о питании для фонаря можно было не переживать даже в долгосрочной перспективе.

На второй боковой планке Пекатини был закреплен ЛЦД (лазерный целеуказатель-дальномер). Свои данные он выводил на небольшой, но легко читаемый, экранчик на заднем торце, на который было очень удобно смотреть левым глазом даже при стрельбе с оптикой. При помощи небольшой панели управления, надежно защищенной специальной сдвижной крышкой, формат вывода данных можно было быстро перестроить под конкретную задачу. Причем информация могла выводиться в различных сочетаниях как в «сыром» виде, так и после обработки баллистическим компьютером дальномера (к слову очень надежным и точным). Дальномер, как и голографический прицел, питался от аккумуляторов-«таблеток», что не представляло проблемы.

Была еще основная и запасная батарея для компактного но мощного лаптопа в хорошо защищенном корпусе, подвешенного в специальной сумке на обшивку Mole моего тактического рюкзака (точнее, это основной модуль модульного рюкзака американской морской пехоты, выполненный в цифровой окраске «Мультикам»), -- и в армии и на гражданке я работал программистом и системным администратором (в армии, по совместительству, наладчиком и оператором разнообразных дронов и прочей псевдоавтономной военной техники), поэтому мой лаптоп был всегда при мне и я не видел причин делать исключение для тайги (вдобавок, имея мощный спутниковый телефон, который можно подключить в качестве модема через стандартный высокоскоростной USB-порт, -- что было очень важно для моего лапатопа, имеющего внушительный набор таких портов, но начисто лишенного других интерфейсов ввода-вывода, не считая звуковых портов).

Для зарядки всего этого аккумуляторного хозяйства у меня имелся такой же новенький и дорогой powerbank -- аккумулятор-накопитель габаритами со среднюю книгу, но очень легкий, с солнечной панелью повышенной эффективности (закрывающейся в походном положении сдвижной защитной пластиной) на одной плоскости и световой панелью из нескольких радов ярких осветительных светодиодов (прикрытых рассеивателем из прочного матового пластика) на другой. На противоположных торцах имелись соответственно набор USB-портов для раздачи питания на внешние устройства (плюс отдельный коаксиальный порт для подключения шнура зарядки аккумулятора от сети) и органы управления встроенного микроконтроллера, позволяющего следить за состоянием аккумулятора и перенастраивать его по мере необходимости. Поместился этот походный аккумулятор в защитном чехле на поясе за чехлом саперной лопатки. Благо у этого чехла было две широко разнесенных петли, между которыми как раз уместился чехол аккумулятора, имеющий всего одну петлю. Там же на чехле аккумулятора в плоском кармане на молнии имелся сверток специальной пленки с золотистым теплоотражающим покрытием с одной стороны и слоем черной термокраски с другой. В зависимости от подаваемой мощности (которую можно было варьировать, настроив один из портов навороченного powerban-ка) эта пленка могла служить активным термоодеялом, внутренним обогревающим элементом временного убежища (которое можно было легко соорудить из пленочной американской плащ-палатки и теплой синтетической подстежки к ней, болтавшихся у меня напротив задницы в виде своеобразной непромокаемой скатки-подушки для сидения, подвешенной к оружейному ремню специальной «упряжью», очень похожей на ту, до которой в этом мире додумались гораздо раньше), или варочной поверхностью для приготовления пищи, или нагрева чего-либо в случае необходимости. Еще одним достоинством новой модели американской плащ-палатки в паре с подстежкой было то, что их можно было соединить в одноместный спальный мешок: теплый и мягкий внутри и непромокаемый снаружи. При этом пленка с термокраской и отражателем, запитанная от powerbank-ка, позволяла очень быстро согреться даже после сильного переохлаждения при критическом переутомлении.

Powerbank был совсем новый, ни разу не заряжавшийся и его привычная тяжесть вместе с куда большей тяжестью остального снаряжения на поясе и рюкзака за спиной приятно успокаивали меня. Где бы я ни оказался, все мое снаряжение было по-прежнему со мной, а это значило возможность не просто выжить, а выжить с относительным комфортом, не прилагая лишних усилий. Эта мысль придавала мне спокойную уверенность, несмотря на явную абсурдность происходящего, позволяя действовать не спеша, вдумчиво и осторожно, словно анализируя сложную и непонятную, пока, программу, которую нужно во что бы то ни стало понять, разделить на блоки с осмысленной структурой и назначением, возможно, исправить ошибки автора и, в конце концов, приспособить для своих нужд.

Благодаря этому спокойствию и привычному течению мыслей я и заметил своеобразную тропинку, ведущую внутрь непонятного, застывшего пространства вокруг заимки от его края. Выглядело это так, словно один человек (судя по ширине прохода) подошел к калитке и, войдя в нее пошел сквозь стеклянный воздух по хорошо натоптанной тропинке, ведущей к большой бревенчатой избе лесника. Над этой тропинкой воздух был самым обычным – подвижным. Ветерок, проникавший в этот своеобразный проход, шевелил стебли и листья травы. Над цветами кружили мухи и бабочки. Подойдя ближе, и присмотревшись ко всему этому, я увидел, что насекомые (те же мухи и бабочки, и муравьи, ползающие по земле) не могут преодолеть границу застывшего воздуха. На моих глазах они тыкались в него и на земле, и в воздухе как в самое настоящее стекло, поворачивая обратно.

Наблюдая за происходящим, я осторожно ступил в этот проход, на своеобразную тропинку, заросшую травой и цветами, и осторожно пошел вперед. На ней не было никаких следов, -- кто бы ни входил на заимку, появился он здесь давно и, скорее всего, один раз. Почему-то у меня сразу сложилось впечатление, что этот кто-то пришел извне и вряд ли был жившим на заимке лесником, которого я к тому времени уже не ожидал встретить здесь: уж очень не вязалось присутствие хозяина с застывшим стеклянным воздухом над заимкой. А вот тот, кто пришел извне, явно знал об этом воздухе нечто такое, что мне было в тот момент неизвестно.

Пройдя от калитки к избе и открыв дверь, я увидел, что внутри воздух точно такой же, как снаружи, а узкий проход обычного воздуха от двери ведет прямо к дверям кладовки. Видимо неизвестный, побывавший здесь до меня, не хуже меня знал, где лесник хранит запас патронов, тушенку и прочие припасы длительного хранения «на черный день», -- коих у Семена Кузьмича, с которым был знаком я, по извечной таежной запасливости, имелось, прямо скажем немало. В кладовке я обнаружил не потревоженный застывший воздух. Неизвестный, видимо убедился, что все, о чем он знал и так, по-прежнему здесь имеется и ушел уже проделанным коридором, стараясь не потревожить стеклянный воздух.

Это наводило на определенные размышления. Мозг, спокойно анализирующий окружающую действительность словно сюжет нового фантастического произведения, быстро находил аналогии в уже прочитанных книгах из той же области и мне оставалось лишь искать подтверждения уже сложившимся выводам. Вернувшись в избу и присмотревшись к стеклянному воздуху, я увидел неподвижно застывшие пылинки, хорошо заметные в луче солнечного света, проникающем через окно. Я бы вряд ли заметил это, если бы не искал специально.

Затем, выйдя из избы, и все так же стараясь не потревожить стеклянный воздух, я еще раз очень внимательно осмотрел все, что мог увидеть сквозь него, ища подтверждения предполагаемой закономерности. Долго оглядываться мне не пришлось, хватило одного взгляда на просторный загон с добротной бревенчатой оградой (высушенной солнцем и ветром до серо-серебристого цвета), примыкающий к ограде двора. В нем, почти в самом центре, стояла задом ко мне удивительно красивая гнедая лошадь с белыми носками на задних ногах, опустившая голову к свежей изумрудной траве. В том, что это именно кобыла, не было никаких сомнений. Роскошный хвост гнедой красавицы, застывшей абсолютно неподвижно, взлетел вверх и в сторону, и тоже застыл в полной неподвижности.

Уже придя к определенным выводам, я сел на пороге избы лесника (благо моя «портативная подушка» позволяла расположиться с комфортом) и крепко задумался. Просто логически анализируя увиденное (и намеренно не задаваясь вопросами «где я», «почему и как попал сюда» и «возможно ли то, что я вижу»), легко было придти к выводу, что этот мир, копия того из которого я сюда попал (точнее, некая его видоизмененная копия, -- возможно, параллельное измерение, -- судя по необычному оружию, которое я видел в избе над лежанкой лесника и очень заинтересовался им), при этом люди, когда-то жившие здесь, по непонятным причинам исчезли (скорее всего, все одновременно), а места, созданные человеком (отмеченные его деятельностью) стали зонами застывшего времени, недоступными для других существ этого мира, но вполне проницаемыми для людей (а, скорее всего и других существ) попадающих сюда из иных (возможно, параллельных) миров с тем, или иным смещением во времени относительно того момента, когда этот мир оказался в нынешнем состоянии.

Это наводило на мысль о том, что эта странная, застывшая копия когда-то обычного живого мира была каким-то образом создана кем-то, или чем-то намеренно с некой малопонятной целью. Причем те, кто это проделал, по столь же непонятной причине не воспользовались результатом своих трудов. Почему-то я был уверен, что присутствие разумных, способных сделать нечто подобное, было бы ощутимо в любой точке этого мира, если бы они начали использовать его по своему усмотрению. Более того, они бы просто не позволили появиться в созданном ими мире-копии другим разумным из параллельных миров. Уже то, что это начало происходить, наводило на мысль о том, что этот мир оставлен без присмотра и некие барьеры (наверняка существовавшие в момент создания мира-копии) постепенно слабеют под воздействием неких естественных законов существования параллельных миров и измерений, которым существование этого искусственно созданного мира-копии, скорее всего противоречит.

Более того, те же рассуждения наводили лично меня на мысль, что этот мир – одна из множества копий различных миров, отобранных по неким критериям а затем скопированных автоматической системой, уже давно работающей без присмотра создателей по ранее заданной программе. Мыслей о магии не было, хотя фентези я перечитал не меньше, чем научной фантастики. Подсознательно, интуитивно, я чувствовал, что мои выводы верны (в той, или иной степени) и магия с ними не вязалась никоим образом. Я чувствовал – что этот мир творение запредельных (с точки зрения покинутого мной мира) технологий, когда-то кем-то использованных таким вот образом с некой малопонятной целью.

Впрочем, эти выводы, очень ценные для меня лично (дающие столь необходимое ощущение понимания происходящего), практически были бесполезны. Куда важнее было, пока косвенное, знание того, что здесь есть энное количество других людей, попавших в этот мир так же, как и я сам, и это количество постепенно растет, если мои выводы верны. Вот это вывод (который я решил считать верным, как и прочие, пока не доказано обратное) прямо отвечал на вопрос «что мне делать здесь и сейчас».

По большому счету (не вдаваясь в мелкие детали) вариантов было только два: остаться на заимке и обживаться здесь в одиночку, либо идти искать некий, пусть небольшой центр цивилизации, наверняка уже созданный «провалившимися» вроде меня (если исходить из того, что в таком, – проницаемом для «провалов», -- состоянии этот мир существует уже давно). Преимуществом первого варианта была возможность избежать сложностей и опасностей существования в человеческом обществе (не зависящих от его размеров, места и условий существования), но он был слабо приемлем. При всей моей любви к походам по цветущей летней тайге при отличном снаряжении и с любимой винтовкой наперевес, которую при других обстоятельствах я мог законно носить при себе только в опечатанном пластиковом кейсе (который, уходя в тайгу, всегда оставлял на хранение Семену Кузьмичу), настоящим таежным жителем, вроде Семена Кузьмича я не был. Как ни крути я программист, а не лесник, или охотник. Да я люблю пострелять, но только на меткость – по мишеням (и то соревнуясь исключительно с самим собой), а не по живой дичи. Подавляющее большинство живых существ нравится мне именно живыми. Именно ради того, чтобы полюбоваться на них я и выбирался в тайгу. При этом, что характерно, пристрелить человека, если он собирается меня убить, не было для меня проблемой, -- сказался опыт службы в Чечне, куда я попал после учебки. Конечно, в походах по тайге мне приходилось и охотиться и рыбачить (даром что ли пристегнут к рюкзаку удобный и неубиваемо надежный складной спиннинг), но только в тех редких случаях, когда (несмотря на наличие модуля GPS в спутниковом телефоне и отличной навигационной программы с набором подробнейших карт в лаптопе) я умудрялся не рассчитать расстояния до очередной деревни, или другого места, где можно пополнить припасы. Выбирать образ жизни таежного охотника добровольно (да еще до конца своих дней) я не хотел, тем более, что жизнь в тайге зимой совсем не такая как летом. Если готовиться к зиме, даже имея в качестве подспорья хорошо обжитую заимку лесника, то все лето придется только об этом и думать да трудиться не разгибаясь. К этому я был не готов. В добавок не было никакой гарантии, что даже на эту, затерянную в тайге заимку не выйдут очередные провалившиеся (не важно, оказавшиеся рядом в результате «провала», как я, или посланцы одного из уже сложившихся анклавов, ищущие все, что можно прибрать к рукам) и тем более, гарантии того, что они будут адекватными и не станут действовать по принципу «было ваше, стало наше» (или хотя бы уверенности в том, что я смогу отбиться от них, защищая заимку, -- без партизанской войны в тайге). Куда вероятнее, что в такой ситуации все равно придется бежать, бросив все, что можно взять на заимке (на себе ведь не унесешь) и хорошо, если хоть не под пулями.

Второй вариант, при своих недостатках не имел недостатков первого. По сути, тут все упиралось в то, удастся ли мне найти устоявшийся анклав, руководимый нормальными (хотя бы с точки зрения жителей людьми) с приемлемыми для меня законами и достаточно сильный, чтобы существовать в окружении анклавов с криминальным уклоном (которые наверняка организовались и набрали силу быстрее других) и просто отдельных банд, появление которых неизбежно, -- раньше чем меня прикончат ради снаряжения и припасов, или вовсе за просто так. Конечно это риск, но риск оправданный.

В случае успеха можно рассчитывать на защиту анклава и пусть нелегкую (а где вы ее видели легкую), но относительно стабильную жизнь, если удастся найти приемлемую для себя работу. Программистом здесь работать не получится, -- на всех «провалившихся» ПК и лаптопов наверняка раз два и обчелся, -- но у меня имелась пара козырей на здешнюю обстановку, какой я мог ее себе представить. Во-первых, я умею и люблю стрелять, и худо-бедно умею воевать (если адаптировать к местным реалиям мой небогатый чеченский опыт солдата-срочника). На худой конец можно проситься в охрану анклав (или, если возьмут, то в разведку), либо (если это нужнее) устроиться оружейным мастером, или, скорее, его помощником, -- ведь знания об оружии у меня только любительские.

Однако больше всего меня привлекала работа с лошадьми. Кобыл я очень люблю. Причем, что греха таить, в первую очередь отнюдь не платонически. Началось все, естественно со статей и форумов в Интернете по этому поводу. Из них я составил подробное представление о том что и как нужно делать, и почему именно так. Потом, постепенно, собрал коллекцию видео, которые мог анализировать с точки зрения полученных теоретических знаний, -- в результате сильно дополнив и расширив эти самые знания. Естественно, продолжалось это недолго: хороших видео (как и хороших статей) на эту тему немного, и вскоре я знал каждое из них на память, проанализировав все что поддавалось анализу, но продолжал смотреть уже чисто для удовольствия. Следуя рекомендациям в имеющихся в Интернете руководствах, я оторвал часть свободного времени и денег от занятий на стрельбище и стал заниматься верховой ездой на одной из прокатных конюшен, чтобы хоть как-то общаться с лошадьми. Это дало мне возможность убедиться, что кобылы охотно реагируют на мужскую ласку, особенно если рядом постоянно находятся жеребцы, к которым их не пускают, -- а так же в том, что выводы, сделанные мной из статей и видео верны, -- то, что я пробовал делать давало ожидаемый результат и явно доставляло кобылам настоящее удовольствие. К сожалению, дальше ласк руками и кунилингуса дело тогда так и не пошло. Я и так действовал напропалую, рискуя «спалиться» в любой момент. Но остановил меня в подобных экспериментах отнюдь не страх возможных последствий, а то, что возбудив кобылу я не имел возможности завершить начатое давая ей и себе ощутить настоящее удовольствие и разрядить сексуальное напряжение. Я то, худо бедно справлялся дома при помощи яростной мастурбации (благо вображение у меня было развито очень хорошо), хотя при этом был противен сам себе, а вот кобылки такой возможности не имели.

Последней каплей, заставившей прекратить подобные эксперименты, для меня стал момент, когда молодая и очень красивая кобыла, которую я сумел украдкой возбудить перед началом занятия, сбросила меня после того, как я не позволил ей увести меня в кусты (посчитав их не достаточно надежным убежищем). Видимо кто-то из моих более смелых, или удачливых коллег уже проделывал с ней нечто подобное. Она знала, чем это должно кончиться и, естественно, обиделась, когда я не смог дать ей то, чего она от меня хотела.

С того момента я прекратил любые сексуальные эксперименты, полностью сосредоточившись на обучении верховой езде, -- стараясь побыстрее освоить это искусство, чтобы больше не возвращаться к этим занятиям, терзающим меня близостью обнаженных (если не считать гладкую лоснящуюся шерсть) жаждущих ласки красавиц, совершенно для меня недоступных. Правда, при этом я продолжал ездить исключительно на кобылах (что само по себе для окружающих ничего не значило) и без седла, от чего меня вначале пробовали отговаривать (обычно клиенты не усложняют себе жизнь подобным образом), но, когда у меня стало получаться, встретили одобрением, -- ведь по канонам обучения верховой езде сначала надо учиться ездить как раз без седла, а уже затем, научившись держать равновесие и крепко держаться ногами за тело лошади, учиться пользоваться седлом и только в последнюю очередь стременами. Это в мое время люди просто-напросто обленились и не желали прилагать лишних усилий. Но мне на это было плевать. Обхватив ногами сильное, упругое, горячее тело лошади (греющее мне лодыжки и внутренние стороны бедер и лодыжек даже через штаны, которые я с удовольствием бы снял, имей я такую возможность), я испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие, которое передавалось лошади, но не возбуждало ее слишком сильно. А уж когда кобыла подо мной срывалась в галоп от легкого толчка каблуками в бока (я всегда старался ездить на тех, которые любили галоп, и их не нужно было понукать), я же при этом надежно сидел на теплой упругой спине, двигаясь в такт сильным, плавным толчкам галопа, -- это уже была некая разновидность секса, от которой вдобавок не сносило крышу от возбуждения. Сначала в такие моменты мне удавалось усидеть на спине лошади лишь благодаря умению держать равновесие (хорошо отработанному, пока я учился ездить рысью), силе ног и стремлению как можно плотнее обхватить ими тело лошади (прежде всего, для собственного удовольствия), -- не раз спасавшим меня от падений с самого начала обучения верховой езде, -- потом я случайно обнаружил, что если сесть на спину лошади вплотную к холке, то толчки что рыси, что галопа остаются как бы позади, и мне уже не приходилось прилагать прежних усилий, чтобы усидеть на спине лошади. Вскоре я вовсе перестал обращать на это внимание, отдаваясь верховой езде, как своеобразной близости с кобылой, на которую меня садили для очередного занятия (к тому времени на конюшне хорошо знали, что на мерина, или жеребца я не сяду и даже предлагать уже не пробовал, -- проще было найти кобылу). Видя такую уверенность, мне предложили освоить прыжки. Естественно, я согласился, благо на той конюшне имелась молодая резвая кобылка, которой это занятие нравилось и заставлять ее было ненужно. Мне оно тоже понравилось и, благодаря ее помощи, необходимые навыки я приобрел достаточно быстро. На том мое обучение верховой езде, а вместе с ним и появления на конюшне (по помянутым ранее причинам), закончились, но за это время я успел научиться и еще кое-чему.

Во-первых, я никогда не пользовался трензельным оголовьем, к которому крепятся металлические удила, облегчающие управление лошадью тем, что ложатся в выемку на нижней челюсти, и, если потянуть за повод давят, причиняя лошади боль. По мнению тех, кто придумал это приспособление, лошадь сделает то, что хочет от нее всадник, чтобы избавиться от боли, причиняемой удилами. На самом деле эта боль не настолько сильна, и лошадь сделает только то, что захочет, -- действительно заставить, подчинить ее невозможно, -- слишком велики разница в массе и силе мышц. Единственное, что может делать всадник, это мысленно просить лошадь сделать то, что ему нужно. Читать мысли лошади конечно не умеют, но эмпатия у них развита очень сильно. Они тонко чувствуют эмоции и прекрасно понимают, что нужно всаднику. Повод может (и должен) служить лишь дополнительным средством общения, когда взаимопонимание уже достигнуто, и лошади интересно играть в игру «делай как я», которую ей предлагает всадник. По-сути главное в искусстве управления лошадью, -- это договориться, заинтересовать ее, стать ей другом. И это очень серьезная причина для того, чтобы мужчины ездили на кобылах, а женщины на жеребцах и меринах, даже если они не испытывают сексуального влечения к ним: кобыле проще уступить мужчине, а жеребцу, или мерину – женщине. В этом случае они воспринимают подчинение всаднику, или всаднице как часть любовного заигрывания, флирта и охотно предаются ему (особенно если они при этом лишены подобных игр с противоположным полом своего вида, как чаще всего и бывает на спортивных и прокатных конюшнях).

На свое счастье я в свое время прочитал очень хорошую статью об это на одном из тематических сайтов, посвященных зоофилии. Причем за тем, что там было написано, чувствовалась настоящая любовь к лошадям (во всех возможных смыслах этого слова) и богатейший собственный опыт. Поэтому, решив взяться за обучение верховой езде, я явился на конюшню с новеньким немецким недоуздком очень хорошего качества и таким же дорогим, качественным поводом из очень прочной, плотно шершавой ткани, не проскальзывающей в пальцах. Повод был узким, но очень удобным. Вдобавок к фактуре ткани в ней с обеих сторон были выштампованы узкие продольные канавки (позволяющие лучше чувствовать повод пальцами), а поперек, на равных расстояниях друг от друга были нашиты резиновые вставки, помогающие удержать повод. На концах этой модели повода имелись удобные карабины, позволяющие мгновенно пристегнуть его к плоским металлическим кольцам-пластинам недоуздка (изначально предназначенным для крепления чембура, -- веревки с карабином для выводки, или привязывания лошади, -- но пригодными и для пристегивания повода).

На форумах в Интернете мне приходилось читать, что владельцы и тренера на прокатных конюшнях очень положительно реагируют на наличие у клиента собственного снаряжения, даже если оно нестандартное и нарушает их представления об обучении верховой езде. При этом они гораздо легче воспринимают стремление ездить не совсем так, как положено. В моем случае так и получилось. Позднее я пришел к выводу, что этот совет, прочитанный на форуме зоофилов, сэкономил мне огромное количество нервов. Одно дело, когда ты просишь, например, не седлать твою лошадь, хотя конюх, или тренер, привыкли делать именно так, -- вот тут тебе придется собачится по полной программе, доказывая свое право на некие нестандартные услуги (причем, что хуже всего, начиная этот процесс заново при очередном посещении), -- и совсем другое, если ты только спрашиваешь имя лошади на которой будешь ездить в этот раз, берешь свою собственную сбрую, идешь в конюшню, берешь скребницу и щетку, чистишь выделенную тебе лошадь, взнуздываешь ее, выводишь и спрашиваешь у тренера на какую площадку ехать.

Подобная самостоятельность воспринимается столь положительно, что мелкие странности (вроде желания ездить исключительно на кобылах, причем без седла да обязательно с недоуздком вместо трензельного оголовья очень быстро перестают замечать). Я убедился в этом на собственном опыте и был очень благодарен тому, кто написал об этом на форуме. Еще он писал, что чистке лошади нужно уделять максимально возможное внимание. Это позволяет почувствовать ее, настроиться на общение, одновременно выразив ей дружеские чувства (ведь лошади выражают их, почесывая друг друга зубами, что вполне можно сравнить с чисткой при помощи скребницы). Это помогло мне сразу обратить на это внимание, все время прислушиваясь к состоянию лошади во время чистки. Я чувствовал, что им это нравилось и это доставляло мне огромное удовольствие. Некоторые, особенно молодые, от этого возбуждались, что позволило мне украдкой экспериментировать с ласками и различными приемами возбуждения, пока мне хотелось этого.

В результате чистка стала моим любимым занятием (эдакой разрешенной близостью, к которой я так стремился). Она же помогла мне понять кобыл, на которых мне приходилось ездить, научиться чувствовать их состояние, желания и перепады настроения. При этом то, что я постоянно стремился к интимной близости с ними лишь помогло мне в этом, -- ведь для кобыл я был, прежде всего, самцом (гормонов у человека, конечно меньше, чем у жеребца, но для самок они пахнут одинаково), -- им было приятно чувствовать, что они желанны, мое возбуждение доставляло им удовольствие. Естественно, в моем исполнении это дело несколько затягивалось, но никто и не думал упрекать меня в этом, ведь согласно неписанным правилам (которые так любят соблюдать те, кто считает себя профессиональными конниками) ученик обязан вычистить свою лошадь до зеркального блеска, прежде, чем приступить к занятию и проделать то же самое после, так что меня скорее поощряли, не представляя, насколько это важно для меня.

Постепенно я научился более точно определять состояние лошади и строить очередную тренировку, прежде всего, исходя из этих ощущений, не зависимо от того, что планировал делать тренер. Если доставшаяся мне лошадь была уставшей, я ездил все занятие шагом, не пытаясь поднять ее в галоп, или в рысь. Если напротив, попадалась молодая, резвая и хорошо отдохнувшая, я просился на большой круг, а затем просто отпускал поводья, позволяя ей скакать галопом и радуясь вместе с ней ее легкости, скорости и силе. При этом я чувствовал, что лошади мне благодарны и это было для меня едва ли не самым большим удовольствием. И чем лучше я чувствовал их, тем это проявлялось сильнее. Они радовались моему приходу. Сами начинали заигрывать. На тренировках вели себя спокойно, зная, что я сделаю так, как им хочется.

В какой то момент (которого я даже не заметил) оказалось, что тот же принцип работает и в обратную сторону, -- кобылы начали делать то, чего хотелось в данный момент мне, чтобы ощутить мою радость и возбуждение от совпадения наших желаний. То, что получалось в результате, представляло некий компромисс наших желаний уступить друг другу. Оказалось, что очень часто лошади (если она здоровая, сытая и отдохнувшая), все равно, что именно делать, поэтому она не против сделать то, чего хотелось, или было нужно мне. По настоящему почувствовав это, я вскоре понял, что могу подобным образом попросить лошадь сделать даже то, что ей трудно, -- обещая при этом ласку, заботу и отдых.

Таким образом, я не только научился ездить верхом, но и понял, как можно подружиться с еще незнакомой кобылой (именно кобылой, ведь весь мой опыт был пронизан взаимным сексуальным влечением), понять ее характер, состояние и желания, а затем использовать это понимание, чтобы следить за состоянием лошади и при необходимости просить ее сделать то, что мне нужно. Естественно, выбравшись на конюшню, когда позволяли деньги, работа и график работы стрелкового клуба, я задерживался после занятий, чтобы самому позаботиться о лошади на которой ездил. Не только почистить, но и поводить неспешным шагом, давая постепенно остыть, напоить (чему лошади в такой ситуации радовались как дети), насыпать в кормушку положенную мерку овса и принести вилами порцию сена (оторвав ее теми же вилами от большого рулона, лежащего во дворе возле навеса), если позволят, -- сменить опилки на свежие и с удовольствием наблюдать, как она ловко ложиться на бок, переворачивается на спину и начинает кататься в чистых опилках с восторгом, который буквально переполняет тебя, стоящего рядом, заполняя теплой волной, -- а потом с удовольствием вновь почистить лошадь (вдумчиво, по зернышку, жующую насыпанный в кормушку овес, или поглощающую сено), прислушиваясь к ее удовольствию, укрывающему теплым, уютным пологом полным ласки и благодарности (ведь лошадь отлично знает, что именно ты позаботился о ней, доставил ей это удовольствие).

Ради этого я старался брать занятия перед самым закрытием конюшни, чтобы моей лошади не пришлось возить еще кого-то в тот же день. Владельцу конюшни это, естественно, нравилось, -- ведь на такие поздние занятия найти клиентов обычно непросто, -- и то, что я с явным удовольствием делал работу конюха фактически за свои же деньги, его наверно удивило, но не больше. Благодаря всему этому, я научился, что называется «ходить за лошадьми». Получалось вроде неплохо, хотя собственно конюхом я никогда не работал. Основная работа была денежной, но оставляла мало свободного времени, которого едва хватало на посещения стрельбища и периодические занятия на конюшне.

Потом был первый поход в тайгу и знакомство с Семеном Кузьмичом. Старый лесник сразу по достоинству оценил мое умение ездить без седла (которым сам, кстати, не владел, хотя в потертом казачьем седле держался уверенно на любом аллюре, при нужде перемахивая на своей сильной и резвой кобыле упавшие древесные стволы, пни и коряги) и умение попросить лошадь сделать то, что мне нужно, вместо того, чтобы пытаться заставить. В первый приезд я надолго задержался у лесника, наслаждаясь возможностью по-настоящему ухаживать за его лошадью, на что дед лишь улыбался в бороду да изредка поправлял показывая, как нужно делать что-то чего раньше делать не доводилось, или на счет известного показывая как «ловчее будет», за что я был ему глубоко благодарен.

Тогда же, однажды вечером я отвел его кобылу в сарай пораньше, привязал ее за чембур (являвший собой одно целое с простейшим веревочным недоуздком) к свободному крюку в стене сарая, запер крепкую дощатую воротину на щеколду, а потом, плюнув на страх и осторожность, разделся до гола, взял давно примеченную веревку и стал вязать из нее столь же простой вариант случной шлеи, не позволяющей лошади лягаться, но не стесняющей ее движений. Дома, найдя схему в Интернете, я в свободное время тренировался вязать из паракорда (который нравился мне больше обычной веревки) и недоуздок вместе с поводом, и такую вот случную шлею, так что к тому моменту мог проделать это очень быстро даже с закрытыми глазами. Закрывать глаза я не стал да и средней толщины веревка годилась для этой цели лучше, чем тонкий, эластичный паракорд, так что справился я очень быстро. Прежде чем отвязать чембур и прилаживать случную шлею, я насыпал пол ведра овса и принес его кобыле, потом быстро отвязал чембур и придерживая лошадь за недоуздок, чтобы она не тянулась к овсу, через голову надел случную петлю ей на шею. После этого мне осталось лишь снова привязать чембур и уже спокойно, без спешки обвязывать концы случной шлеи вокруг скакательных суставов лошади.

Кобыла Семена Кузьмича восприняла все это спокойно. В точности как на видео, которые я смотрел несчетное количество раз, ее интересовал овес и только потом, может быть, все остальное, что происходило с ней в тот момент. К тому времени мы подружились, и я был уверен, что мог бы обойтись без случной шлеи и даже ведра с овсом. Она бы дала мне и так. Чувствуя мое возбуждение и постоянное влечение к ней, она не раз порывалась сделать это, мягко говоря, не совсем вовремя, «притирая» меня своей роскошной задницей к чему ни будь по крепче да по массивнее, тем более, что по уровню гормонов конкурентов на заимке у меня в тот момент не было. Но на первый раз мне хотелось сделать все как говориться по канонам. Тем более, что я очень любил порадовать кобылу овсом, а легкое эротическое связывание, не причиняющее неудобств партнерше всегда меня возбуждало.

Закончив со случной шлеей, я начал с наслаждением ласкать кобылу используя давно известные и не раз проверенные приемы, впервые в жизни отдавшись этому процессу целиком. Доведя кобылу до определенной степени возбуждения, я легко вскочил ей на спину и, с наслаждением стиснув ногами ее горячее, сильное, такое желанное тело начал не спеша мастурбировать, елозя задницей по ее широкой спине. Поняв, что больше не выдержу, я отодвинулся от холки, усевшись в прогиб спины, и кончил кобыле на спину, одновременно выпустив мочу. Почему то мне всегда хотелось сделать именно так, тем более, я не опасался что не смогу кончить еще раз, -- я знал, что с такой партнершей это не будет проблемой. Пока я с наслаждением елозил по ее теплой упругой спине, растирая задницей и бедрами по телу лошади свою мочу с примесью спермы, меня вновь накрыла волна возбуждения.

Легко соскочив на землю, я так же быстро и легко довел кобылу до пика возбуждения (словно делал это не в первый, а в тысячный раз, как если бы во время бесчисленных просмотров видео по этому поводу я сам проделывал все, что видел), затем быстро подкатил к задним ногам лошади приметный пенек, на который давно обратил внимание, -- тщательно очищенный от коры, основательный, но не слишком тяжелый высотой он был в аккурат для близости с этой конкретной кобылой (человеку среднего роста и с обычной длины ногами), -- и, забравшись на него, легко поднял кобыле хвост, уложив его себе на грудь. Она не сопротивлялась (иначе не помогли бы никакие усилия). Более того она впервые явно обратила внимание на мои действия, -- не отвлекаясь при этом от овса, -- широко расставила задние ноги, отставив их назад насколько позволяла шлея, и присела, красиво прогнув спину. В тот момент, я был для нее жеребцом, и она готова была принять себе на спину мой вес. В подтверждение этого она испустила мощную струю мочи, мутной от любовного сока. Я мгновенно присел, позволив этой струе окатить мне лицо, грудь и живот, а потом пил эту горькую, но такую желанную жидкость, прильнув губами к влагалищу кобылы. Выпрямившись, я еще успел набрать мочи в подставленные ковшиком ладони и несколько раз плеснуть на круп кобылы. После этого я потерся о ее гениталии своими, тоже мокрыми от ее мочи и наконец вогнал свой невероятно твердый член в ее влагалище между бархатных половых губ, яростно «моргающих» от возбуждения, -- терпеть дальше сил уже не было, -- а затем просто упал ей на спину, обняв ее руками как смог, и начал двигать бедрами так сильно и резко, как мог, в тот момент изо всех сил стараясь представить себя сильным молодым жеребцом, трахающим связанную для случки кобылу, которая ему очень нравиться.

Видимо, что-то у меня получилось. Кончал я очень бурно и долго, всем телом дрожа от наслаждения, и кобыла кончала вместе со мной, -- ее великолепное тело сотрясала крупная дрожь оргазма, а мне в пах вновь брызнула горячая струя мочи смешанной с любовным соком. Это было великолепно. Потом я долго лежал на спине партнерши, приходя в себя от пережитого наслаждения. Однако это не помешало мне вновь вернуться к любовным ласкам. Чувственный голод был утолен, и я впервые мог предаваться этому не спеша, прежде всего, стараясь понять, что именно больше всего нравится кобыле Семена Кузьмича. Это мне удалось без труда. После мощного совместного оргазма она словно открылась мне навстречу, с удовольствием демонстрируя свои предпочтения в ласках, давая почувствовать малейшие их нюансы.

Естественно, от этого мы оба снова пришли в возбуждение, но это больше не было проблемой. Я овладел кобылой еще раз, теперь ощутив куда больше, -- по настоящему насладившись теплом ее влажной упругой киски, с силой сжимавшей мой член стенками влагалища, не взирая на то, что он был для нее слишком мал. Затем я начал целенаправленно ласкать кобыле анус, постепенно проникая в него пальцам, -- готовый отступить при первых признаках недовольства (хотя анальный секс с лошадью для меня был чем то особым и очень желанным), -- к счастью, кобыла была не против. Ей это явно понравилось. Постепенно дело дошло до фистинга, возбудившего ее даже сильнее, чем проделанный в вагинальном варианте. Уловив момент ее оргазма, я не без труда овладел ее анусом, кобыла не сопротивлялась напротив, подалась мне навстречу, просто у ануса совсем другая анатомия, -- в отличии от вагины он не приспособлен ни для секса, ни для родов. Но именно эти усилия, с которыми я проталкивал член вперед, пожалуй, были самыми желанными. Наконец, овладев ее анусом, я обхватил руками ее бедра и стал с наслаждением трахать ее в задницу, не пытаясь вытащить член, слишком плотно его держал анус кобылы, тем не менее, отвечающий сильным, очень приятным сжатием на каждое движение моего члена. Потом я снова упал ей на спину и бурно кончил вместе с ней, словно и не было двух предыдущих оргазмов. Затем я снова ласкал ее, уже не пытаясь возбудить, а просто наслаждаясь прикосновением к ее гладкому, сильному, разгоряченному телу, переполненному в тот момент удовлетворенной истомой. Скормив ей специально припасенный кусочек настоящего – твердого, рафинада, я убедился, что сахар действительно делает обычно вязкую, густую слюну лошади жидкой (как писали об этом на форумах), а затем на собственном опыте убедился, что лошади умеют и любят целоваться. Ушел я из сарая уже заполночь, напоследок ополоснувшись у колодца чистой, холодной водой из ведра, растершись стареньким полотенцем, прихваченным из избы и снова натянув на себя одежду.

В тот, первый раз я проделал то же самое еще дважды, прежде чем мой друг вернулся из ближней ходки к какому-то своему любимому месту в окрестностях (куда решил сходить в одиночку, узнав, что я хочу задержаться у Семена Кузьмича) и мы, наконец, ушли в тайгу по намеченному маршруту. Не знаю, подозревал ли лесник о моих развлечениях с его лошадью. Во всяком случае, он никак не показывал этого, но есть у меня подозрение, что все он прекрасно знал, -- скорее всего потому, что сам регулярно «грешил» тем же, -- об этом говорила сама реакция кобылы на мои ласки и сексуальные притязания (чувствовалось, что подобное ей привычно, хотя заметил я это уже после первого раза, когда крышу не рвало от желания), к тому же она не была такой изголодавшейся по интимной близости, как должно было быть, не обихаживай ее Семен Кузьмич в этом плане. В первый раз я не столько не заметил, сколько не понял этого из-за своего состояния в тот момент да еще потому, что молодая, сильная кобыла стремилась тогда к близости со мной, как с более сильным в сексуальном плане самцом (я конечно тоже не жеребец, но лесник все-таки был староват, чтобы предложить ей то, что мог предложить ей я, тем более в тех же объемах).

Как бы то ни было, таежный дед, только щурил блеклые (но по-прежнему зоркие глаза) да посмеивался, пряча улыбку в седую бороду, гладя на то, с каким удовольствием и тщанием я чищу и обихаживаю его лошадь (и как она отвечает мне на это), но вслух ничего не говорил, а мне большего было и не нужно. Это, пожалуй, был тот самый случай, когда принято говорить, что молчание – золото. Мы все понимали и так, а мой друг, который был совершенно «не в теме», по-прежнему ничего не замечал.

С тех пор, отправляясь летом в тайгу, я каждый раз задерживался на заимке у Семена Кузьмича, чтобы отвести душу. С его кобылой все получалось просто, легко и естественно, я уж не говорю о нашем обоюдным удовольствии. А вот с женщинами у меня всегда получалось с точностью до наоборот. Во-первых, обязательный процесс свиданий, ухаживания и флирта (который всегда казался мне ворохом ненужных условностей) каждый раз выматывал всю душу (и изрядную сумму денег), но, что гораздо хуже, кода доходило до секса, он всякий раз получался каким-то блеклым, неестественным и условным, -- это тоже была обязательная и тягостная условность, уже для моей очередной партнерши (не смотря на то, что я изо всех сил пытался вначале выяснить, а затем, -- потерпев неудачу, -- понять самостоятельно, что и как нужно делать, чтобы ей это понравилось).

В результате, получив редкодоступную, но столь желанную альтернативу, я вовсе бросил подобные попытки. Мне проще было подождать год и вновь получить настоящее удовольствие от общения с кобылой лесника, чем пытаться найти нормальную на голову женщину, с которой можно было бы испытать нечто хоть немного похожее. По той же причине, после нескольких первых походов, когда я проходил так сказать таежный «курс молодого бойца» и запоминал маршруты нахоженные в тайге моим более опытным товарищем, я стал ходить в одиночку, хотя изначально мы собирались ходить вместе, -- так и веселее в дороге, и значительно безопаснее. Но мой товарищ не хотел ждать, пока я в очередной раз соберусь таки собственно в тайгу, выбравшись с заимки лесника, а я не видел причины задерживать его и навязывать свое общество (или ограничивать себя в том, что было мне так необходимо, ради совместного похода). В шутку он не раз говорил, что я предпочитаю его обществу общение с кобылой лесника, -- не подозревая насколько прав. Семен Кузьмич только посмеивался в ответ, а я просто напросто помалкивал.

Как бы то ни было, ходить за лошадьми я научился не хуже, чем ездить верхом, да и лечить, если придется, тоже, причем не только и не столько лекарствами (хотя в их применении хоть для себя хоть для лошади Семен Кузьмич разбирался прекрасно, -- одинокая жизнь в тайге и не такому научит, если хочешь пожить по дольше), сколько травами и прочими таежными средствами. Ну и телегой править старик меня научил. Как же без этого, коли другого транспорта нет, а в хозяйстве (особенно у лесника) все время нужно что-то куда-то везти. Я был только рад помочь старику, а за одно, сидя на облучке, полюбоваться, как движется великолепная задница идущей в оглоблях лошади.

Вот и выходило теперь, что если удастся пробиться в анклав с нормальными законами и властью, то лучше всего мне искать работу ездовым, который в здешних реалиях (насколько я их себе представлял) не только водитель и грузчик, но и вооруженный охранник, отвечающий за сохранность лошади, телеги и груза, так что получать должен прилично, а сама работа во всех смыслах знакомая (даже в колонне с автоматом в руках сколько раз приходилось ездить по чеченским горным дорогам в той же самой роли охранника) и по большей части приятная. Стрелять во что либо живое я не люблю, но если опасность будет грозить мне и моей лошади, патронов не пожалею, так что и с этим справлюсь без труда. К тому же, при таком раскладе личную жизнь можно считать устроенной по определению и искать увеселений на свою голову ради тривиального перетраха с какой ни будь местной красавицей не придется. Сам я не пью и по кабакам не ходок, так что львиной доли возможных неприятностей на территории анклава (которые, чаще всего, начинаются именно в питейных заведениях) можно будет избежать. Кроме того, если жилье казенное (нечто вроде общежития или казармы), то кормежка будет тоже служебная, что для меня не маловажно, т.к. готовить я умею, но не люблю. К тому же можно до определенной степени не опасаться воров, -- все таки, за казенным жильем пригляд почти всегда лучше, чем за собственным, где ты чаще всего только ночуешь.

Вот только тащить в такое место свое дорогое снаряжение, которое в этом мире наверняка огромная ценность, мне не хотелось совершенно. Либо отберут в пользу анклава, либо рано, или поздно украдут и искать его никто не будет, потому что банально некому, а начальство приказывать не станет. Нужна местная одежда, оружие и снаряжение, тогда брать у меня, по большому счету будет банально нечего. Чем воровать на территории анклава, проще взять в каком, ни будь застывшем месте вроде этой заимки, которых здесь наверняка предостаточно.

Мое собственное снаряжение и прежде всего оружие тоже может сильно пригодиться, особенно если моя вылазка на разведку успехом не увенчается и придется таки обживаться на этой заимке. У моего оружия, помимо прочих достоинств была одна интересная особенность, бесценная именно в этом случае. Патроны содержали не порох, а замысловатый химический состав, в обычном состоянии представляющий собой гель. При нагревании он кристаллизуется, адсорбируя какие-то газы из обычного состава воздуха и накапливая приличный запас энергии в химических соединениях. Под воздействием электричества в кристаллах этого вещества начинается лавинообразная экзотермическая реакция, в ходе которой с огромной скоростью выделяется не только тепло, но и газы, адсорбированные в ходе обратной реакции (в несколько измененном, но совершенно безвредном виде). С точки зрения баллистики результат получается даже лучше, чем при сгорании пороха, но, прежде всего, штука в том, что реакция каталитическая, -- после экзотермической реакции вещество возвращается в исходное состояние и его можно снова кристаллизовать нагревом. Получается эдакий химический аналог пружины, но очень мощный и пригодный для создания огнестрельного оружия к тому же не подверженный износу.

Сами гильзы стандартные 7,62 на 54 мм, но изготовлены не из латуни, а из очень прочного (особенно на разрыв) и почти невесомого прозрачного полимера. Это позволяет следить за состоянием патронов. Их химическая начинка имеет разный цвет в гелеобразном и кристаллическом состоянии, который постепенно меняется по мере завершения одной из двух обратных реакций. Капсюли пьезоэлектрические многоразовые (не смотря на удары бойком почти не подвержены износу), вполне могут использоваться для воспламенения пороха. Причем от мощного разряда даже самый примитивный порох, сделанный из «китайского снега», собранного в выгребной яме, ушной серы и древесного угля загорается на ура. Заполучив эти патроны и идущий в комплекте резервный запас капсюлей, я набрал на стрельбище обычных латунных гильз и не поленился снарядить их именно таким порохом, изготовив его собственноручно. Потом взял старую мосинку и вдумчиво расстрелял весь этот боекомплект. Баллистика при этом у стандартной пули была ни к черту, но это меня мало волновало. Не возникло ни одной осечки. Более того, капсюли были как новые, осталось только выбить их из гильз, используя специальный стерженек, имеющийся в комплекте, и ссыпать в упаковку к остальным. Шейки прозрачных пластиковых гильз имеют силиконовый обтюратор (не менее долговечный, чем капсюли и химическая начинка), так что запрессовать в них компактным ручным приспособлением (тоже идущим в комплекте) новую пулю из подручных материалов не проблема.

Насчет подручных материалов не гипербола. Штатный тяжелый ствол М18 сделан очень хитро под ту же концепцию приоритета выживания бойца, что и патроны с капсюлями. Сам ствол ничем не отличается от аналогичного ствола винтовки пехотных снайперов М14 DMR с его прецезионной нарезкой, обеспечивающей отличные стрелковые характеристики, но внутренняя поверхность ствола (поверх этой самой нарезки) покрыта специальным упругим полимером с фантастической износостойкостью, защищающим нарезку от стирания. Так что пуля может быть хоть деревянной, хоть каменной, хоть стальной. Ни ствол, ни гильза от этого не пострадают. Конечно, баллистика такой самодельной пули представляет собой задачку со многими неизвестными, но те, кто выбил из Пентагона деньги на все это, прочно сев на военные заказы на неопределенно долгое время, как могли, предусмотрели и это. В штатном комплекте имелись компактные легкие инструменты и приспособления для изготовления достаточно однотипных пуль из различных подручных материалов, шаблоны для проверки их геометрии и очень точные механические весы для проверки массы. Кроме того, имелась инструкция, напечатанная очень мелким шрифтом на тонком неубиваемом пластике, где было подробно расписано и нарисовано, как, используя все это, получить большое количество весьма неплохих, а главное одинаковых пуль из различных подручных материалов.

Вместе с многоразовыми патронами это хотя бы теоретически решало извечную проблему нехватки боеприпасов, если боец или подразделение оказались в отрыве от снабжения. Конечно, это требует времени, но боеспособность можно восстановить и вместо того, чтобы погибать в окружении, с боем идти на прорыв, когда противник этого не ждет.

Естественно разбрасываться такими патронами при стрельбе было бы полным абсурдом. Поэтому под них с нуля (чтобы не исправлять прошлые ошибки и недочеты) с нуля была создана винтовка М18 и не менее оригинальные цилиндрические магазины к ней емкостью 60 патронов (позднее на основе этой разработки были созданы «кирпичи» на 100 патронов). Ствол, газовая автоматика и система запирания затвора были скопированы с винтовки М14 DMR, ложа представляла собой тщательно доработанный вариант переделочного комплекта Bulldog Gen 4 для той же винтовки М14 (когда-то любовно разработанный вышедшим в отставку армейским оружейником, пытавшимся доказать армейскому руководству, что в варианте bullpap М14 в условиях любого типа боя значительно превосходит М16, которой ее заменили, скорее всего, за взятки армейским чиновникам от фирмы Кольт) с той разницей, что служила она лишь прототипом, -- винтовку разрабатывали с нуля, как новую единую систему. Идея спускового механизма была взята у австрийской Styer AUG, но при этом очень сильно доработана, так что от австрийского прототипа осталась именно что идея. Удалось сильно повысить надежность механизма, не смотря на наличие тяг, идущих от спусковой группы непосредственно УСМ. Предохранитель, сделанный так же как в М16 (хорошо зарекомендовавший себя во многих войнах и локальных конфликтах) изменили таким образом, что даже сам по себе он был достаточно надежен, не смотря на компоновку bullpap. Тем не менее, рычажный предохранитель, блокирующий непосредственно УСМ (характерный для шасси Bulldog четвертого поколения) так же был сохранен, прежде всего, для безопасного передвижения с новым оружием на автомобилях и бронетехнике в условиях сильной тряски. Механизм стрельбы очередями с отсечкой, как и непрерывной стрельбы, реализовали в спусковой группе, не затрагивая УСМ, что сильно повысило надежность винтовки.

Но главным отличием М18 от М14 DMR Bulldog Gen 4 была конструкция казенной части и приклада. Гильзы выбрасывались вниз, а приклад имел проем и специальные направляющие для патронного цилиндра, вставляемого непосредственно в казенную части (те же направляющие годились и для «кирпича»). Сам по себе цилиндр, на мой взгляд, -- шедевр инженерной мысли, вокруг которого по сути была создана новая винтовка. Центром конструкции является очень мощная и долговечная пружина из какого-то неубиваемого пластика (взводится она, кстати, так же, как пружины патронных банок к местной АВТ-40, -- встречным вращением торцевых крышек). Она приводит в действие весь механизм магазина, который не только выталкивает наверх патроны, по мере тог, как их подхватывает затвор, но и проталкивает стрелянные гильзы в конец спиральной направляющей, в которой стоят патроны (при создании «кирпичей» разработчикам удалось вновь решить ту же задачу, хотя она усложнилась нелинейно). Потом, открыв крышку, патроны можно просто вытряхнуть из магазина в костер, чтоб гель в гильзах вновь кристаллизовался под воздействием температуры. Конечно, в костре это происходит медленнее чем при более высоких температурах, но химическая начинка рассчитана, в том числе, и на такой вариант.

Для спуска пружины магазина в крышках имеются утопленные поворотные защелки, а маркировка в виде насечек по краям крышек позволяет, имея опыт, на ощупь определить, сколько патронов осталось в диске (у «кирпичей» для этого служат специальные пластиковые шестеренки, расположенные в торцах магазина, у которых зубцы разной высоты служат элементами счетной шкалы). Горловина выброса гильз, к которой обычно стыкуется патронный цилиндр (или «кирпич»), поворотная. Если используются обычные одноразовые патроны, и перебоем со снабжением нет, ее перед стыковкой магазина можно повернуть вправо и гильзы будут скатываться по боковине патронного цилиндра, облегчая стреляный магазин. Это могло очень пригодиться, если я когда ни будь все же решу перетащить свое снаряжение в анклав. Из-за особенностей многоразовых гильз (как начинки, так и оболочки) их пришлось удлинять против натовского стандарта 51 мм. При этом выяснилось, что удлинения в 3 мм будет вполне достаточно. Поэтому было принято решение вернуться к старому маузеровскому стандарту 54 мм. Благодаря этому мою М18 вполне можно было снаряжать здешними винтовочными патронами.

Штатные пули тоже были не менее хитрыми. Многоразовые, из прочнейшего металла, они не уступали весом стандартным свинцово-оболочечным. При этом цельным был только небольшой цоколь. Остальная часть пули состоял из множества прикрепленных к нему узких откидных сегментов с очень острыми плоскими кромками. Смыкание этих кромок на торце пули и усилие откидывания отдельного сегмента были подобраны таким образом, что пуля, во-первых, не теряла баллистических свойств обычной снайперской пули со стальным сердечником. Во-вторых, если пуля ударялась в преграду, в которую не могли войти режущие кромки, все сегменты откидывались в стороны, и пуля вместо рикошета отдавала преграде максимум кинетической энергии. Если режущие кромки вонзались в преграду, то за счет инерции и приданного стволом вращения пуля прогрызала преграду и летела дальше, пока не ударялась в нечто непробиваемое. Войдя в нечто сравнимое по свойствам с телом живого существа, пуля тоже полностью раскрывалась, так что летальность и останавливающее действие получались при этом максимальными. Не смотря на наличие откидных сегментов, эти пули были очень надежными и долговечными. Вдобавок, в комплекте их, как и капсюлей имелся изрядный запас. Кроме того, имелся специальный инструмент в виде длинного тонкого стерженька со специальным зацепом на конце, который, поворотом инструмента можно было надежно зафиксировать в специальном углублении в основании пули, чтобы вытащить застрявшую в препятствии, или в теле пулю и снова использовать ее.

Точно такой же фокус проделали и с PDH, так что для выживания в тайге это оружие подходит идеально, но вот тащить его туда, где могут увидеть и отобрать, без крайней необходимости нельзя. В то же время выбраться с заимки на разведку все равно надо. Нужно выяснить, где находятся ближайшие анклавы, кто и как там живет, по возможности определить количество и степень организации отдельных банд, чтобы хоть примерно понять, стоит ли в ближайшее время ожидать нападения на заимку и если да, то откуда и какими силами.

Придя к такому выводу, я встал с порога и снова вошел в избу. Без труда продавив стеклянный воздух круглым дульным тормозом М18, сделанным по кордовскому принципу (точно так же как у здешней АВТ, но с куда большим качеством и точностью), который американцы наверняка скопировали у русских, но затем творчески развили; в добавок с острыми треугольными зубцами на торце (способными частично заменить в случае непредвиденной рукопашной штык, который у М18 имеет более широкую, чем у штыка М6 пластину гарды с отверстием под новый массивный компенсатор), я уже сам шагнул вперед, навалившись на него всем телом. Сопротивление было, но не особо сильное. Случайно преграду из застывшего воздуха не разрушишь, но и потеть мне тоже не пришлось. Добравшись до печки, я забрался на лежанку, снял с крючка так приглянувшуюся мне с первого взгляда винтовку, висевшую на брезентовом ремне. И такой же брезентовый ремень с прочим солдатским имуществом. Расположившись прямо там же, на печке, чтобы не тревожить лишний раз стеклянный воздух, я первым делом полез в самый большой подсумок, где помимо всего прочего, как и ожидал, обнаружил наставление к винтовке. Затем было знакомство с винтовкой и снаряжением, осмотр ящиков с гранатами и патронами, и недолгие сборы в дорогу, которые фактически свелись к переодеванию в местную одежду, сворачиванию своей (плавки, футболка, штаны и куртка-рубашка летнего натовского образца -- все в одинаковой раскраске «мультикам») в скатку и привязыванию этой скатки к рюкзаку вместе с винтовкой и оружейным поясом с помощью паракорда, который я не стал резать, просто использовав конец имеющегося у меня мотка.

Сверху на рюкзак я водрузил кевларовую натовскую каску в матерчатом чехле (опять же, окраски мультикам), с надетыми на нее армейскими очками-маской в так называемом «противоатомном» варианте: сами очки фотохромные и способны темнеть достаточно быстро, чтобы защитить глаза от вспышки ядерного взрыва. Кроме того на ремешке каски закреплен активные наушники-затычки, не мешающие слышать, но способные защитить уши не только от звука выстрелов и взрывов тех же свето-шумовых гранат, но и в аналогичной ситуации с удаленным ядерным взрывом. В добавок к основному комплекту, на край каски были прикреплены специальными прочными клипсами два ПНВ-монокля очень высокого качества, которые я давно научился использовать как с винтовкой (в любом варианте прицеливания), так и при стрельбе из пистолета. Обычно монокли прятались под надежную защиту края каски благодаря шарнирам клипс-держателей (хотя сами монокли тоже были защищены вполне надежно). Так же на широкой тесьме, удерживающей камуфляжный чехол каски, имелось крепление для фонаря (у которого в комплекте имелся не только обычный красный, но и инфракрасный светофильтр, позволяющий использовать его в качестве невидимой подсветки с моноклями-ПНВ). Привязав каску к обшивке Mole тем же куском паракорда, я стянул тактические перчатки и засунул их в карман рюкзака вместе с кепкой летнего натовского образца в расцветке «мультикам», которую надевал под каску.

Туда же отправился малый армейский нож выживания «Рубикон», который я уже несколько лет не снимая носил на шее на мягком подвесе с плетенном из тонкого, но чрезвычайно прочного, нейлонового шнура с таким расчетом, чтобы в плетении его уместилось как можно больше – возле шеи подвес стягивался пластиковой кнопкой-стопером: на первый взгляд не слишком удобно, но я давно привык к этому. «Рубикон» был разработан спрингфилдским арсеналом по заданию SOCOM (Командования Специальных Операций) для спецназа и морской пехоты, но после принятия на вооружение PDH и М18, а вместе с ними – новой доктрины «приоритета выживания бойца», ими стали снабжать всех военнослужащих, постоянно проводя обучение и тренировки с использованием это многофункционального приспособления: ножом «Рубикон» можно назвать лишь сведя к минимуму его возможности.

Плоская прямоугольная рукоять, из сверхпрочного пластика (покрытого оранжевой резиной), очень удобно ложиться в руку взрослого мужчины. Спереди и сзади ее ограничивают плавные боковые выступы: надежно предотвращающие соскальзывание ладони, но не мешающие, в случае нужды просунуть нож в щель, или в рану. В выступах имеются отверстия для продевания шейного подвеса, или крепления ножа к древку в качестве наконечника копья. Задний торец рукояти выполнен в виде клина, позволяющего использовать нож в качестве копалки, или ломика. Лезвие ножа откидное, при этом состоит из двух частей, прячущихся острыми кромками в пазы по бокам рукоятки. Такая конструкция позволяет лезвию быть более широким, чем рукоять ножа. Конструкция фиксаторов дает возможность одновременно откинуть обе половинки лезвия по инерционному принципу (резким взмахом ножа) при этом специальные зубцы на тупых краях надежно соединяют их в одно целое. При нажатии фиксаторов половинки клинка можно сложить как лезвия обычного складного ножа (если нет возможности резко взмахнуть сложенным ножом, открываются они точно так же).

Каждая половина лезвия «Рубикона» имеет два сегмента, дополняющих друг друга по вертикали клинка, соединенных шарниром с односторонним вращением и фиксирующими защелками. В сложенном положении верхний сегмент прижимается к боковой плоскости нижнего. В результате из паза для лезвия оба сегмента выступают тупыми краями. При инерционном откидывании половинок лезвия вниз, верхние сегменты откидываются на шарнирах вбок (относительно нижних) и фиксируются защелками и зубцами на тупых краях так же, как нижние сегменты. При складывании лезвия сначала освобождаются верхние сегменты, затем нижние, и пары прижатых друг к другу плоскостями сегментов складываются в пазы для лезвий – режущими кромками внутрь. Благодаря этому клинок «Рубикона» не только шире, но и вдвое длиннее рукояти.

Лезвия для «Рубикона» изготавливаются по заказу спрингфилдского арсенала фирмой «Cold Steel». Кромка одной половины гладкая, у второй – представляет собой двухрядную пилу по металлу (способную не менее эффективно резать дерево и прочие, менее твердые материалы). Гладкое лезвие имеет острие типа Drop Point. Ближе к острию на втором лезвии имеется полуторная гладкая заточка (повышающая эффективность колющих ударов клинком), а ближе к рукояти на обеих половинах клинка имеется не заточенный участок в качестве упора под большой палец. Оба лезвия очень живучи. Кроме того, кромка на каждом из них (гладкая, или пилообразная) уже сформирована и закатана в толщу металла при производстве. Это позволяет легко затачивать нож прилагаемым приспособлением, не опасаясь повредить кромки. А большая ширина лезвий увеличивает их рабочий ресурс. К тому же клинок «Рубикона» способен сгибаться практически под прямым углом (хотя в отсутствии экстремальных нагрузок он сохраняет жесткость), так что сломать его практически невозможно. Помимо механической прочности ни лезвие, ни рукоять ножа не боятся экстремальных температур и агрессивных сред. По бокам (или сверху и снизу, если положить нож на плоскость рукоятки) от пазов для лезвия расположены два довольно вместительных отделения, прикрытые герметичными продольно сдвижными крышками с фиксаторами-защелками.

В одном из отделений расположен очень интересный механизм, чем-то напоминающий конструкцию «кирпичей» к М18: два барабана расположенных в ряд (каждый диаметром по ширине рукоятки) со сверхпрочными и невероятно живучими пластиковыми спиральными пружинами, соединенные не менее надежной и живучей механикой, позволяющей взводить пружины последовательно, а затем использовать их энергию последовательно, или одновременно. Третьим в ряд с пружинными барабанами расположен небольшой генератор постоянного тока, который можно привести в движение с помощью взведенных пружин: это тот случай, когда барабаны задействуются последовательно и завод пружин используется достаточно медленно. С генератором через герметически защищенные микропереключатели соединены фонарик на клинковом торце рукоятки (из двух ярких и очень надежных светодиодов под герметичным колпачком из прочнейшего прозрачного пластика) и расположенная на другой от лезвия стороне того же торца электрозажигалка: чрезвычайно живучая спираль под таким же герметичным колпачком из прозрачного пластика (не боящимся, в том числе, перепадов температур), способная дать температуру достаточную для разведения костра в самых неблагоприятных условиях, пайки, или прожигания не слишком термостойких материалов. Сбоку на рукоятке имеется так же порт, надежно закрытый герметичной заглушкой, для подачи энергии от генератора на внешние устройства. Механический переключатель режимов работы пружинных барабанов очень удобен, в то же время полностью предотвращает случайное переключение. Ресурс работы у пружин и генератора очень велик. При этом он примерно одинаковый при равномерном использовании.

Однако значительно интереснее механизм взвода пружинных барабанов. Под верхним из них (относительно клинкового торца рукояти) расположена плоская катушка с тонки и мягким, но очень прочным синтетическим тросиком, выведенным из рукоятки наружу в виде изгиба (посредине длины тросика). На этой части тросика закреплено компактное, но очень хитрое приспособление из упругого пластика, напоминающее «седло» современной рогатки. По сути, это оно и есть, но сделанное таким образом, что им (при достаточной сноровке) можно надежно удерживать практически любой снаряд: камень, дротик, стрелу для лука, стальной шарик, различные пули, порцию мелких камней (объемом в заряд патрона двенадцатого калибра), дроби, картечи и так далее. Если использовать нож как рукоятку рогатки и достаточно сильно потянуть за «седло», вращение катушки взводит пружину вначале первого (расположенного над ней) а затем второго барабана. При этом полный вытяг тросика будет равен среднему вытягу тетивы современного охотничьего лука, и усилие будет таким же.

Если после этого отпустить «седло», тросик будет смотан маломощной (но живучей как и прочая механика) пружиной котушки. Но если привести переключатель режимов работы механики в положение «стрельба» а затем нажать на него определенным образом, используя как спуск пружинной рогатки, будут спущены одна, или обе (в зависимости от выбранного режим работы механики), основных пружины, создавая резкий и сильный рывок «седла». При этом его конструкция позволяет в этот момент выскользнуть из пальцев стрелка (при правильном хвате), не передавая рывок на них. Для более точной стрельбы имеются две тонкие, но очень прочные телескопические направляющие (похожие по конструкции на телескопические антенны а длиной равные полному вытягу тросика), спрятанные в специальных каналах по бокам рукоятки, причем холостой ход тросика в конце рывка равен их длине в сложенном виде. Их можно вытащить и, за счет плоских шарниров в основаниях, повернуть под прямым углом к плоскости рукоятки а затем воткнуть концами в гнезда на седле, и, при должной сноровке, стрелять длинными стрелами для лука (положив конец древка на торец рукоятки ножа) не хуже чем из арбалета ружейного типа, как впрочем и другими подходящими снарядами. Выбором вариантов положения переключателя «стрельба» при одновременном спуске обеих катушек их энергию можно использовать либо напрямую для усиления рывка при стрельбе более тяжелыми снарядами, либо (через систему шестеренок с повышающим передаточным числом) для повышения скорости рывка и придания максимальной кинетической энергии более легким снарядам. Еще один режим работы механики, выбираемый с помощью переключателя, -- включение привода генератора. При этом полный взвод двух пружин расходуется достаточно долго, а взвести их вновь для сильного человека дело одной секунды.

Во втором транспортном отделении в рукояти ножа размещен тщательно продуманный и оптимизированный микро-НАЗ, включающий в том числе некоторые запчасти к «Рубикону», несмотря на его неубиваемость. Там же храниться, напечатанная на тонкой пленке, инструкция по ремонту с помощью этих запчастей (и микроинструментов, соединенных в фигурную пластину из прочнейшего тонкого пластика, которая хранилась в том же НАЗе), инструкция по применению ножа для решения задач выживания, наставление по стрельбе а так же подробная инструкция по заточке обоих лезвий с помощью штатной точилки (на мой взгляд, самой важной составляющей микро-НАЗа). Точилка представляла собой узкую и тонкую пластинку из прочного и жесткого пластика по длине равную транспортному отсеку, так что за нее вполне удобно ухватиться как за рукоятку, если под рукой нет тисков для ее установки. У торцов пластинки есть два треугольных выреза, выходящих на длинную сторону. В одном из них по краям закреплены абразивные элементы для грубой, а в другом – для тонкой заточки. Профили вырезов (с учетом абразивных элементов) соответствуют оптимальному углу заточки лезвий на первом и на втором этапе.

У основания клина-копалки там, где заканчивались транспортные отделения и рукоятка становилась цельной, с одной стороны рукоятки крепилась стандартная плоская скоба-защелка из прочнейшего пластика. Я обычно использовал ее, чтобы пристегнуть нож к футболке, или рубашке и не дать ему болтаться на шейном подвесе (если это меня раздражало), но с тем же успехом нож можно было пристегнуть к поясу, лямке рюкзака, или обшивке Mole. За эти годы нож стал для меня настоящим талисманом (как и неизменный набор разноцветных плиток армейского рациона в кармане рубашки, не раз выручавший во время напряженной работы). Расставаться с ним не хотелось, но потерять столь любимый и многофункциональный инструмент я боялся еще сильнее. Тем более, что все его возможности я успел оценить по достоинству, немало потренировавшись со вторым таким же экземпляром как на стрельбище для практической стрельбы, так и в лесу – отрабатывая различные приемы выживания с применением этого ножа.

Расставаться с каской и, особенно, с тактическими перчатками, наколенниками и налокотниками (до которых местные теоретики военного дела додуматься не успели) мне тоже совершенно не хотелось, но я решил сохранить их вместе со всем остальным, при этом наколенники и налокотники засунув в скатку с одеждой. Обувь я, с не меньшим сожалением, привязал (в противовес каске) к обшивке Mole на нижней стороне рюкзака. Отличные армейские ботинки: неубиваемо прочные и столь же удобные внутри – новейший американский стандарт, поступивший в войска после принятия доктрины о приоритете выживания бойца. Стоили они очень дорого, но оправдывали каждый потраченный цент. Невероятно легкие, но при этом способные защитить ногу практически от любых нагрузок, они имели толстый, мягкий «протектор» подошвы с самоочищающимся рисунком (предотвращающим налипание грязи в самых суровых условиях), тем не менее, не боящийся даже такой мерзкой штуки как асфальт. Та же мягкость подошвы предотвращала скольжение (в чем я успел не раз убедиться в зимний гололед в городе) и позволяла нащупывать опору на неровной поверхности, словно босой ногой, одновременно делая шаг удивительно тихим – совершенно лишенным буханья, свойственного армейским ботинкам. Агрессивные вещества и перепады температур этой обуви тоже были совершенно нипочем, во всяком случае, производитель это гарантировал. Снаружи ботинки были обтянуты новейшим вариантом кордуры в расцветке «Мультикам», что не мешало работать хитрой мембране, обеспечивающей вентиляцию и отвод лишней влаги от ног (если снаружи не было слишком холодно, или сухо для этого). По бокам имелись очень надежные «молнии» для быстрого одевания ботинок, но это не нарушало их герметичность, позволяющую при необходимости влезть в воду, или жидкую грязь по щиколотку. Спереди имелась очень удобная шнуровка, которой следовало пользоваться по принципу «раз подогнал и забыл», что я и сделал со всем возможным тщанием, когда купил эти ботинки.

К сожалению, с местным солдатским снаряжением они никак не вязались и неизбежно привлекли бы к себе внимание, сразу же наводя на мысль, что кроме сугубо местных вещей у меня есть и что-то еще. В ту же категорию попал и летний разгрузочный жилет натовского образца, купленный относительно недавно, который я оставил на себе на время похода к схрону (нести его иначе было бы слишком из-за веса кевларовых пластин). Сам жилет, сделанный из сверхпрочной и очень мягкой синтетической сетки с мелкими круглыми отверстиями, имел очень прочную застежку молнию и снаружи был обшит крепежом Mole, к которому можно было крепить любые подсумки, чехлы и прочее снаряжение, совместимое с этим стандартом. В моем случае первым слоем шел набор плоских подсумков-карманов для кевларовых защитных пластин, образующий не слишком тяжелый бронежилет с достаточно высоким классом защиты. Сами эти подсумки-карманы тоже были обшиты крепежом Mole, и уже к нему крепился набор стандартных универсальных подсумков в расцветке «мультикам» с припасами и снаряжением, которые стоит иметь под рукой, когда не тащишь с собой рюкзак, но к НЗ и поясному комплекту они не относятся.

Свой рюкзак пришлось подвесить на лямках спереди. Получилось, не слишком удобно, но хоть равновесие удалось удержать без труда. Винтовка и сидор за плечами уравновешивали аналогичный груз спереди. Выйдя из избы и закрыв дверь, я вышел с заимки тем же путем и обогнув ее по краю зоны застывшего воздуха, зашагал туда, откуда недавно пришел. Идти по тайге пришлось долго. Во-первых, двойной, против обычного, груз отнюдь не добавлял прыти (даже несмотря на то, что мой рюкзак, оружие и поясной комплект были значительно легче здешних). Во-вторых, я, как мог, старался идти осторожно, чтобы не оставлять следов, ведущих от заимки к моему предполагаемому схрону.

В конце концов, все-таки, добрался. Вот он – знакомый выворотень от упавшего таежного великана, словно крыша нависающий над глубокой и просторной ямой под ним. Вот здесь я и проснулся вчера под утро от того самого субъективного чувства неправильности, получившего теперь подтверждение. Эта природная землянка уже не раз служила мне первой остановкой во время летних походов в тайгу, начинавшихся от заимки лесника. Но то было в другом мире. Здесь никаких следов этого не было, как не было и следов костра, разведенного позавчера вечером.

Сняв висящий спереди рюкзак, я осторожно спустил его в яму, держа за лямки, потом так же осторожно спустился сам. Встав на колени, вытащил из чехла свою, более удобную в работе, саперную лопатку и начал рыхлить ей сухую, твердую землю. Потом стал отгребать ее в сторону, снова рыхлил, занося лопатку над головой обеими руками, постепенно углубляя яму. Копать было тяжело и муторно, но я не позволял себе остановиться, пока яма стала не только достаточно большой, чтобы вместить мой рюкзак с притороченным снаряжением, но и достаточно глубокой, чтобы мою закладку не нашли случайно даже если кто-то, так же как я расположится на ночлег в этой своеобразной землянке.

Справившись, наконец, с этой задачей, я развернул скатку-подушку и тщательно завернул свое имущество в подстежку к американской плащ-палатке а затем и в саму пленочную накидку. Предварительно еще раз осмотрев снаряжение и припасы, начиная с самого большого подсумка, прикрепленного к оружейному ремню сзади.

Перевязочные пакеты и запас медикаментов (весьма солидный, как Для НЗ) на месте, -- все в прочных и легких пластиковых контейнерах с выдавленной маркировкой (контейнеры очень тонкостенные и сами места почти не занимают). Рядом в похожих контейнерах, но с другой цветовой маркировкой и инструкцией на крышках, пищевой НЗ: очень тонкие и жесткие галеты армейских сухих рационов длительного хранения, -- в виде узких прямоугольников с выштампованными с обеих сторон канавками полусантиметровых квадратиков, помогающих быстро отрезать нужного размера кусок в зависимости от ситуации. На вид галеты кажутся хрупкими, но это не так, ни оторвать, ни тем более отломить кусок руками просто так не получится.

Их нужно резать острым ножом (Вроде того, который хранится в кармашке на чехле фляги вместе с ложкой и вилкой, соединенными концами черенков), а затем варить, если есть возможность, получая, в конце концов, (зависимости от количества сухого рациона) бульон, или кашу, в которые, опять таки, если есть возможность, бросают съедобные растения, рыбу, мясо и все остальное в том же духе, чтобы сделать пищу более полноценной и сберечь рационы для совсем уж безвыходных ситуаций. Если возможности варить нет, кусок рациона нужно просто жевать, но при этом нужно быть готовым к тому, что жевать придется очень долго, и обязательно иметь при себе приличный запас воды. Рационы слишком концентрированные, так что даже здоровый желудок отреагирует на них мощным выбросом соляной кислоты и если не разбавить ее водой (заодно позволив рационам набухнуть, приобретая объем и плотность пригодной для переваривания пищи), желудок может сильно пострадать.

Кроме сероватых галет собственно рационов, в пищевом НЗ есть очень похожие белые с миллиметровой насечкой. Это энергетический компонент питания, изготовлены на основе какого-то жира, который даже в очень неподходящих условиях не спешит окисляться, или портится. В НЗ этих галет-энергетиков больше, чем может показаться на первый взгляд, если сравнивать с количеством галет рационов. Объясняется это тем, что этот комплект военный и рассчитан он на условия активных боевых действий, или серьезных катастроф любой природы. 

В таких ситуациях бойцу, даже при централизованном снабжении может не хватить именно «быстрых калорий» для энергетических потребностей организма. Вот тут то и нужно доставать такую белую плитку, отрезать ножом строго отмеренную инструкцией порцию и начинать активно жевать, продолжая выполнять поставленную задачу. Главное не злоупотреблять (поэтому на плитках-энергетиках разметка миллиметровая), при отсутствии экстремальных нагрузок их нужно употреблять по крохам (отрезая ножом те самые миллиметровые квадратики) вместе с пищевыми рационами. Естественно лучший вариант это бросить порцию энергетика в суп, или бульон на основе рационов, но можно и просто сжевать вместе с положенной порцией рациона.

Так же имелись плитки темно зеленого (почти черного) цвета с той же миллиметровой насечкой, -- армейский тонизирующий состав (в данном его варианте – на основе зеленого чая). Рекомендуется поварить в кипящей воде в течении указанного времени и пить получившийся напиток, но в боевых условиях чаще используют отдельные квадратики, медленно рассасывая их, чтобы не заснуть на посту, в засаде, или во время похода, когда силы уже на пределе. Опять же, главное не переборщить, но война сама расставляет приоритеты, крайне редко совместимые со здоровым образом жизни.

Закупаясь этим добром, я приобрел его с изрядным запасом и какое-то время жил, питаясь этими плитками (в разных вариантах приготовления) в своей повседневной жизни, часто мало отличающейся по интенсивности от боевых действий, -- особенно когда нужно было срочно сделать «на позавчера» работу, которую в нормальном режиме нужно делать минимум две недели, и начальство предлагало очередную солидную премию со своим всегдашним «ты главное это сделай».

Это помогло мне оценить их по достоинству. Особенно армейский тоник, заваренный по инструкции. Как же нам не хватало чего-то подобного в Чечне. Впрочем, М18 не хватало там еще больше, но кто же даст такое оружие в руки вечному не гласному противнику. Чего мне стоило заполучить эту винтовку (как сугубо частному лицу и в единственном экземпляре – для личных нужд) лучше не вспоминать. Но узнав от товарища, что это все же возможно, я уже не мог отступить.

Хозяйственный комплект в «почечной» сумке был представлен внушительной катушкой оливковой швейной нитки: мягкой, не скользкой, не толстой, но и не слишком тонкой, и чрезвычайно прочной – намотанной на пластиковый цилиндрик-пенал, в котором хранились иголки (в том числе для работы с брезентом) и запас английских булавок, не уступавших качеством иглам. Малый набор выживания здесь был представлен похожим пеналом с отличными рыболовными крючками, блеснами и грузилами, на который был намотан изрядный запас отличной лески (тонкой и чрезвычайно прочной), достаточный не только для рыболовных нужд, но и для постановки ловушек – хоть на зверя, хоть на супостата в зоне боевых действий. Для той же цели годился стандартный круглый моток армейской стальной вязальной проволоки, так же входящий в набор. Стандартный комплект этого подсумка включал так же все необходимое для вдумчивой чистки М18 и PDH, сопутствующей разборки-сборки и ремонта, возможного в полевых условиях, включая небольшой, но тщательно продуманный набор наиболее необходимых и подверженных износу запасных частей, (при правильном обращении) позволяющий совершенно неубиваемым творениям американских оружейников прослужить максимально возможный срок в самых суровых условиях эксплуатации.

Еще одним приятным, но довольно специфическим дополнением снаряжения в «почечной» сумке, появившимся относительно недавно, был тонкий компрессионный пакет (точно подогнанный к габаритам подсумка) с прямоугольным пленочным свертком в расцветке «мультикам». Это был новейший штатовский комбинезон РХБЗ, поступивший в спецвойска и морскую пехоту (а затем и в армейские части) вскоре после принятия на вооружение М18 и PDH. В отличии от многих западных изделий подобного типа, он был многоразовым и практически неубиваемым. Пленка, служившая верхним слоем, была невероятно прочной (поэтому комбинезон РХБЗ рекомендовалось использовать даже в чистой местности в боевой обстановке – в дополнение к бронежилету для защиты конечностей от пуль и осколков), не боялась экстремальных температур и всевозможных агрессивных сред. При этом она была в определенной степени проницаемой, позволяя работать целому набору разных мембран, прикрепленному к ней с внутренней стороны. Именно эти мембраны обеспечивали основные свойства комбинезона. Надежно отсекая любые агрессивные вещества, мембраны, тем не менее, реагировали на соотношение внутренней и внешней температуры и влажности таким образом, что внутри комбинезона они всегда оставались оптимальными для здорового человека. Конечно, если человек устал и замерз, то сразу согреться он не сможет, но комбинезон надежно перекроет отток тепла. Точно так же, в условиях сухости и жары он перекроет испарение влаги и предотвратит перегрев среды внутри комбинезона, и так далее.

Новая доктрина, принятая американцами, рекомендовала носить этот костюм при любых условиях, не позволяющих носить летнюю форму стандартного образца. Поэтому воротник скафандра имел специальный малозаметный обтюратор, позволяющий отсечь внутреннюю среду комбинезона не одевая капюшон-маску, если нет РХБ угрозы. В этом случае свернутый капюшон хранится свернутым в специальном кармашке в воротнике комбинезона. Такие же обтюраторы имеют манжеты комбинезона, а защитные перчатки (так же соединенные с комбинезоном) могут храниться в карманах манжет. Причем гермозастежки по краю капюшона и перчаток сделаны таким образом, что могут пристегиваться не только к застежкам на воротнике и рукавах, но и застегиваться сами на себя. В условиях неопределенной РХБ обстановки это позволяет носить развернутый капюшон-противогаз с пристыкованными фильтрами (или шлангами закрытого противогаза) откинутым за спину и застегнутым понизу. Это позволяет избежать его загрязнения изнутри и, в то же время, надеть даже быстрее, чем обычный противогаз, а заранее развернутые (а затем застегнутые) перчатки позволяют столь же быстро защитить кисти рук.

Заполучив, наконец, новое чудо американской военно-инженерной мысли, я поступил согласно инструкции и стал носить его в любую погоду, надевая сверху летнюю натовскую форму, чтобы не пугать посторонних характерным видом химзащиты и не смущать сослуживцев (давно привыкших видеть меня в натовской форме «мультикам» со споротыми панелями Velkro для крепления знаков различия). В результате я быстро убедился, что наставления относящиеся к этому комбезу, не лишены оснований: в нем было одинаково комфортно в любую погоду и в любое время года. И, что немаловажно, тщательно выверенная конструкция позволяла легко и быстро справлять естественные надобности даже в условиях РХБ угрозы.

Выяснив таким образом, что зимняя одежда мне действительно больше не понадобиться, я, прежде всего, перетряхнул свой рюкзак для походов в тайгу, приведя его в соответствие с так называемым «НАЗ Атом», быстро придуманным на форумах выживальщиков и подхваченным профильными интернет-магазинами после появления новых комбинезонов. Для меня это свелось к тому, что я выкинул из рюкзака всю одежду кроме пары плавок, футболок и тонких армейских термоносков. Распределив освободившееся место между патронами к винтовке и пистолету (плюс некоторое количество запасных пуль и капсюлей) и элементами американского армейского НЗ в рекомендуемых соотношениях, плюс дополнительный запас новейших малоразмерных аккумуляторов, так же в рекомендованном количестве. Все это у меня и так было (в частности в рюкзаке уже имелся полный носимый БК к PDH и М18, и дополнительный набор запчастей к ним), но впихнуть удалось еще много, что очень порадовало меня. Одежда занимала куда больше, чем казалось на первый взгляд, а ограничением для моего НЗ был именно объем рюкзака: многоразовые патроны почти ничего не весили (не считая вес штатных многоразовых пуль в них и их запаса), как и элементы продуктово-медицинского НЗ, и дополнительные акумуляторы.

Следуя рекомендациям к «НАЗ Атом», я дополнил свое снаряжение более специфическими средствами и инструментами, пользуясь тем, что в подсумках разгрузки имелось достаточно свободного места. Высококачественный радиометр в отлично защищенном корпусе и мощная рация «короткой» связи с широким частотным диапазоном в таком же корпусе, компактный набор приборов и инструментов для починки электрических и электронных систем (исходя из того, что в этом я действительно хорошо разбирался) и так далее в том же духе. Но главным и самым необходимым (по мнению выживальщиков) были расходники к противогазу.

Сам противогаз мне был не нужен: капюшон столь понравившегося мне комбинезона РХБЗ фактически представлял собой стандартный американский противогаз армейского образца. Довольно большие треугольные «глаза» (в данном случае, естественно, с фотохромными пластиковыми бронестеклами даже лучше стекол моих очков-маски – настолько же непробиваемыми как и внешний материал комбинезона), дополняемые встроенными активными наушниками столь же высокого качества, по центру пластиковая решетка мембранного «динамика»-говорилки, а по бокам от него круглые пластиковые шайбы для стыковки дополнительных фильтров или закрытого противогаза. При этом в не слишком «грязных» условиях особой нужды в них не было. Если эти шайбы не повернуть определенным образом для прямого забора воздуха, то воздух проходит через встроенные мембранные фильтры, отсекающие пыль, агрессивные вещества и тому подобное. При этом выдох через те же фильтры постоянно очищает мембраны. Но в условиях сильной загрязненности возможностей человеческого дыхания для этого уже недостаточно. В таких ситуациях нужны уже классические фильтры, накапливающие загрязнения внутри себя, которые по мере заполнения можно выбросить, заменив на новые. При этом поворот стыковочных шайб на определенный угол, отмеченный маркировкой, задействует мембранные клапаны таким образом, что вдох производится через пристыкованные внешние и встроенные мембранные фильтры, а выдох – через мембранные клапаны отсечки и воздухозаборные щели в основаниях стыковочных шайб.

Но и тут американцы не стали искать легкий путь. Специально для новейшего комплекта РХБЗ были разработаны многоразовые накопительные фильтры с электро-каталитической очисткой. Внешне они выглядели как стандартные американские фильтры-банки из черного пластика, но под защитной заглушкой на них имелся USB-порт для подключения к управляемому источнику питания вроде моего powerbank-а. Во время каталитической очистки фильтр нужно продувать, подсоединив к воздухозаборному отверстию скоростной воздушный компрессор низкого давления. Для войсковых частей были придуманы специальные модули продувки для одновременной скоростной очистки многих фильтров одновременно. В комплекте снаряжения бойца его альтернативой стал небольшой роторный компрессор цилиндрической формы, габариты которого удивительно точно совпадали с габаритами штатного глушителя к М14 (или М18) в защитном тубусе. В результате тубус с насосом я пристегнул снизу к обшивке «почечного» подсумка (тубус с глушителем к винтовке был пристегнут к крышке подсумка ближе к спине, а глушитель к пистолету хранился в специальном отделении поясного крепления кобуры), а по бокам – два стандартных подсумка с противогазными фильтрами.

Но настоящим шедевром разработчиков на туже тему стал модуль закрытого противогаза многоразового использования с электрокаталитической очисткой поглотителя углекислоты и таким же насыщением кислородного картриджа. Все это чудо техники и химии (с весьма внушительным временем работы и почти неограниченным ресурсом восстановления) помещалось в прямоугольный округлый корпус из прочнейшего пластика в расцветке «мультикам», который в штатном подсумке очень удобно пристегивался к обшивке «почечной» сумки сверху (или снизу). Вдобавок, модуль почти ничего не весил. Поэтому к основному поясному подсумку я пристегнул два подсумка с такими модулями (по одному сверху и снизу) – кстати, в полном соответствии с наставлением к этому комплекту РХБЗ. Тем более, что для их «приведения в чувство» после использования применялся тот же портативный воздушный компрессор, что и для продувки фильтров, уже занявший свое место.

А в небольшое свободное пространство между скругленными торцами закрепленного сверху подсумка, крышкой «почечной» сумки и, пристегнутыми по бокам, подсумками противогазных фильтров заняли, пристегнутые к обшивке Mole, короткие тубусы со специальными патрубками-переходниками. Один конец такого патрубка прикручивается к шайбе на капюшоне-противогазе, к противоположному крепится противогазный фильтр, а к дополнительной шайбе патрубка (находящейся внизу в привинченном к противогазу состоянии) подсоединяется один из дыхательных шлангов модуля закрытого противогаза. Это позволяет (используя поворот стыковочных шайб противогаза, затычки воздухозаборных отверстий противогазных фильтров и перекрытие дополнительных стыковочных шайб патрубков) максимально быстро переключаться с прямого забора воздуха на фильтры, или закрытый противогаз, по мере необходимости.

На верхнем торце противогазного модуля имелось прозрачное окошко с химическим индикатором оставшегося времени работы. Рядом с ним под откидной крышечкой пряталась тонкая пленочная тесьма со стопором, позволяющая повесить модуль на шею при отсутствии разгрузки (куда его можно прицепить скобой-зажимом на тыльной стороне корпуса). Под герметическими заглушками по бокам верхнего торца находятся два шланга из прочнейшей пленки (в расцветке «мультикам») с круговыми ребрами жесткости. Эти шланги привинчиваются к шайбам противогаза. При этом поворотом их оснований на нужный угол мембранные клапаны задействуются в режиме «вдох» с одной стороны и «выдох» с другой соответственно. Естественно, важно правильно состыковать шланги и клапаны противогаза, но, если модуль повернут правильно (креплением к груди), перепутать просто невозможно – конструкция шлангов не позволяет подсоединить их крест на крест.

Еще три герметичных заглушки скрывают USB-порт для подключения управляемого источника питания и два гнезда для подключения насоса. Они используются для восстановления работоспособности использованного модуля. Через одно из гнезд выкачивается углекислый газ вовремя восстановления поглотителя, через другое нагнетается воздух (или, в идеале, кислород) для восстановления кислородного картриджа. Тот или иной процесс запускается в зависимости от подключения насоса к одному из гнезд. Причем восстановление и очистка могут происходить параллельно, если подключить два насоса, или шланга модуля восстановления-очистки, положенного подразделению.

Замкнутые дыхательные модули мне очень понравились и, невзирая на высокую стоимость, я набрал их в строгом соответствии с рекомендациями к «НАЗ Атом». Благо носить их (помимо резервной пары, носимой на «почечном» подсумке) предлагалось как раз в разгрузке, чтобы были всегда под рукой. Фильтров к противогазу я тоже набрал положенное количество. Благо, они, как и замкнутые модули, почти ничего не весили, а места занимали куда меньше, так что их вполне можно было впихнуть туда, куда что-либо еще уже не запихнешь.

Конечно, все это было бы более уместно в каком ни будь дырявом бомбоубежище после третьей мировой войны, в скорое начало которой я совершенно не верил. Но в чистейшей забайкальской тайге оно мне совершенно не мешало, и за несколько лет, прошедших с момента приобретения дополнительного снаряжения, я настолько привык к нему, что совершенно перестал замечать. Тем более, что на полигоне для практической стрельбы я всегда тренировался в полном снаряжении (иногда с рюкзаком, иногда без). При этом единственным элементом дополнительного снаряжения, которым я пользовался постоянно во время походов в тайгу, был комбинезон РХБЗ, позволивший забыть о многих неприятностях и сложностях связанных с капризами местной погоды. Если погода портилась, достаточно было запихнуть футболку, плавки, носки и летний натовский камуфляж в рюкзак (благо он был прорезиненным изнутри и при должной затяжке горловины и ремней крышки мог служить защитой содержимого даже в условиях РХБ угрозы) и надеть комбинезон РХБЗ. Как и в случае РХБ угрозы это следовало делать быстро (пока не вымок, не замерз и так далее, в зависимости от ситуации), поэтому одежду в таких случаях я хранил непосредственно под крышкой рюкзака, а запасные плавки, футболки и носки (обычно остающиеся чистыми) служили своеобразной прокладкой между ней и остальным содержимым рюкзака.

Стоит отметить, что для походов в тайгу я всегда снаряжал основной и резервный БК одноразовыми пулями (чтобы не морочится с поиском, если приходилось стрелять), а штатные пули к ним хранились в рюкзаке в специальных пластиковых пакетах с защелками (позволяющих добиться максимальной плотности упаковки), как и резервные их наборы – поскольку в «почечной» сумке места для них естественно не было. Ради этого мне пришлось раскошелиться и прикупить набор компактных приспособлений и инструментов, позволяющий в условиях мастерской делать пули, не слишком уступающие штатным пулям патронов СП-10 и снайперским винтовочным свинцово-оболочечным пулям со стальным сердечником. Не сказать, чтобы это было просто, но, тем не менее, вполне возможно и значительно легче и быстрее, чем проделать то же самое с помощью малого набора для изготовления пуль (хранящегося в «почечной» сумке), что в принципе тоже возможно. Именно такими полусамодельными (ведь оборудование я использовал штатное – созданное для придания автономности армейским подразделениям – и материалы полностью соответствовали инструкции) я обычно стрелял на стрельбище и полигоне для практической стрельбы по мере появления денег на материалы для новой партии, поэтому отлично знал все их особенности и недостатки в сравнении с штатными пулями, которыми стрелял все остальное время – ведь такой выстрел практически не стоил ничего, если не полениться и выковырять из мишеней все отправленные в них пули, и не учитывать трудноопределимый износ многоразовых пуль и патронов отдельного боекомплекта, купленного специально для тренировок.

При этом я не пренебрегал и периодическими стрельбами с обычными одноразовыми патронами, чтобы знать и помнить на интуитивном уровне их особенности отдачи и баллистики пули. Это обходилось мне недешево, зато благодаря таким стрельбам я обнаружил интересный вариант укладки верхней части рюкзака, уже после того, как обзавелся комбинезоном РХБЗ. Оказалось, что если переложить запасные комплекты плавок, носков и футболок в скатку из плащ-палатки и подстежки к ней (где намокание им тоже не грозило) и соответствующим образом отрегулировать ремни крышки рюкзака, то, благодаря компактной упаковке в компрессионных пакетах многоразовых патронов (снаряженных одноразовыми пулями) и штатных пуль к ним, в рюкзак вполне можно запихнуть и основной носимый БК (вдобавок к резервному, и тем упаковкам многоразовых патронов и пуль, которые я добавил к содержимому рюкзака, избавившись от лишней одежды). Вес рюкзака, естественно увеличивался и, что значительно хуже, менялся его баланс, но ходить с ним (при должной сноровке, приобретенной тренировками) было можно, даже снарядив все магазины носимого боекомплекта одноразовыми патронами. Более того, в таком варианте (после энного количества тренировок) я смог свободно действовать на полигоне для практической стрельбы, не замечая дополнительного груза и смещенного баланса рюкзака. Я считал это очень важным, ведь в случае действия в отряде, снабжаемом стандартными патронами, можно было полностью скрыть наличие многоразовых патронов и пуль, в полном соответствии с советами с тех форумов, где был придуман «НАЗ Атом».

Проинспектировав основной подсумок, я привычно заглянул в кармашки на чехле фляги. На моем (в отличии от здешнего) их было целых три и два других были по больше того в котором хранился кухонный набор. В них хранились соответственно: изрядный запас таблеток для дезинфекции воды и запас солевых картриджей для фляги. Если котелок с крышкой, в который она вставлялась, мало чем отличался от здешнего, то сама фляга была очень хитрой. Это был армейский вариант туристической фляги-конденсатора, которые появились в продаже несколько лет назад. Такая фляга устроена как-то так, что попадающая внутрь вместе с воздухом влага оседает на стенках и стекает на дно. Как именно это происходит я никогда особо не разбирался, -- не было ни времени, ни желания, -- главное, что это работало. Я специально купил себе туристический вариант такой фляги, чтобы проверить это.

Главным недостатком воды, полученной таким образом, было то, что она получалась, по сути, дистиллированной. А недостатком туристической фляги – хрупкость прозрачного пластика, из которого она была сделана

С первым справились с помощью небольших сменных картриджей (размером с почтовую марку, но по толще), содержащих с себе смесь солей и минеральных добавок, которые американская медицина считала необходимыми человеческому организму. Под воздействием дистиллированной воды, -- лишенной солей и минералов, -- содержимое картриджа начинало активно в ней растворяться, пока концентрация примесей не достигала некого порогового значения. При этом наступало динамическое равновесие и содержимое картриджа больше не расходовалось. А вода во фляге (даром, что получена из воздуха) становилась аналогичной любой другой, очищенной по американскому методу, -- там тоже все начинается с дистиллята, в который затем добавляют соли и минералы.

Со вторым недостатком гражданского варианта никто бороться не стал. Хрупкость изделия была выгодна производителю. Но когда встал вопрос закупки таких фляг для армии это стало камнем преткновения, -- не может армейская фляга быть хрупкой. Разработчики подсуетились и выдали новый вариант из оливково зеленого пластика (очень прочного и упругого), не боящегося механических нагрузок и, что немаловажно, нагрева (старые фляги времен вьетнамской войны из очень похожего внешне пластика нельзя было подносить к огню), штатного армейского объема и формы, с прозрачным окошечком-шкалой для контроля уровня воды, -- отхватив, таким образом, правительственный контракт стоимостью в миллионы долларов. Сама конструкция фляги не изменилась и воду она собирала ни чуть не хуже гражданской, чего я очень сильно опасался, покупая такую себе. Еще одним отличием армейского варианта фляги было то, что воздухозаборник конденсатора можно было перекрыть для сохранения воды в зараженной местности.

Упаковав и уложив снаряжение в приготовленную яму, я засыпал его землей, пользуясь уже здешней саперной лопаткой (потому что свою, закончив инспектировать припасы и снаряжение, я, напоследок, сложил и вернул в чехол на оружейном поясе, притороченном к рюкзаку). Затем, тщательно разроняв место раскопа, той же лопаткой перекидал наверх лишнюю землю, объем которой занял рюкзак.

Выкинув лопатку наверх, выбрался из ямы под выворотнем, -- благо я точно знал, как это легко можно сделать даже с рюкзаком за спиной и винтовкой поперек груди, -- и, вновь подхватив лопатку, стал тщательно распределять выброшенную наверх землю так, чтобы она не привлекла внимания. Закончив с этим, вернул лопатку в чехол на поясе и привычным движением перебросил винтовку из-за спины на грудь (наискосок стволом вниз) и зашагал обратно к заимке лесника, стараясь ступать так же осторожно, как по пути сюда. После тяжести двух полных комплектов снаряжения (пусть мой был достаточно легким), с одним шагалось значительно легче, но, добравшись вновь до заимки, я понял, что измотан до предела. Нужно было выспаться и поесть, прежде, чем предпринимать еще что-то.

Благо, с этим проблем не предвиделось. Стеклянный воздух с застеленной лежанки и ведущего к ней прохода был уже сбит. В кладовке имелся хлеб и ящики с армейской тушенкой. Конечно, тревожить такой запас перед уходом с заимки не стоило, но хлеб и часть консервов я собирался забрать с собой, как и ящик патронов и гранат и пару мешков овса. По зрелом размышлении я пришел к выводу, что покидать заимку пешком, или верхом особого смысла не имеет. Ведь сколько до ближайшего анклава я представлял очень смутно, и то лишь исходя из того, что мне было примерно известно расположение ближайших промышленных предприятий. Человек без техники слаб, поэтому я не сомневался, что «провалившиеся» потянутся именно к ним. Пресловутой нефти здесь нет, а вот уголь (из которого вполне можно наладить производство суррогатного бензина по технологии, которую немцы применяли как раз во время второй мировой) найдется. Есть руда, химическое сырье (в том числе для производства взрывчатки, капсюлей и бездымного пороха). Обороноспособность анклава наладить можно даже с прицелом на дальнюю перспективу, если подойти с головой. Земля под рож, картошку и овощи тоже найдется, как и под сенокос с выпасом, плюс рыба и таежная дичь. Короче, жить, не шикарно, но можно. В принципе, я даже представлял, где все это собрано в одном месте.

С такими мыслями я принес из кладовки в избу буханку хлеба и ящик консервов, вскрыл его с помощью саперной лопатки, открыл банку столовым складным ножом, соорудил себе настоящий фронтовой бутерброд (на два пальца хлеба и тушенки), умял его, запивая водой из фляги, скинул рядом с печкой сапоги и портянки. Забравшись на лежанку, повесил на крюк винтовку, потом снял пояс и повесил его рядом и буквально провалился в сон.

Как ни странно, спал я очень крепко, без сновидений и выспался очень хорошо. Проснулся я очень рано и первым делом привел себя в состояние боеготовности, сняв с крюка и нацепив ремень, и закинув за спину винтовку, а потом, спустившись с печи, намотал на ноги портянки и натянул сапоги (благо Семен Кузьмич когда-то показал, как это делается, а я не поленился тренироваться до тех пор, пока он остался доволен результатами моих усилий). Потом, скопировав завтрак со вчерашнего ужина, я стал собираться в дорогу. Прежде всего, мне предстояло решить, как сделать это, как можно меньше потревожив стеклянный воздух вокруг заимки. Если мне это удастся, то всему, что не нужно мне прямо сейчас, но может очень пригодиться в будущем, ничего не будет угрожать, кроме, разве что прямого грабежа.

К счастью эту таежную заимку я знал, пожалуй, до последнего закутка. А работа программиста (особенно в армии с дронами) научила работать с алгоритмами маршрутизации. Воспользовавшись карандашом и листом бумаги (обычно идущей на самокрутки) я где-то за пол часа вычертил необходимую схему. Еще минут пятнадцать ушло на ее изучение и оптимизацию, возможную в данной ситуации. После чего я вооружился этой схемой и начал готовится к отъезду.

Первым делом я осмотрел стоящую во дворе телегу, с удовольствием убедившись, что она в отличном состоянии. Более того, конструкция была хитрая, видимо местного армейского образца со множеством важных мелочей, которых не было, например, у телеги Семена Кузьмича. Все три борта были откидными, но при этом на двух боковых бортах изнутри имелись узкие откидные лавки идущие по всей длине. Еще одна такая, но покороче крепилась к переднему борту, так что эта телега была уже не грузовым, а скорее грузопассажирским транспортом. Более того, между ящиком облучка и передним бортом кузова имелся приличный зазор, в который вплотную друг к другу были вставлены три П-образных трубки. Остающееся свободным место в этой нише было заполнено большой плоской скаткой брезента. На боковых бортах имелись металлические уключины для трубок, так что при натянутом пологе получался стандартный фургон для перевозки людей. Под откидными лавками на бортах имелись крепления в которых, в свою очередь, имелись лопата, лом, топор и одноручная пила по дереву, т.е полный набор инструмента чтобы выбраться из ямы, или преодолеть завал на лесной дороге. Причем все это выглядело стандартным, -- крепления имели тот же вид и возраст, что и сама телега, -- хотя в покинутом мною мире я ничего подобного не видел. Но больше всего меня удивило, пожалуй, то, что под днищем телеги (тоже в специальных креплениях) я обнаружил широкие полозья с механизмами для крепления к автомобильным колесам за выступы металлических дисков, -- простыми, но вполне эффективными. Получалось, что телега годилась и для передвижения по снегу, или зимней жидкой грязи, или мелкому текучему песку, когда полозья значительно эффективнее колес. Кроме того, заглянув под днище, я увидел, что доски снизу подбиты резиной. Видимо тот, кто создавал этот шедевр армейского гужевого транспорта предусмотрел возможность переправы телеги через водные преграды как плавсредства. Еще очень порадовало то, что на телеге не было никаких опознавательных знаков. Впрочем, на телеге Семена Кузьмича в мире, из которого я сюда «провалился» их тоже не было, хотя он сам не раз говорил, что это нарушение правил и нужно нанести бортовой номер и эмблему леспромслужбы, но все время руки не доходят.

Покончив с осмотром, я загрузил в телегу необходимые мне припасы (при перемещениях по заимке следуя составленной схеме), надежно привязав их веревкой. Еще один моток веревки, поменьше, вместе с кое-какими инструментами, необходимыми в ремонте телеги, уже лежал в деревянном ящике с откидной крышкой, который служил облучком. Там же имелось все необходимое в дороге, так что комплектовать этот ящик, как и походный сидор мне не пришлось. Я только положил туда аккуратно сложенную штормовку, не нужную в данный момент по теплой летней погоде.

Закончив грузить телегу, я уже привычно продавил все телом проход в стеклянном воздухе от телеги к загону, в котором застыла гнедая красавица-кобыла. Когда я подошел к ней вплотную, она удивленно вскинула голову, кося сверкающим карим глазом с большим, черным, словно бы бездонным зрачком и фыркнула, вдыхая мой запах. Вот когда мне в полной мере пригодился опыт в общении с кобылами и конкретно в их обольщении, -- дал кусочек сахара, приласкал (привычно отмечая реакцию кобылы на каждое прикосновение), шепча при этом ласковые слова, переполненные искренним восхищением ее красотой, силой и сексуальностью. Возможно, лесник, живший здесь, был, что называется «не в теме». Кобыла изголодалась по интимным прикосновениям и ласке. Она мгновенно разволновалась и возбудилась настолько, что ее уже не волновало, откуда я внезапно появился рядом с ней, как и то, что она видела меня впервые в жизни.

Шепотом обещая ей скорое продолжение близости, мне удалось без труда одеть на нее брезентовый недоуздок и отвести к телеге по узкому коридору, пробитому в застывшем воздухе. Она привычно замерла между лежащими на земле оглоблями, позволив мне надеть на нее такую же брезентовую с металлическими деталями сбрую. Затягивая брезентовые подпруги седелки (при этом тщательно следя за тем, чтобы не причинить дискомфорт лошади), я обратил внимание, что сама седелка нестандартная, вернее, совсем не такая, как виденные мною в том мире, из которого я попал сюда. Во-первых на ней имелись дополнительные кольца, прочные и массивные, -- скорее всего предназначенные для крепления груза и стремян, -- но куда больше меня заинтересовала форма самой седелки и крепящей ее подпруги. Когда они заняли свое место на теле лошади, до меня наконец дошло, что при такой конструкции они не будут лезть под колени всаднику, занявшему на спине лошади правильную позицию для езды без седла. Естественно, я тут же заскочил кобыле на спину, к чему она отнеслась совершенно спокойно. Ни седелка, ни ремни подпруги действительно не мешали, но, привычно стиснув ногами тело лошади (от чего она встрепенулась выказывая явное желание и готовность пробежаться галопом, что меня очень порадовало), я почувствовал два ряда пуговиц, упирающихся мне во внутренние стороны бедер.

Только после этого я вспомнил, что еще вчера, одевая местные солдатские штаны мельком обратил внимание на эти пуговицы там, где в покинутом мною мире кавалерийские штаны подшивались кожей. Тогда я не понял зачем они там нужны, но вместе с конструкцией седелки их наличие становилось вполне осмысленным. Видимо, в этом мире кому-то хватило ума понять, что седла были нужны прежде всего затем, чтобы защитить тело лошади от травм о доспехи всадника. В то же время седло (даже при правильном использовании) может травмировать и всадника, и лошадь, да и весит оно немало, а единственный его смысл для бездоспешного седока, -- возможность закрепить поклажу и стремена. Сам собой напрашивался вывод, что удобнее ездить без седла, но при этом не только седелка простейшей конструкции и прикрепленная к ней подпруга, но и трущаяся о тело одежда будут травмировать колени и бедра всадника тем сильнее, чем плотнее он обхватит ногами тело лошади, что при езде без седла совершенно необходимо. К тому же, научить новобранцев ездить без седла куда сложнее, чем просто держаться в седле. Но история здешней кавалерии, видимо, сложилась таким образом, что в ход пошла именно езда без седла и где-то, скорее всего, ко времени первой мировой, кавалерийские штаны приобрели вот такой, не совсем приличный (с ханжеской точки зрения вид), а вместо седел стали использовать такие вот хитрые седелки с грузовыми креплениями.

Сразу вспомнились лежавшие в ящике-облучке поводья, с металлическими защелками на концах и аккуратно свернутые брезентовые ремни, которые я принял за путлища для стремян и еще удивился при этом, почему самих стремян нет. И наконец стал понятен тот факт, что трензельного оголовья я не нашел, хотя упряжь висела там, где хранил ее Семен Кузьмич. Более детальный осмотр сбруи показал, что главный ее элемент – широкий прочный нагрудный ремень с шейным подвесом из более узкого ремня, -- крепился ко всему остальному мощными, надежными пряжками. При этом, прежде всего, он крепился к седелке и только потом к остальной сбруе.

Соскочив на землю я расстегнул два ряда цинковых пуговиц на штанах, с удовольствием убедившись, что это не так уж заметно, зато ткань уже не трется о бедра при ходьбе. Два свернутых брезентовых ремня действительно оказались путлищами, при этом они же служили и стременами. Ремни заканчивались петлями, пропущенными сквозь отверстия в узких дощечках-распорках, закрепленных таким образом, что нога становилась не на дощечку, а на ремень, на который и падала вся нагрузка, -- опять же, просто до гениальности. Я по опыту знал насколько тяжело поймать ногой тяжелое металлическое стремя, раскачивающееся на путлище, поэтому сразу оценил такую конструкцию. На концах стременных ремней имелись такие же защелки, что и на концах вожжей и лежащего в ящике-облучке повода, -- только помассивнее да покрепче. И стременные ремни и повод явно были предназначены для быстрого пристегивания к седелке и оголовью. Напрашивался вывод, что здешних ездовых в армии учили конному бою, чего в покинутом мной мире не было никогда (ведь там даже кавалеристов учили ездить только в седле, которого у ездового не может быть по определению).

Лишним подтверждением этому стало то, сто на петлях стременных ремней (по бокам примерно на середине высоты снаружи) при ближайшем рассмотрении обнаружились надежно пришитые металлические кольца, а вместе с поводом и стременными ремнями еще один, с защелками на концах и регулировочной пряжкой по середине, -- скошовка. Это значило, что учили здешних гужевых кавалеристов (иначе ведь и не скажешь) не только конному бою, но и боевым приемам джигитовки, а значит, выучка личного состава была на удивление высокой.

Пристегнув поводья и стремена, я вновь заскочил на спину лошади, убедившись что с расстегнутыми штанинами сидеть действительно очень удобно. Поласкав кобылку в такой позиции, при это время от времени сжимая ее тело ногами, что еще больше возбуждало ее, -- она даже вздрагивала при этом сладкой, полной предвкушения дрожью, -- я вновь соскочил на землю, отстегнув за ненадобностью повод и стременные ремни (вновь пристегнув на место повода вожжи,), аккуратно свернув их и уложив на прежнее место. Потом привычно привязал оглобли к упряжи, -- покончив, таким образом, с запряжкой, я -- заскочил на облучок, с удовольствием отметив, что здешняя скатка-подушка из шинели и плащ палатки сама собой очень ловко легла мне под задницу, а сидор за спиной неплохо выполнял роль еще одной подушки, защищая мою спину от ударов о дощатый борт телеги, при этом походный мешок не норовил спихнуть меня с облучка. Места ему хватало.

Это неожиданное ощущение комфорта на передке армейской телеги навело меня на мысль, что неплохо бы увеличить носимый боекомплект до привычного в 600 патронов. Запасные «банки» в кладовке были, причем каждая со своим подсумком. При этом я был уверен, что диски уже снаряжены и возиться мне с этим не придется. Крепления для дополнительных подсумков тоже имелись, -- на большой «почечной» сумке, -- по два широких ремня с пряжками соответственно сверху и снизу, так что дополнительные подсумки с дисками можно расположить так же, как было на моем собственном снаряжении до появления «кирпичей».

Конечно, здешние патронные «банки» отнюдь не то же самое, что легкие высокотехнологичные диски к М18 с совершенно невесомыми патронами-«невыбивайками», у которых вес приходится только на пулю. Кроме того, есть еще гранаты, которые тоже весят немало, да и остальное здешнее снаряжение значительно тяжелее, но если ездить в основном на телеге, или верхом, то боезапас однозначно нужно доводить до привычного двойного – чеченского. Ведь в Чечне тоже делали именно так. Если пеший маршбросок, или разведка, то берешь четыре магазина плюс гранаты, а если едешь охранением в колонне – берешь восемь магазинов, а гранат шесть вместо четырех, если есть такая возможность.

Вновь соскочив на землю, я нежно, успокаивающе потрепал кобылу по шее, шепотом обещая новые ласки и близость, и побежал в избу. Запасные «банки» к АВТ (бережно завернутые в промасленную бумагу), лежавшие в кладовке вместе с запасом гранат и патронов, действительно оказались снаряженными, мне осталось лишь тщательно протереть их найденной там же в кладовке ветошью, встречным поворотом крышек поставить диски на боевой взвод, засунуть в стандартные брезентовые подсумки, а затем, уже вместе с подсумками, пристегнуть к «почечной» сумке на поясе, -- два снизу и два сверху (на крышке) так, что цилиндры легли вдоль сумки. Получилось компактно и удобно, несмотря на приличный вес. Промасленную бумагу и ветошь я забрал с собой, чтобы в кладовке нечему было загореться.

Снова выйдя во двор и, аккуратно прикрыв за собой дверь, я пошел к телеге, с удовольствием отметив, что тяжесть дополнительных боеприпасов не столько мешает двигаться, сколько придает приятную уверенность и спокойствие (столь необходимые мне сейчас), не смотря на полную неизвестность, ожидающую впереди, за пределами этой знакомой заимки. Подойдя к телеге, хотел было заскочить на облучок, но вовремя вспомни, что лошадь не пройдет сквозь стеклянный воздух. Я уже убедился в этом, когда вел ее из загона к телеге, поэтому я взял гнедую красавицу под уздцы и повел к воротам, продавливая стеклянный воздух собственным телом. Как ни парадоксально, но телега при этом легко расширяла проделанный мной проход. Это еще больше убедило меня в том, что этот мир – копия, созданная кем-то разумным со вполне определенной, но пока непонятной целью.

Выведя лошадь к воротам, я открыл их и так же, в поводу, отвел гнедую красавицу метров на десять от границы заимки. Потом вернулся, закрыл ворота и пошел обратно к телеге, мысленно отметив хорошо заметные следы от колес. Хорошо хоть сочная зеленая трава росла здесь очень густо и имела все шансы распрямиться, скрыв след, в основном отпечатавшийся на ней. Впрочем, эти мысли мигом вылетели у меня из головы, как только я подошел к телеге.

Перекинув через голову ремень винтовки, привычно висевшей у меня на груди по-патрульному, я сбросил его с плеча и поставил винтовку в довольно глубокую нишу справа от облучка (точно такая же имелась слева и предназначены они были именно для АВТ-40, -- во-первых, телега явно была военного образца, во-вторых, уж очень ловко встал в эту нишу приклад винтовки, довольно громоздкий с учетом патронной «банки»). Потом расстегнул оружейный ремень и положил его на облучок ближе к винтовке, расстегнул и сбросил гимнастерку, кинув ее на ящики в кузове телеги, следом отправил сапоги, портянки. Снова возиться с наматыванием портянок мне не хотелось совершенно, но я знал, что в момент оргазма лошадь окатит меня мочой, так что с этим пришлось смириться.

Затем на пару часов я фактически выпал из реальности, знакомясь с красавицей кобылой, доставшейся мне от здешнего лесника. Я вновь кормил ее сахаром, потом мы долго с удовольствием целовались, -- ей это очень понравилось, хотя раньше ей наверняка целоваться не доводилось. Я ласкал и целовал ее тело используя все свое умение и опыт, приобретенные благодаря общению с кобылой Семена Кузьмича и кобыла отвечала мне, накрывая ласковой, теплой волной растущего возбуждения. Очень быстро кончилось это тем, что она заржала, -- протяжно, требовательно и призывно, -- красиво прогнула спину, одновременно широко расставив задние ноги, и испустила короткую струю мутной, смешанной с любовным соком мочи, призывно моргая киской. Больше медлить было нельзя, ведь она могла и обидится.

Заскочив на подножку и, усевшись на нагретые солнцем доски облучка, и, наклонившись вперед (что называется с полным комфортом) стал нежно, но настойчиво лизать и целовать ее киску (стараясь как можно глубже проникнуть языком во влагалище), одновременно лаская ладонями ее гладкие, упругие ягодицы с великолепными, сильными мышцами. Ощутив подходящий момент, засунул во влагалище палец и начал ласкать кобылу там, другой рукой лаская соски ее вымени. Затем один за другим присоединил к первому остальные пальцы и, убедившись, что кобыла не против перешел на фистинг, постепенно наращивая его интенсивность, пока кобыла не оказалась на грани оргазма.

Тогда я овладел ею стоя на подножке облучка, оказавшейся просто идеальной подставкой для человека среднего роста, и начал яростно и нежно трахать, держась руками за ее великолепные бедра и привычно закинув роскошный хвост кобылы себе на грудь. Я знал, что в таком состоянии даже моего члена будет достаточно, чтобы вызвать полноценный оргазм. Мне оставалось лишь сделать все возможное, чтобы кончить одновременно с ней. Перед самым оргазмом я упал ей на спину, обняв руками теплые бока, и продолжал трахать, уже сотрясаясь всем телом от собственного оргазма. Одновременно с этим мне в пах ударила мощная струя горячей мочи, мутной от любовного сока, доводя мое наслаждение до предела. В ответ я отправил собственную мочу вслед за спермой, чтобы сильнее заполнить влагалище кобылы и доставить ей больше удовольствия. Благо я уже давно научился делать это волевым усилием.

Лошади это тоже очень понравилось. Ее сильное горячее тело содрогнулось в сладкой конвульсии и все время, пока я кончал в нее, ее трясло крупной дрожью. При этом ее наслаждение накрыло меня мягкой, теплой волной. Казалось, его было так много, что в нем можно утонуть, -- для меня именно это было самым лучшим и самым важным из всех ощущений, ведь это значило, что я все сделал правильно и смог доставить кобыле настоящее удовольствие, хотя общались мы первый раз.

Потом вновь были ласки и растущее возбуждение, и снова секс, -- на этот раз анальный, -- который моей партнерше тоже очень понравился. Кончала она еще более бурно, заставляя мое тело сотрясаться вместе с ней на пределе наслаждения, которое способен испытывать человеческий организм. Но это был лишь финал – яркий, манящий, но удручающе короткий. Главным все-таки были ласки, постепенно доводящие кобылу до нового предела возбуждения, и то, что можно было не спешить, полностью отдавшись этому такому знакомому и желанному процессу.

Я изучал ее тело, касаясь, массируя, лаская и вслушиваясь в ее эмоции. Это давно не требовало усилий. Моих навыков и опыта вполне хватало на то, чтобы мгновенно скорректировать любое ищущее движение в зависимости от реакции на него тела лошади и изменения ее эмоций. По ходу дела выяснилось, что моей партнерше очень нравятся ласки вымени и сосков, так что в перерывах между соитиями я с наслаждением сосал ей соски, одновременно лаская ладонями ее нежное, бархатное вымя. При этом она замирала, впадая в транс, как если бы кормила жеребенка, и я чувствовал, что стоит мне мысленно попросить, и ее молочные железы выдадут порцию молока. Но мне это было не нужно, и вместо этого я запускал ладонь ей под хвост, начиная ласкать гениталии, затем переключаясь на анус. Именно такая комбинация возбуждала ее больше всего, впрочем, как и меня самого. Я словно был жеребенком, сосущим кобылу-матку, который затем вырастал, обнаруживая в себе потребности жеребца, и естественным образом начинал приставать к кобыле, которую любил больше всего. Будь это действительно так, она может и стала бы сопротивляться (хотя я в этом не уверен), но поскольку я не был ее жеребенком в буквальном смысле она с наслаждением отвечала мне, на время погружая нас обоих в глубины настоящего наслаждения. Я привычно тонул в нем, растворялся, не сопротивляясь этому, чтобы затем вынырнуть вновь, -- еще более удовлетворенным и счастливым.

Когда наше взаимное влечение друг к другу на время иссякло, я нехотя пошел к колодцу, уже привычно пробивая свои телом узкий проход в застывшем воздухе, поднял ведро воды (остающейся холодной даже летом) и вернулся к телеге, тщательно притворив за собой калитку в заборе. В ящике-облучке имелось неновое, но чистое полотенце, которым я с большим удовольствием растерся, бросив его затем на ящики в кузове, чтоб просохло. Одеваться я не спешил, давая телу окончательно высохнуть. К тому же, пока доставал полотенце, обратил внимание на пару прорезиненных подсумков, лежащих на дне ящика. Вместительные, но не громоздкие они не занимали много места, поэтому я не заметил их раньше. Крепления у них имелись универсальные: и кольца под плечевой ремень, и петля для ношения на поясе, и металлические защелки (местный аналог карабинов) для пристегивания к кольцам на седелке. При этом, судя по размеру и форме, это были именно седельные (точнее, по-местному видимо седелочные) сумки.

Мельком удивившись изобретательности местных вояк, я достал из ящика-облучка изрядных размеров тряпицу, судя по запаху, предназначенную для ухода за лошадью, и с удовольствием и нежностью протер ей круп, ягодицы и задние ноги от следов нашей близости. Потом, расстелив тряпку в кузове рядом с полотенцем, чтобы хорошенько просохла, я собрал здешнюю солдатскую одежду и снова оделся, тщательно, не спеша, намотал портянки и натянул сапоги. Пуговицы «кавалерийских разрезов» на штанах я, по зрелом размышлении, застегнул. Ездить на лошади верхом (в прямом а не в библейском смысле) я в ближайшее время не собирался, а привлекать внимание других «провалившихся» любой необычной деталью облика мне категорически не хотелось.

Закрыв крышку ящика-облучка, привычно запрыгнул на подставку для ног перед ним и уселся на облучке справа, -- поближе к винтовке, стоящей прикладом в специальной нише, -- перекинув ремень винтовки через голову так, чтобы при необходимости ее можно было мгновенно перебросить из-за спины на грудь по-патрульному. Убедившись, что ремень не мешает двигаться, хотя винтовка стоит прикладом в нише рядом с облучком, и немного потренировавшись извлекать приклад винтовки из этой ниши, перехватывая оружие в привычную боевую позицию (и всякий раз при это откидывая за Т-образные выступы пластину-упор для ладони, а затем вновь складывая ее), я вновь пристроил приклад винтовки в нишу, взял в руки вожжи и тряхнул ими, одновременно прося лошадь идти вперед.

Она прянула ушами, отзываясь на мое желание даже более чутко, чем обычно отзывалась кобыла Семена Кузьмича. Наша бурная и нежная сексуальная близость не прошла даром. Я чувствовал, что теперь эта красавица-кобыла доверяет мне (скорее всего, даже больше, чем доверяла бывшему хозяину) и охотно сделает все, что я попрошу. Теперь это была именно моя лошадь, причем мы с ней считали так сообща. Пока она была единственным близким для меня существом в этом полузастывшем мире, и мне хотелось чтобы так оставалось и дальше. Я слишком хорошо знал, сколько неприятностей могут причинить отношения с женщинами. Не говоря уж о ворохе обязательств, который волей-неволей приходится брать на себя при этом.

Проехав какое-то время шагом, чтобы тело лошади разогрелось, я таким же легким движением поводьев попросил ее перейти на рысь, что она с удовольствием и сделала, -- резвой красавице-кобыле быстрый бег доставлял удовольствие, а вес телеги (вместе с грузом и со мной за одно) при ее силе не ощущался вовсе. Вскоре, несколько раз свернув по петляющей тропинке, ведущей от заимки в нужную сторону, я увидел между деревьями слабозаметную, но все же дорогу и свернул на северо-восток где-то там в предгорьях находились набольшие промышленные городки до которых я хотел добраться, чтобы проверить, не образовался ли в одном из них жизнеспособный анклав «провалившихся», к которому можно будет примкнуть.

До городка вокруг железнодорожной станции, из которого нас с другом обычно забирал (за дополнительную плату) Семен Кузьмич, по этой же дороге подвозя нас телегой до заимки, было рукой подать (по сравнению с дорогой до ближайшего промышленного раена), но промышленности там не было никакой, а проверять, кто может шарить по обширным железнодорожным складам, сохраненным в неприкосновенности стеклянным воздухом, мне не хотелось совершенно, -- почему-то в обычную банду без каких-либо принципов верилось куда больше, чем в отряд дальней разведки из какого ни будь анклава с нормальными порядками и властью. Будь я один, я, пожалуй, все же рискнул бы для начала сунуться туда, надеясь на умение стрелять и достаточно быстро бегать.

Но сейчас со мной была красавица-кобыла (которую звали Зорька, судя по трафаретной надписи на затылочном ремне недоуздка) и мне было проще умереть самому, чем потерять ее. Имея пусть минимальный, но реальный военный опыт, я понимал, что защитить лошадь в случае нападения не смогу и останется надеяться только на то, что в нее, как в ценный трофей, стрелять не станут, чего мне делать совершенно не хотелось. К тому же, припасы в кузове телеги вполне позволяли достичь того самого промышленного района, не нуждаясь в пополнении их путем мародерства, -- тем более, летом, когда лошадь могла пастись и имеющийся запас овса можно было растянуть не хуже, чем запас хлеба, сухарей и консервов.

Вот и свернул я по знакомой дороге в ту сторону, куда прежде никогда не ездил. Дорога углублялась в тайгу, что меня вполне устраивало, тем более, что, в отличии от более крупных дорог (в покинутом мной мире асфальтовых, а здесь, скорее всего, шосейных) к цели она вела напрямик, если не сбиться с нее на одну из малых дорог, или троп, проторенных в тайге лесниками, охотниками, лесорубами, или жителями немногочисленных деревушек. Но это мне не грозило, не смотря на то, что весь мой набор карт остался в памяти моего лаптопа. Даже карта лесника, хранившаяся в «почечном» подсумке, была мне не особо нужна, -- свои карты я помнил достаточно хорошо. Тем не менее, отвлекшись от созерцания сверкающих на солнце гладкой гнедой шерстью ягодиц Зорьки, бегущей в оглоблях на расстоянии протянутой руки, я все же извлек эту карту и углубился в ее изучение, время от времени поглядывая на дорогу.

Как я и предполагал, сеть дорог и тропинок в тайге была немного иной, но отличалась не сильно и, что самое важное, именно она была отмечена на карте наиболее тщательно. Вообще информации на этой карте, нанесенной рукой лесника поверх обычной служебной карты было удивительно много: броды, мосты (в основном самодельные, не отмеченные на печатной карте) и гати с точными границами трясин, места обитания дичи и произрастания ягод, грибов и орехов, заимки охотников и лесорубов, маленькие – в несколько хат хутора, на которых жил вообще не понятно кто (но жил, потому, что мертвые хутора и деревни были отмечены иначе) и много чего еще. При этом карта была обширной, с запасом перекрывая необходимый мне район.

Я бы, пожалуй, удивился, зачем леснику, отвечающему за свой участок, такая карта (да еще покрытая печатью и пометками с обеих сторон), но у Семена Кузьмича была примерно такая же, и когда я в первый приезд по неопытности задал ему этот вопрос, он только улыбнулся в усы и ответил, что тайга подчас даже знающего человека заведет так, что без карты бродить будешь до нового пришествия, ну, или пока не забредешь куда не надо, вроде трясины, или к медведю в гости. Я проникся и попросил сфотографировать карту, упирая на то, что мне, как новичку, в тайге вовсе верный конец. Старик тогда внимательно эдак посмотрел на меня и, кивнув каким-то своим мыслям, разрешил, предупредив, что карта служебная и упаси меня бог портить то, что на ней отмечено, иначе ноги моей в здешних краях не будет. Поверил я ему сразу, но ничего обещать не стал, только молча посмотрел в ответ, мысленно говоря, что от меня обиды тайге не будет. Взгляд мой ему видно понравился (да и то, что я в эту карту, его рукой разрисованную, с первого взгляда вцепился, тоже), потому что, когда я за несколько минут переснял карту по квадратам встроенной камерой лаптопа (с очень высоким разрешением и качеством матрицы), а потом еще быстрее соединил эти отдельные куски в одно изображение небольшой программой, написанной когда-то по причине нужды для подобной работы с различными схемами и чертежами (которые часто сложнее самой подробной карты), взялся учить меня разбирать его пометки и значки. Я при этом, пользуясь той же программой, сразу выделял очередной значок и не глядя отбивал на клавиатуре его описание со слов лесника, создавая для карты быстро растущую легенду.

Теперь мне оставалось только радоваться тому, что писаные и, большей частью, неписанные законы составления таких карт в том и в этом мире в основном совпадали. Большую часть отметок я понял, об остальном догадался, но не будь у меня прежних знаний и опыта, толку от такой карты для меня было бы немногим больше, чем от обычной печатной без всяких дополнительных пометок.

До полудня я на ходу разбирался с картой, стараясь попутно запомнить ее. Потом направил телегу с дороги в сторону к примеченному ручью. Соскочив с облучка (не забыв при этом правой рукой вынуть приклад из дощатой ниши), я первым делом распряг Зорьку, оставив только недоуздок (который привязал за одно из боковых колец к облучку телеги извлеченной оттуда же веревкой), потом достал из ящика-облучка скребницу и щетку, с удовольствием вычистил красавицу кобылу, наслаждаясь каждым прикосновением к ее сильном, здоровому телу. Тщательно выбив а затем убрав скребницу и щетку обратно, скормил ей с рук небольшую порцию овса и оставил пастись на зеленой сочной траве.

Сам тем временем насобирал хвороста, снял саперной лопаткой дерн, осторожно отложив его в сторону, сложил костер, принес от телеги, лежавший в ящике-облучке небольшой таганок из трех коротких железных стержней, хитрым образом соединенных вверху. Нижние концы стержней были достаточно острыми и имели выступающие стерженьки упоры, не дающие погрузиться в землю, а с места соединения свисала короткая цепь с S-образным крюком для котелка. Установив таганок над еще незажженным костром, сходил к ручью, набрал котелком воды, вернувшись к костру подвесил котелок на крюке, солдатской зажигалкой разжег костер и, пока закипала вода, пошел стричь складным кухонным ножом съедобную зелень. Потом подбросил в котелок немного армейской тушенки, гречневую крупу, соль и перец (благо их я тоже взял с запасом). Потом, пока все это варилось, достал из ящика-облучка брезентовое ведро, принес от ручья воды и напоил успевшую остыть Зорьку, нежно лаская свободной рукой ее сильную лоснящуюся шею и наслаждаясь ее благодарностью, которую при этом ощущал. Кинул ведро в телегу сушиться, заодно собрав успевшие высохнуть тряпицу и полотенце, и убрав их в ящик облучка.

Под конец накрошил в суп зелень и, дождавшись пока она сварится, снял котелок с огня приготовленной сухой веткой (достаточно толстой, чтобы не сломаться при этом). Пока суп остывал, я снова занялся картой, поглядывая на огонь и изредка подбрасывая сухие ветки в костер, но при этом все время придерживая рукой висящую на ремне винтовку, -- ставшая незаметной привычка, намертво вбитая сначала в Чечне, а затем одиночными походами по тайге. Потом, не спеша, поел, убедившись, что здешний солдатский столовый набор сделан достаточно надежно. Вымыл котелок, принес воды от ручья, тщательно залил костер, убрал котелок в чехол на поясе, предварительно вставив в него флягу с водой, плоский складной нож и ложку с вилкой спрятал в кармашек на чехле, собрал и убрал в ящик облучка таганок.

За это время Зорька успела хорошо попастись и отдохнуть, так что к повторной запряжке отнеслась, пожалуй, с энтузиазмом, -- предвкушая возможность побегать. Немного проехав шагом, я позволил ей вновь перейти на великолепную размашистую быструю рысь, мысленно улыбнувшись. Дневка явно стоила потраченного на нее времени. После пастьбы, отдыха и порции овса Зорька в свое удовольствие бежала так, что упущенное время езды в прежнем темпе наверстала за пол часа. Дальше уже был чистый выигрыш.

Правда до вечера пришлось остановиться еще раз, но тут мне возразить было нечего, -- сытой и отдохнувшей Зорьке, разогревшейся от быстрого бега, снова захотелось мужской ласки. Она стала бежать медленнее, распустив при этом хвост веером и недвусмысленно демонстрируя мне свою жадно «моргающую» киску. Я только улыбнулся на такое требование и чуть натянул вожжи, позволяя ей остановиться.

Спрыгнув с облучка, я сразу нырнул Зорьке под брюхо, начав лизать и сосать ей соски, одновременно лаская ладонями вымя и паховую область, тоже лишенную шерсти. Используя ее любимые ласки, о которых я уже знал, я быстро довел гнедую красавицу до предоргазменного состояния, затем снова заскочил на облучок и, встав на подножке забросил ее раскошный хвост себе на грудь. Потом, закатав рукав гимнастерки, осторожно но настойчиво погрузил компактно сложенную ладонь в киску кобыле и начал аккуратно делать фистинг. В тот же момент я по реакции кобылы понял, что переборщил и она может кончить, не дождавшись моего участия в процессе, но к моему восхищению этого не случилось. Зорька сдержала оргазм, одновременно требуя не прекращать фистинг (стоило мне попытаться вынуть руку, как она мертвой хваткой сжимала ее влагалищем), причем ей это явно нравилось, -- она дрожала крупной дрожью всем телом, но прекращать оргазм не собиралась.

Только когда я свободной рукой расстегнул здешние солдатские штаны, затем кальсоны и, освободив гениталии, овладел ее расслабленным анусом, не прекращая фистинг, она, чувствуя мое состояние, бурно кончил, с силой сжав анусом мой невероятно твердый член, -- заставляя меня кончить вместе с ней. Я упал ей на спину обнимая горячие крутые бока и продолжал с наслаждением трахать (одновременно нежно целуя в спину) пока моя сперма толчками пробивалась вперед, преодолевая сопротивление мышц ее ануса и заставляя мое тело содрогаться от наслаждения при каждом таком толчке. Ничего подобного я прежде не испытывал, но даже этого мне показалось мало и я отпустил мочу следом за спермой, тем самым делая приятные ощущения еще более интенсивными и, похоже, не только для себя. Сильное горячее тело кобылы подо мной содрогалось вместе с моим при каждом новом толчке смешанной с мочой спермы, но настоящий ритм ее и моему наслаждению задавал уверенный, настойчивый фистинг, который я не ослаблял, даже утопая и растворяясь в собственных приятных ощущениях и эмоциях кобылы, накрывших меня теплой волной.

На этот раз, благодаря тому, что я трахал кобылу стоя на подножке облучка а в момент оргазма упал ей на спину, сильно наклонившись вперед, ни моча ни сперма на меня не попали и я мысленно сделал себе пометку, что трахаться с лошадью лучше именно так, если нужно это сделать по-быстром и при этом не намочить одежду. После короткого, но очень удачного (по своей интенсивности) секса, меня вновь заполнило приятное ощущение удовлетворенности, -- Зорьку видимо тоже, потому что она охотно отозвалась на легкое движение вожжей и рванула с места, не замечая груза и телеги. Я предвидел этот вариант, поэтому, прежде, чем браться за вожжи, застегнул подштанники и штаны, удобно уселся на облучке и пристроил приклад винтовки в предназначенную для него нишу.

Мне оставалось лишь вертеть головой по сторонам, чтобы по-возможности не прозевать засаду, держать вожжи, на случай, если придется быстро остановить наслаждающуюся бегом Зорьку, да время от времени поглядывать на карту, перекочевавшую из «почечного» подсумка за голенище правого сапога. Так продолжалось до сумерек.

Затем я свернул с дороги к небольшому, хрустально чистому роднику, -- спасибо карте здешнего лесника, без нее никогда бы не нашел, -- а так еще на дневке прикидывал расположиться здесь на ночлег. Распряг Зорьку, привязав ее за недоуздок к телеге, предназначенной для этого веревкой и отпустил пастись. Пока готовил, ее тело остыло и я аккуратно протер его тряпицей, смоченной в теплой воде, подогретой в крышке котелка. Подумав немного, плюнул на осторожность (как когда-то в первый приезд на заимку к Семену Кузьмичу) и, прежде чем чистить Зорьку, снова разделся догола.

Оказалось, правильно сделал. Чистка сильно возбудила Зорьку, а в ответ на ее возбуждение и мой член (вместе с остальным организмом) «встал на боевой взвод». Получившийся секс был даже лучше первого, случившегося возле заимки и времени занял не меньше. Я хотел лечь спать пораньше, чтоб завтра по максимуму использовать световой день, но из этого ничего не получилось. Нас с Зорькой тянуло друг к другу и мы не могли остановиться, пока вновь временно не истощили это влечение. Потом, наконец, встал вопрос собственно о ночевке. С Зорькой вроде понятно, -- она будет спать стоя, совмещая сон и пастьбу, -- спасаясь таким образом от слепней. Я мог бы устроится в телеге, но мне этого совершенно не хотелось. Чего мне действительно хотелось, так это спать на спине у Зорьки, прижимаясь всем своим обнаженным телом к ней – упругой, гладкой, горячей. И тут до меня дошло то, что вроде бы было очевидно: я в тайге и следить за мной просто некому, -- так что единственное, что мне грозит это, пожалуй, сверзится во сне при таком способе ночевки.

Но этого я не боялся, во всяком случае, готов был рискнуть. Поразмыслив над этой идеей уже как над чем-то реальным, я пришел к выводу, что спать совсем голым нельзя, как бы мне того ни хотелось. Винтовку и оружейный ремень нельзя оставлять на облучке. Конечно, голый с оружием, на спине лошади я буду выглядеть довольно комично, но смеяться, опять же, некому. Главное, что при таком подходе застать меня «со спущенными штанами» никому не удастся, не смотря на полное отсутствие не только штанов, но и подштанников. Сходив к телеге за оружейным ремнем, я затянул его на талии, предварительно отстегнув скатку-подушку размотав и прихватив с собой плащ-палатку, подхватил с облучка винтовку и, перебросив ее себе за спину стволом вниз, снова пошел к пасущейся Зорьке.

Осуществить задуманное оказалось проще, чем я ожидал. Во- первых Зорька совершенно спокойно отнеслась к моему обнаженному телу у себя на спине, -- во время наших вечерних утех я немало поелозил таким образом ей по спине и сидя, и лежа (благо это нравилось нам обоим), -- поэтому взобравшись ей на спину я почувствовал исходящую от нее волну легкого, приятного ей возбуждения, не требующего немедленного удовлетворения. Даже наличие пояса с оружием и винтовки не испортило эту удивительную картину. Зорьке они не мешали, да и мне доставляли куда меньше неудобств, чем я опасался. С остальным я готов был смириться, ради близости с кобылой на всю ночь, не лишенной для нас обоих мягкой ненавязчивой эротичности.

Во-вторых, реагируя на отклик тела лошади, мои ноги плотно обхватили ее бока, а руки так же плотно обхватили грудь сразу за передними ногами, -- это Зорьку тоже возбуждало. При этом я совсем не напрягался, но сразу понял, что не упаду, -- просто не захочу отпустить тело кобылы подомной, такое, теплое, желанное, сексуальное, -- да и Зорька не даст мне упасть, желая сохранить приятные для нее тепло и тяжесть моего тела у себя на спине. Чтобы защитить спину от ночного холода, особенно неприятного на фоне великолепного прогрева снизу, я укрылся специально прихваченной плащ-палаткой, накинув на голову ее просторный широкий капюшон и, снова обняв кобылу, моментально провалился в сон.

Снилось мне весьма неплохое эротическое кино с моим и Зорькиным участием, но это не помешало мне выспаться. Тем не менее, в момент пробуждения мой член уже был «на боевом взводе». Не успел я пожалеть об этом, как ощутил сладкую предвкушающую дрожь тела лошади подо мной. Успокаивающе потрепав ее по шее (мысленно обещая дать ей то, что в тот момент было ей нужно ни чуть не меньше чем мне), я сдернул с себя плащ-палатку и привычным движением соскользнул со спины лошади. Короткая пробежка до телеги по высокой росистой траве только сильнее возбудила меня.

Бросив влажную от росы плащ-палатку в телегу и оставив на облучке винтовку и оружейный ремень, я вернулся к Зорьке, прихватив скребницу и щетку из ящика-облучка. Чистить ее влажную от росы шерсть было приятно и одновременно необычно. На самом деле тело Зорьки было чистым, но все лошади любят чистку, поэтому, в данном случае, я использовал ее как прелюдию к сексуальным ласкам. Затем, вернув скребницу и щетку наместо, чтобы Зорька случайно не наступила на них в траве, я вернулся к ней и стал обходить по кругу, прижимаясь к ее великолепному телу, лаская и нежно, медленно, но настойчиво возбуждая красавицу кобылу.

Затем я вновь мастурбировал, сидя у нее на спине, одновременно коленями направляя ее ближе к телеге. Она прекрасно поняла меня, и сама встала между оглоблями. Мне осталось лишь соскользнуть с ее спины на подножку облучка телеги и овладеть кобылой, давая выход своему возбуждению, но при этом прилагая все усилия, чтобы доставить удовольствие партнерше, ведь от него, в первую очередь зависело мое собственное. Это повторялось несколько раз с вариациями ласк и прелюдий. По ходу дела я скормил Зорьке с рук ее утреннюю порцию овса, наслаждаясь каждым прикосновением к ладони ее нежных бархатных губ. А затем скормил кусочек сахара, что дало нам возможность целоваться в свое удовольствие.

Когда мы получили то, чего хотели, и желание на время отступило на второй план, я, используя брезентовое ведро, ополоснулся водой из родника, потом растерся насухо полотенцем, оделся, вернув на положенное место оружейный ремень и, закинув за спину вначале сидор, а затем винтовку, и принялся обтирать тряпицей круп, ягодицы и задние ноги Зорьки. Потом мне пришлось еще тщательно обтереть ей спину, потому что я снова позволил себе кончить и описаться, сидя у нее на спине. Однако это не заняло много времени.

Отправив тряпицу в кузов телеги вслед за полотенцем, я снова придал походный вид местной скатке-подушке и прицепил ее к поясу, -- благо в моем снаряжении такая штука тоже имелась, и я давно научился делать это быстро и эффективно, -- затем взял брезентовое ведро и осторожно напоил Зорьку, не давая ей пить слишком быстро. Отправив ведро в кузов телеги, я достал оттуда же упряжь и стал надевать ее на Зорьку. И снова она не возражала – весь мой опыт и умение чувствовать эмоции лошадей говорили о том, что ей не терпится вновь побегать. Мне тоже хотелось побыстрее отправится в путь. Поэтому вместо завтрака я соорудил себе экономный бутерброд (с учетом предстоящего обеда и ужина) из краюхи ржаного хлеба и порции армейской тушенки и запив все это чистейшей родниковой водой из взятой в ящике-облучке алюминиевой кружке (которая сразу после этого вернулась на прежнее место), заскочил на облучок телеги, правой рукой заставив приклад винтовки встать в предназначенную для него нишу, привычно разобрал вожжи и тронул лошадь.

В результате на дорогу, с которой съехали вчера вечером, мы выбрались в предрассветных сумерках. Ехали до обеда, -- больше рысью, чем шагом, потому, что я ориентировался, прежде всего, на самочувствие Зорьки, которое чувствовал очень хорошо. На дневку встали позже, чем вчера потому, что нужно было доехать до небольшой речушки, где можно было набрать воды. Пока варилась гречневая каша с тушенкой, Зорька вновь потребовала от меня свою долю мужского внимания, которая в тот момент интересовала ее даже больше, чем положенная порция овса (которую я снова скормил ей с рук). Естественно отказать ей я не мог, благо причин тому не было. Поэтому в путь мы вновь тронулись счастливыми и довольными друг другом и жизнью. Напрягала только необходимость высматривать возможные засады, но это делалось на автомате, не требуя особых усилий. Спасибо, Чечня приучила, -- видел не раз, что бывает с теми, кто этого не делает, -- и не было у меня желания оказаться в их положении.

Вечером все тоже получилось почти так же, как вчера. Благо ручей, намеченный для ночной стоянки, протекал тоже в стороне от дороги. Так что моя сексуальная жизнь впервые резко и радикально наладилась. Правда меня беспокоило, что будет в обжитых местах (если мой расчет верен и такие здесь все-таки есть), когда я уже не смогу столь свободно уделять внимание своей гнедой красавице. Но я был почему-то уверен, что Зорька все понимает едва ли не лучше меня и сделает все необходимое, чтобы не «спалить» нас обоих. Откуда бралась эта уверенность, я не мог объяснить рационально, но на уровне наших общих эмоций это чувствовалось именно так. Зная, что при общении с лошадьми эмоции куда важнее логического понимания, я перестал беспокоится об этом, наслаждаясь жизнью и дорогой, которая вместе с зорькой была удивительно приятной. Один день отличался от другого лишь расстояниями между местами стоянок, да разными породами деревьев, преобладающих вдоль дороги. Ни засад, ни событий, как таковых, не было.

Еще через несколько дней мы наткнулись на телегу, стоявшую у обочины дороги в окружении стеклянного воздуха. Вместе с повозкой застыла впряженная в оглобли серая в гречку лошадь. На облучке лежали походный мешок, солдатская одежда и ремень. Винтовка, как ей и положено, стояла в нише рядом с облучком. Сапоги и портянки валялись на подножке облучка. Сама телега была точно такой же, как моя собственная, видимо, действительно военный стандарт. В кузове лежали уже знакомые ящики с патронами и гранатами, е еще несколько ящиков двух видов: длинные прямоугольные и небольшие кубические, -- судя по маркировке, соответственно АВТ-40 и патронные «банки» к ним.

Я нисколько не сомневался, что в ящике облучка можно найти примерно то же самое, что хранилось там же у меня, с той лишь разницей, что лесник, которому принадлежала моя телега, наверняка был более запаслив и держал все это в куда лучшем состоянии, чем простой красноармеец, привыкший больше надеяться не на собственный припас да смекалку, а на близость полевой кухни. Брать здесь было совершенно нечего, но сам факт, что здесь можно найти вот такую телегу, просто идя по дороге, мог снять немало вопросов. Кроме того, судя по всему, подтверждались мои предположения. Война сюда дойти не успела, но к ней активно готовились. Поэтому, ни у отдельных «провалившихся», ни у созданных ими анклавов, в обозримом будущем не должно возникнуть проблем, по крайней мере, с патронами и легким стрелковым вооружением. К сожалению, то же самое верно для банд и анклавов с неадекватной верхушкой. Но тут уж, так сказать, кто кого. Во-первых, я сам не простой обыватель и отбиться в таких условиях мне все равно будет легче, чем при нехватке нормального оружия и патронов. Во-вторых, анклав, к которому действительно стоит присоединяться, как раз и должен отличаться адекватной верхушкой, компетентной, в том числе, и в ведении боевых действий. Это заведомо даст такому анклаву преимущество и над бандами, и над другими анклавами, о которых такого сказать нельзя.

Размышляя об этом, я все же приметил кое-что, что стоило взять с собой. Во-первых, за спинкой облучка на специальном крючке висела хорошо знакомая советская каска времен второй мировой войны, зацепленная за этот крюк брезентовым подбородочным ремешком. Заглянув за спинку облучка на своей телеге, я убедился, что там имелся точно такой же крючок (вернее, крючков и там и там было два если уж совсем точно) только каска на нем не висела, -- может осталась где-то в избе лесника, а может ее у него и не было, -- в лесников обычно не стреляют, а если все же захотят убить никакая каска не спасет. Мне же такая, напротив, могла действительно пригодится. Да и сложно будет объяснить, почему я не взял с собой каску, если при этом я буду утверждать, что, провалившись в этот мало понятный мир, нашел свою телегу со всем остальным точно так же стоящей у дороги. И еще мне попалась на глаза лежащая на облучке карта, очень похожая на ту, что лежала у меня за голенищем правого сапога (скорее всего, тоже местный военный стандарт), но без всяких лишних пометок.

Очень быстро в голове сложился простой план, или набросок разговора по поводу того где, и как я «провалился» в этот мир и как затем добрался до анклава. Поэтому, стараясь как можно меньше потревожить стеклянный воздух (вдруг эта конкретная телега спасет жизнь кому-то другому, «провалившемуся» сюда), я снял с крючка каску и повесил ее на положенное место у себя за спиной, потом так же осторожно взял карту и убрал ее в «почечную» сумку на поясе.

Мне очень хотелось сохранить в тайне от кого бы то ни было не только закладку с моим собственным снаряжением (какого здесь не было и уже никогда не будет), но и местоположение хорошо знакомой заимки лесника, где я в, крайнем случае, вполне мог рассчитывать прожить в одиночку не один год, прежде чем на нее наткнутся те, от кого я не смогу отбиться. По сему, выбравшись к обжитым (по меркам этого мира) местам, карту лесника следовало убрать на дно походного сидора, надеясь на то, что, не увидев ничего ценного и необычного, устраивать «личный досмотр» мне не будут. Вместо своей предъявить карту этого безымянного бойца РКК, на которой ничего нет (видимо он и без карты знал, откуда и куда едет). Если спросят где «провалился» и предъявят карту с достаточно хорошими ориентирами (которая у разведки действительно сильного анклава просто обязана быть), -- указать на эту вот телегу, или подобную ей, но немного дальше в нужную сторону (соответственно, подальше от заимки), если такая найдется, но тоже не слишком далеко. Ведь главное, что далеко от анклава. Ездить проверять никто не будет. Во-вторых, говорить буду чистую правду, -- телега-то вот она, а забрал я ее, или нет, это уже менее важно.

С такими вот мыслями я заскочил на облучок своей телеги, вытащив из-за голенища карту лесника, отметил на ней положение найденной телеги (чистый, -- видимо вложенный в замен исписанного, -- полевой дневник и карандаш имелись в кармане гимнастерки), спрятал карту на место и, слегка тронув вожжи, поехал дальше, продолжая мысленно прикидывать разные варианты встречи с местными особистами, которых в сильном анклаве, опять таки не могло не быть. Это не мешало мне следить за окружающей обстановкой, а большего и не требовалось. Зато я готовился как мог, надеясь по возможности избежать неприятностей в конце пути. По большому счету, моими врагами в этом мире могли быть только люди, -- такие же «провалившиеся», скорее всего из разных параллельных измерений раз в покинутом мной мире люди не исчезали массово, -- к сожалению, даже те, с которыми я искал встречи.

Еще через несколько дней я заметил телегу у поворота на совсем узкой дороге, уходящей куда-то в сторону. В другой раз попалась полуторка с прицепленной сорокапяткой. В кузове лежали штабелем ящики снарядов, оружие и снаряжение артиллеристов. Когда дорога свернула к деревне, пройдя по ее краю, я увидел замерший в поле трактор и, что характерно, поле, полностью, как и деревня, окруженное стеклянным воздухом, золотилось спелым ячменем.

Все это я тщательно отмечал на карте лесника, делая ее еще детальнее. Особенно порадовал бронеавтомобиль, почему-то съехавший в кювет, -- видимо это произошло до момента создания копии этого мира. Башня на крыше была орудийная, танковая: с пушкой-сорокапяткой и спаренным с ней ДШК (его ствол с кольцевыми ребрами охлаждения проблематично с чем-то перепутать). А вот из лобовой брони рядом со смотровой щелью перед пассажирским (или, в данном случае, скорее командирским) сидением торчал хорошо знакомый ствол АВТ-40 вставленный в специальную шарнирную установку вроде тех, что использовались в Т-34 для курсового пулемета ДТ. Вполне логично, -- АВТ-40, хоть и числилась индивидуальным оружием пехоты, ничем не уступала ДТ. Вдобавок, из крыши над командирским местом торчала достаточно длинная антенна с проволочной метелкой на конце. Значит, имелась рация. Короче, хороший был броневик. Если бы у меня не было уже транспорта, гораздо более подходящего к здешним местам, я бы, пожалуй, попытался завести броневик и проехать на нем сколько получится, хотя понимал, что, не имея хорошей штабной карты, вовремя разжиться бензином вряд ли получится. Впрочем, может, такая карта и была у командира машины, возможно даже ее стоило забрать, но мне не хотелось тревожить стеклянный воздух, окружающий броневик, надежно защищающий машину от разрушения временем. Так что я лишь отметил его местоположение на карте и поехал дальше, выбирая на той же карте по-возможности короткую дорогу.

Так и ехали день за днем, постепенно пополняя карту все новыми и новыми отметками, не смотря на то, что я даже не пытался разведать что-либо специально, -- отмечая только то, что видел по дороге. То большие дощатые сараи явно временных складов в небольшом городке, -- мимо которого шла нужная мне дорога, -- хорошо видимые от окраины сквозь стеклянный воздух, заполнивший городок. То полевое расположение артиллерийской, или пехотной части, тоже застывшее в стеклянном воздухе. Один раз попался даже лагерь танковой роты. Причем застывшие в стеклянном воздухе танки выглядели один в один как легендарные Т-34, с той лишь разницей, что на месте пулеметных стволов у некоторых машин торчали АВТ-40, а у других зияли пустотой шаровые установки под них.

По мере то, как подобного рода отметок на моей карте становилось все больше и, вместе с тем, приближался конец пути, я пришел к выводу, что имеется реальная возможность помочь анклаву, одновременно надежно скрыв точное место моего «провала» в этот мир и исключив любые вопросы на тему «где взял телегу и снаряжение», на которые мне очень не хотелось отвечать. Никаких следов деятельности «провалившихся» я по дороге не видел. Значит разведка анклавов, если только они существовали, еще не забиралась в эту сторону, или же настолько далеко. Тем не менее, при наличии грузовиков и топлива, на таком расстоянии от предполагаемого местоположения анклавов уже вполне реально было вывести много ценного.

Поэтому, чистая карта перекочевала из «почечной» сумки за голенище левого сапога, и я начал постепенно переносить на нее отметки с карты, доставшейся мне от лесника, отмечая, естественно, только тот район, который я собирался сдать разведке анклава. В результате получилась уже моя собственная карта, составленная с точки зрения человека, «провалившегося» в этот мир. Закончив переносить отметки, я тщательно выбрал точку на самом краю отмеченного района, где якобы «провалился», а в нескольких километрах от нее ту, где нашел телегу у дороги телегу, отметив в нескольких километрах точку. Я не рассчитывал на то, что мне поверят безоговорочно, но надеялся, что такую карту сочтут достаточным вкладом в благосостояние анклава и не станут подозревать во всех смертных грехах, требуя от меня еще чего-то.

По дороге мы так никого и не встретили, хотя я все время опасался нападения, тем больше, чем ближе мы подъезжали к здешнему промышленному району. В конце концов, на горизонте появились горы, приближавшиеся с каждым днем. А еще через несколько дней я выехал из лесу по малоприметной, начавшей зарастать дороге к окраине небольшого городка, окружавшего подъемники шахт и заводские корпуса. Судя по виду заводских конструкций (насколько их можно было рассмотреть с такого расстояния в оптический прицел АВТ-40) это был какой-то комбинат, включающий и металлургию, и химическое производство. Возможно здесь же на месте производили и кокс, необходимый в выплавке стали. Немного в стороне дымила трубами ТЭЦ, наверняка работающая на добываемом здесь же угле. Это значило, что в городе есть электричество и отопление, без которого здешнюю суровую зиму пережить крайне сложно. Но что гораздо более важно, я увидел железнодорожный состав, ползущий к городу вдоль подножия гор, это, скорее всего, означало, что этот анклав включает несколько городов, соединенных железной дорогой, а значит он действительно силен. Если порядки здесь не бандитские, то это именно то, что я искал.

Придя к такому выводу, я первым делом спрятал на самое дно сидора карту лесника, а разрисованную собственноручно, сунул за голенище правого сапога. Надеяться хотелось на лучшее, но готовился естественно к худшему, поэтому развернул телегу и, вернувшись под прикрытие деревьев, доехал до небольшого ручейка протекавшего неподалеку. Там привязал Зорьку длинной веревкой (хранившейся в ящике-облучке) за недоуздок к дереву рядом с ручейком и двинулся к городу уже налегке, то есть, в данном случае, без телеги.

Подходя к окраине городка, я еще издали разглядел довольно серьезные укрепления. Противотанковые надолбы и сваренные из рельс «ежи», колючая проволока на кольях, а за всем этим окопы полного профиля, усиленные пулеметными гнездами и парой дотов, за которыми виднелись стволы восьмидесятимиллиметровых зенитных универсалок. В окопах маячили каски, движущиеся вдоль линии укреплений, видимо патрульный отряд. Ворот с этой стороны не было, поэтому я свернул вправо, в сторону заводов и шахт, огибая город вдоль линии укреплений.

Вскоре дорога, ведущая непосредственно к городу все таки обнаружилась и я уверенно зашагал по ней, стремясь поскорее выяснить, что твориться в этом оплоте человеческой цивилизации. Дорога кончилась возле пары бетонных дотов из которых сквозь амбразуры торчали бочонки максимовских стволов, которые зашевелились, как только я подошел ближе и меня, естественно не узнали. Между дотами были ворота, сваренные из листов стали (скорее всего броневой), выкрашенной в темно-зеленый цвет, -- в данный момент открытыми и перегороженными только шлагбаумом в черно белую полосу, но сразу за воротами стояла тридцатьчетверка с открытыми башенными люками и торчащими из шаровых установок стволами АВТ-40, значит, несмотря на жару, экипаж находился внутри. К службе здесь относились серьезно, что мне сразу очень понравилось, -- ну никак не вязалась у меня подобная дисциплина с бандитской вольницей.

Я спокойно направился к воротам. Делать все равно было нечего. Под прицелом стволов тридцатьчетверки и пары максимов в дотах лучше не только не бегать, но и не показывать спину. Когда я подошел к шлагбауму, в правом доте открылась бронедверь и из нее вышел мужик лет сорока пяти, одетый точно так же как я, но куда более солидной комплекции. За его спиной я разглядел вторую такую же бронедверь (в данный момент закрытую), мысленно восхитившись основательности подхода к фортификации бывших жителей этого мира.

Мужик тем временем подошел ко мне и довольно вежливо спросил что надо. Я ответил, что рад видеть живых людей, что устал бродить в одиночку (что в принципе было правдой). Мужик выслушал, сочувственно покивал, но потом, оглядев меня с головы до ног, заметил, что мне еще повезло. Я естественно согласился, отметив при этом, что брошенного оружия и снаряжения здесь полно, -- ведь этот мир готовился к войне, -- так что везение не велико. Мужик снова молча кивнул, соглашаясь, потом сказал, что здесь люди всегда нужны так что если я готов работать на город, то могу рассчитывать на поселение. Я подтвердил, что работать не против.

   • Тогда тебе в горсовет, -- ответил местный привратник (или, может быть пограничник, кто его знает при здешнем раскладе).

   • А как до него добраться?

   • Да прямо от ворот и иди. Упрешься в площадь с памятником Ленину, сразу за ним горсовет.

Просветив меня таким образом, он не спеша поднял шлагбаум.

   • Не боитесь пускать чужого, -- я удивился подобной беспечности, на что дядька только улыбнулся в усы.

   • Так мы парень не только ведь здесь стоим. И по городу посты есть. Да и народ все больше с оружием в добавок стреляный, битый. Нас не раз захватить пытались. Сперва выжили те, кто умел воевать, или уже здесь научился. Это теперь нас заводчан не трогают и мирного народу прибавилось, тех кто особо стрелять не умеет и на город работает прежде всего за защиту.

   • Заводчане это потому, что промышленный район под вами?

   • Почему так сразу район?

   • Так железка и в город и из города дальше идет.

   • Ишь глазастый. Верно смекнул. Три города она объединяет в одном из них порт речной, можно бы и дальше двинуть, но людей пока маловато. Однако начиналось все здесь и сейчас власть наша здесь квартирует. Считай повезло тебе.

Действительно повезло. Поблагодарив говорливого мужика, я миновал поднятый им шлагбаум и зашагал по мощеной булыжником улице, оглядываясь по сторонам. Обычная для этих мест архитектура. Длинные дома, каменный высокий фундамент, выше сруб из пропитанных дегтем бревен, окна с деревянными резными наличниками.

Глаз, уже привыкший сразу различать стеклянный воздух, отметил, что у окраины его почти нет (в добавок, многие дома здесь разрушены), но чем ближе к центру, тем меньше разрушений, и тем плотнее застывший воздух укрывает городскую застройку. Понятно, -- людей не много и местная власть таким образом сохраняет жилищный фонд в расчете на будущий прирост.

Только в самом центре города стеклянного воздуха не было. Пошли заселенные дома. На тротуарах начали попадаться люди. Все одеты в солдатскую одежду (видно с легпромом здесь все-таки напряженка) и, как и говорил мужик на посту у ворот все с оружием, -- за спиной АВТ-40 на оружейном поясе полный комплект снаряжения плюс кобура с ТТ и подсумок с магазинами к нему, -- только сидора местным не хватает, хотя у некоторых я и их тоже видел. Пару раз попались посты местных стражей порядка, сооруженные из мешков с песком и имеющие максим, или ДШК; и пешие патрули по трое, легко узнаваемые по зеленым советским каскам, которые остальной народ если и носил, то не на голове, а пристегнутыми к поясу за брезентовый ремешок.

Стали попадаться машины: полуторки, студобекеры, один раз проехал виллис с водителем и одним пассажиром на сидении рядом с ним. Попался даже мотоциклетный патруль на немецком цюндапе с коляской, в которой сидел пулеметчик, придерживая приклад MG. Но, что гораздо важнее, встречалось много телег уже привычного армейского образца. По соотношению количества моторизованной техники и гужевого транспорта напрашивался вывод, подтверждающий мои предположения: бензин у заводчан есть и будет, но его все равно экономят, выполняя большинство перевозок пароконными и одноконными телегами (возможно так же не хотят подставлять сложную и ценную технику под возможный обстрел из засады, но это относится скорее к перевозкам за пределами города).

Уже по тротуару вместе с другими пешеходами я быстро добрался до площади Ленина и прямо перед собой увидел классическое здание горсовета довоенной постройки, какие в российской глубинке в покинутом мною мире кое-где встречались до сих пор, поэтому спутать его с чем-то другим для меня было бы проблематично. Миновав тяжелые дубовые двери, которые сдвинуть с места было не так то просто (хотя я далеко не слабак), я оказался у гардероба, напротив которого имелась стойка дежурного. О том что парень был при исполнении свидетельствовала пилотка на голове, заменившая собой каску. Я направился прямо к нему и коротко, как привык делать в армии, доложил кто такой и чего мне надо.

Дежурный меня выслушал, кивнул и, сняв трубку из характерного черного пластика с невидимого мне за стойкой телефона, набрал короткий в три цифры номер, какое-то время ждал, потом доложил обо мне так же коротко, как это сделал я, выслушав ответ, положил трубку и, снова взглянув на меня, велел подняться на второй этаж в двести второй кабинет. Я ожидал, что он потребует оставить винтовку и вещмешок в гардеробе, но этого не произошло. Видимо, здесь это было не принято. Поблагодарив дежурного, я быстрым шагом поднялся по бетонной лестнице с претензией на парадную, застеленной выцветшим красным ковром, вытертым посередине. С площадки второго этажа свернул в невыносимо казенный коридор с окнами с одной стороны и обтянутыми черным дермантином дверями кабинетов с другой.

На той, которая была нужна мне, помимо номера 202 имелась картонная табличка с печатным текстом «прием поселенцев». Мысленно улыбнувшись этой претензии на солидность со стороны местных чиновников, я толкнул дверь и вошел в небольшой кабинет, освещенный боковым окном. Обстановка, вполне естественно, напоминала декорации старого фильма о войне. Несколько фанерных шкафов, крашенных коричневой краской, основательный сейф в углу, такой же как шкафы коричневый двухтумбовый стол и небольшой столик с графином с водой и парой граненых стаканов, вот и вся обстановка кабинета. Но на столе стоял солидный черный телефон, а с потолка свисала на шнуре лампочка в патроне с коническим жестяным абажуром, выкрашенным в зеленый цвет. Причем, я знал, что и то, и другое работает, что в этом мире само по себе означало стабильность и нормальную жизнь, насколько это вообще возможно.

Словно в противовес этому, за спиной сидящего за столом чиновника на крючках, вбитых в белую оштукатуренную стену, висели АВТ-40 и собранный походный мешок. Оружейный пояс наверняка был надет поверх офицерского кителя без знаков различия, служивший видимо признаком должности. Сам хозяин кабинета был невысоким, щуплым, но жилистым. На вид где-то лет 50, совершенно седой и с небольшой лысиной на темени. Выцветшие глаза неопределенного цвета кажутся подслеповатыми, но взгляд внимательный, цепкий. Видел я такой в армии, как раз у армейских особистов. Дедок отнюдь не так прост, как мне того бы хотелось, но с этим ничего не поделаешь. Да и я к этому разговору готовился долго и основательно.

Хозяин кабинета поприветствовал меня вполне радушно и, предложив присесть на один из двух стульев перед его столом, сразу пододвинул ко мне по столу листок желтоватой бумаги, испещренный печатным (а точнее, типографским) текстом. Это оказалась анкета, короткая, но довольно полная. Имя, пол, возраст, место рождения, образование и так далее. Отдельной графой шли личные навыки и перечень возможных мест работы, где предлагалось отметить предпочитаемые.

В графе навыков я, естественно указал умение ходить за лошадьми, править повозкой и ездить верхом без седла (или с местной седелкой), а так же умение стрелять и реальный боевой опыт (указав срок службы в Чечне и то, что служил в мотопехоте в звании рядового). Умение водить машину и ездить на мотоцикле нарочно указывать не стал (хотя в покинутом мной мире остался отличный мощный трековый мотоцикл, на котором я в основном и передвигался по городу, а то и из города в город, если это было дешевле и быстрее, чем ехать поездом), -- пусть что хотят то и думают. В конце концов, в жизни бывает по всякому. А машину я водить не хочу. Мне нужна работа ездового.

Очень обрадовало то, что таковая имелась среди предлагаемых мест работы в Горснабе. Еще в той же самой конторе можно было работать счетоводом, кладовщиком и экспедитором, водителем, грузчиком, но все это было мне безразлично. Я отметил только то, что счел нужным, и пододвинул анкету по столу обратно хозяину кабинета, за одно вернув позаимствованный карандаш в бронзовый стаканчик с карандашами и деревянными перьевыми ручками. Писать пером я даже не пытался (хотя на столе имелась чернильница с двумя емкостями для чернил), не желая портить бланк анкеты.

Дедок быстро пробежал анкету взглядом, хмыкнул, приподняв бровь, и, отложив листок в сторону, снова посмотрел на меня.

   • Весьма занятно, молодой человек. У вас там что в мотопехоте не учат водит машину? – при слове «там» он сделал неопределенный, но весьма красноречивый жест. Видимо все, кто попадал к нему, уже так, или иначе знали, что из родного мира попали непонятно куда.

   • Нас учили в основном стрелять, а воевали мы пешими, наверное, как везде. В машинах только на марше, а дальше больше на пузе да перебежками, пригнувшись к самой земле.

Дедок серьезно кивнул, признавая мою правоту.

   • А все таки, если честно, машину водите? – видя, что я собираюсь возразить, он улыбнулся и успокаивающе поднял ладонь.

   • Не беспокойтесь, молодой человек. Будете ездить на телеге, если Вам так больше нравится. Лошадей и телег у нас много, а вот возниц постоянно не хватает. Мало кто хочет возиться с лошадьми, а такое рвение как у Вас я вообще первый раз вижу. Но, насчет машины, это действительно очень важно. Это в мирное, так сказать, время мы больше используем повозки, экономим топливо и моторесур, а если снова придется воевать, то будет уже не до этого. Нам нужно знать, кому можно доверить грузовик, кого посадить в легковушку, а кого за рычаги танка. Их у нас, опять же, намного больше, чем собрано экипажей.

   • Ну если с такой точки зрения, -- я позволил себе улыбнуться, -- то в армии водил грузовик. На гражданке у меня был мотоцикл, предназначенный больше для асфальта, но зато очень мощный и быстрый. Вот его мне действительно нравилось водить. Много тренировался на треке, так что опыт довольно солидный. С легковушкой, естественно, тоже справлюсь. На стрельбище ходил регулярно, так что настрел на гражданке у меня даже больше, чем в армии был.

   • Вот теперь молодой человек я вам верю.

Дедок даже улыбнулся при этом, -- искренней и веселой хоть и щербатой улыбкой, -- пододвинул к себе анкету и что-то в ней дописал, в отличии от меня, воспользовавшись перьевой ручкой.

   • А что на стрельбище бывали, похвально. Здесь Вам это очень пригодится. Вообще впечатление такое, что вы готовились оказаться в этом мире.

   • Если Вы подозреваете во мне «выживальщика», -- я позволил себе улыбнутся, -- то это не про меня. Мне и там (я постарался скопировать его выразительный жест) было неплохо. Просто я люблю пострелять, причем, желательно по мишеням. К тому же, мой основной интерес это, все таки, программирование и компьютерные системы, так что здесь мне будет скучновато.

Дедок понимающе кивнул.

   • Да, компьютеров у нас нет, а хотелось бы, чтобы были. Без них работать очень неудобно.

   • Вот и я о том же. Потому и выбрал работу ездовым. Я очень люблю лошадей и мне всегда хотелось работать конюхом, только времени на это не было.

   • Своя лошадь у Вас уже есть? – вопрос чиновника прозвучал скорее как утверждение.

Мысленно плюнув на конспирацию, я позволил себе прямо посмотреть ему в глаза, не спеша отвечать на вопрос. Дедок опять улыбнулся.

   • Повозку и лошадь в этом мире раздобыть легко. Стеклянный воздух сохраняет их не тронутыми, как и все с чем работали люди. Поэтому мне не верится, что человек с вашими умениями и интересом добирался сюда пешком. Разве что, если провалились рядом с городом, но тогда вам очень повезло.

   • Давайте немного отложим этот вопрос, если Вы конечно не против. Сейчас меня больше интересует, какой статус будет иметь мое оружие и снаряжение, если я присоединюсь к анклаву.

   • Это вы верно заметили, молодой человек. У нас именно что анклав. Правда, существует он уже довольно давно, примерно десять лет по времени этого мира. А правила о поселенцах, которые вас интересуют, были составлены еще в первый год существования анклава и с тех пор ни разу не менялись. Когда мы с Вами закончим, я дам вам брошюру с нашим сводом законов их стоит заучить наизусть, благо их не так уж и много. А пока могу вам сказать, что все имущество, с которым человек «провалился» из своего мира в этот у нас считается его неотъемлемой собственностью, как и то, что он нашел за пределами территории анклава прежде, чем поселиться у нас. То и другое у нас отбирать не принято. Большинство из нас начинали жизнь в этом мире благодаря полученному одним из этих двух способов. Поступи мы иначе, поток поселенце, который и так не велик, стал бы вовсе ничтожным, а людей постоянно не хватает. Скажу больше, в этом мире для любых общин, или анклавов люди самый ценный ресурс и мы можем гордиться тем, что к нам перебираются люди, поселившиеся сначала где-то в других местах. Что до вашего снаряжения, то номера оружия будут внесены в списки Горснаба и записаны на ваше имя как и остальное снаряжение. Им Вы вольны распоряжаться по своему усмотрению. Если что-то будет утеряно, или испорчено, то тут все зависит от обстоятельств. Если утеря или порча произошла в силу выполнения служебных обязанностей и у Вас есть тому доказательства, или свидетельства очевидцев, Вы получите замену со складов Горснаба. В противном случае, сможете купить там же по льготным ценам для сотрудников. То же самое с гранатами и патронами. Плюс там имеется месячный лимит на выделение, но он довольно велик. Замечу, что выбранная Вами работа не  безопасна, -- на это я лишь молча кивнул. Если у Вас есть что-то помимо личного снаряжения, это, как я уже говорил, тоже Ваше. Исключение составляет случай, если на это имущество предъявляет права житель нашего, или дружественных анклавов, но если имущество найдено, взято из стеклянного воздуха, то Вам это, естественно не грозит. Еще одно исключение это предметы и изделия стратегического значения.

   • То есть, если кто-то приехал на танке, его придется отдать анклав?

   • Совершенно верно, молодой человек. Правда на танке пока не приезжали, а вот пара броневиков в гаражах Горснаба прибавилась именно таким образом. Ну и по поводу отдачи, здесь вы не совсем правы. Анклав выкупает технику и все, что по нашим законам не может принадлежать жителям. Конечно, в определенном смысле власти анклава всегда в выигрышном положении, ведь кредитные чеки печатаем тоже мы. Но поверьте, молодой человек, инфляция нам не нужна. Общая стоимость выпущенных чеков строго соотносится со стоимостью имущества на складах Горснаба с точки зрения реалий этого мира, и ценностей произведенных предприятиями анклава за тот же период времени. Так что валюта у нас более чем твердая и цены за стратегическое имущество Горснаб предлагает хорошие.

   • А что входит в эту категорию? Танки и броневики понятно, плюс артиллерия и прочая чисто военная техника. Но те же АВТ-40 и ТТ сюда, как я понял не относятся.

   • Совершенно верно. Винтовки стратегическими не считаются, не смотря на то, что могут заменить ручной пулемет, во-первых потому, что здесь активно готовились к войне и такого оружия очень много. Во-вторых потому, что руководству анклава выгодно, чтобы каждый умеющий стрелять имел под рукой оружие, а все, кто не умеет, учились и тоже вооружались по мере достижения успехов. Нас не раз пытались захватить, и только это спасало. Здесь, молодой человек, попадаются бандитские анклавы. Чаще всего они контролируют большие склады, исходя из того, что им хватит и восстанавливать промышленность не нужно, но при этом все время пытаются повысить собственное благосостояние за чужой счет. Вот только там вооружена лишь верхушка и те, кто служит ей непосредственно. Каждый раз, нападая на нас, они забывают, что здесь все совершенно иначе. Тех, кто получает деньги за то, что носит оружие и с его помощью охраняет порядок в анклаве, немного, но в случае нападения отбиваться будет большинство. По той же причине разрешено ношение пистолетов, но если Вы нашли пулемет, или скажем лентопротяжный механизм к той же АВТ-40, то Вам тоже придется продать их на склады Горснаба.

   • Лентопротяжный механизм?

   • Изобретение местных оружейников. Весьма замысловатая штука размером с патронную «банку» и в винтовку вставляется точно так же. При этом сам механизм вставляется металлическая рассыпная лента, скопированная с немецкого MG, приводной рычажок цепляется к затворной рукоятке винтовки и получается пулемет с ленточным питанием.

   • Занятно. И весьма эффективно. Только что-то я не помню, чтобы в наставлении к АВТ-40 было что-то о таких штуках.

   • К ним написано отдельное наставление, потому что конструкция сложная.

   • Понятно. ФУ-1, полагаю, отбирать не будете?

   • Нет. Кстати, на них в Горснабе тоже имеется лимит, так что если использовать с умом и только по долгу службы, то тратиться на них Вам не придется.

   • Это радует. И вообще, если честно, то пока мне Ваши правила нравятся, выглядит вполне рационально.

   • Рад слышать, молодой человек, -- дедок снова улыбнулся, щербато, но при этом весело и искренне.

   • У меня лошадь с телегой в ближнем лесу. Ничего стратегического вроде нет: патроны, гранаты, консервы, хлеб, сухари, гречневая крупа, овес для лошади.

   • А вы запасливы, молодой человек, -- дедок опять улыбнулся. Не волнуйтесь. Сдадите все на склады Горснаба, Вам выдадут опись. По ней сможете получать все обратно по мере необходимости. Со снаряжением кстати то же самое. Все оно останется при вас, но опись составить нужно, не считая личных вещей, -- я снова понимающе кивнул, опять же, вполне логично. Потом поедете в конюшню Горснаба. На телеге поставят номер. Лошадь тоже пронумеруют с помощью пикриновой кислоты. Здесь так почему-то не делали, а нам иначе нельзя. При жесткой ограниченности ресурсов нужно точно знать сколько чего имеется, -- я опять молча кивнул. Зачислят и запишут на вас. Там же подадите заявление, начальник примет Вас на работу. Направление я Вам выпишу. Еще выпишу пропуск из города, чтобы Вы могли забрать свою телегу и лошадь пока будет готова фотография на ваше удостоверение личности. Увы, техника архаичная и это требует времени. Но Вам не нужно получать снаряжение, так что в принципе можете управится за сегодня, но, если хотите успеть, придется поторопиться.

Я понимающе кивнул, а дедок взялся сноровисто и явно с любовью к процессу выписывать какие-то бумаги, при этом, орудуя антикварной ручкой так, что ни одна капля не упала на бумагу. Только перо довольно противно скрипело, царапая бланки, отпечатанные в местной типографии, но я готов был терпеть сколько нужно, если имелся реальный шанс в один день покончить с формальностями.

В результате, я получил заготовку удостоверения личности, -- похожую на военный билет книжечку из тонкого сероватого картона с типографской надписью на лицевой стороне обложки «Заводской» анклав. Удостоверение номер:» собственно номер был вписан ниже удивительно аккуратным почерком дедули-чиновника, -- которому для полной легитимности не хватало моей фотографии, направление к фотографу (для получения этой самой фотографии), направление на опись имущества, вносимого в собственность анклава от моего имени, направление на работу в Горснабе (точнее, конкретно в конюшни), брошюру местного свода законов, небольшую пачку сколотых скрепкой скоросшивателя местных кредитных чеков (пояснив, что это аванс на обустройство, положенный каждому поселенцу) и еще одну картонную книжечку, похожую на чековую (или на студенческую зачетку). Страницами в ней служили отрывные продовольственные талоны, которые можно было использовать в любой ведомственной столовой.

Выдавая мне эту продовольственную книжку, дедок пояснил, что по мере необходимости можно получать новые в счет зарплаты, и что это в разы дешевле, чем платить кредитными чеками за еду в частных заведениях общепита, или даже готовить самому, покупая продукты за те же чеки. Еще выяснилось, что вместе с описью личного имущества мне должны выдать квитанцию с датой зачисления на вещевое довольствие. На основании этой бумаги по определенному графику я мог требовать замены изношенной одежды и снаряжения. Естественно, при условии, что буду продолжать работать на ведомственном предприятии вроде Горснаба, а не подамся в частную коммерцию. И еще, получить таким образом можно было только солдатское обмундирование, с которым здесь проблем не было. Объяснял мне это дедок настолько извиняющимся тоном, что я, не выдержав, рассмеялся, поспешив заверить его, что меня это устраивает как нельзя лучше. Ему от этого явно полегчало, и он напоследок просветил меня, что жить выгоднее всего в своеобразном общежитии прямо над конюшней Горснаба и что мест там всегда в избытке, потому, что большинство работающих в конюшнях все равно предпочитают общежития, или снимают собственное жилье, если им это по карману. Тут обрадовался уже я, потому что, с моей точки зрения, это автоматически решало жилищный вопрос.

Был там еще один немаловажный нюанс. В случае принятия по описи полного комплекта снаряжения в квитанции о зачислении на вещевое довольствие должна быть специальная отметка, дающая мне право получить первый сменный комплект снаряжения со складов Горснаба, ведь уже имеющийся не принадлежал анклаву на прямую, а на второй я имел право как новоприбывший житель (что было особенно важно для тех, кто «провалился» недалеко от одного из городков анклава и разжиться снаряжением не смог, или не успел). При этом работники интендантской службы горсовета, составляющие все эти описи, норовили отметку не поставить и поди докажи потом, что она должна была быть. Однако дедок интендантов видимо не любил и явно рад был не дать им провернуть такую штуку.

Распрощались мы очень тепло. Престарелый чиновник действительно сильно помог мне. В самый последний момент он остановил меня уже в дверях и вытащив из ящика стола положил перед собой брошюру наподобие той, где были изложены местные закон. Прочитав текст на обложке, я узнал, что это некий труд местных (точнее, «провалившихся») ученых, -- которые, по словам старика в анклаве тоже имелись, но в крайне малом количестве, -- в котором были собраны все их не опровергнутые (или наоборот подтвержденные эмпирически) выводы и предположения о природе этого мира, сделанные за время существования этого анклава. Отдавая ее мне, старик сетовал, что должен был сделать это в первую очередь, -- такие брошюры в обязательном порядке положено было выдавать каждому поселенцу, -- но память опять подвела. Забирая эту, весьма интересную книжицу, я позволил себе заметить, что память его чуть не подвела (если уж быть совсем точным), а чуть, как известно, не считается. Дедок буквально расцвел, заставив меня мысленно улыбнуться.

Следуя его советам, я, первым делом, вышел из здания горсовета и, свернув за угол, зашел в фотоателье, работающее (по словам старика), в основном на нужды анклава. Предъявив фотографу направление, я стоически выдержал процедуру отснятия на фотопластину громоздким деревянным аппаратом с кожаной гармошкой, бронзовым объективом на переднем торце и черной занавеской на задней, -- требовавшей полной неподвижности в течении довольно долгого времени. Потом уточнил у фотографа, когда будет готова фотография, уточнив, что очень хочу закончить формальности сегодня и готов заплатить за срочность. Фотограф назвал время, которое вполне укладывалось в мои намерения и сумму, показавшуюся мне вполне божеской. Расплатившись, я вышел из ателье, вернулся на площадь Ленина и уже оттуда, чтобы не плутать быстрым шагом направился к воротам, через которые вошел в город.

У шлагбаума меня встретил тот самый дядька, с которым мы сегодня уже общались. Я предъявил ему выданный в горсовете пропуск, сказав, что скоро вернусь. На вопрос куда и зачем сказал что за движимым имуществом. Дядька понимающе кивнул и поднял полосатый шлагбаум, выпуская меня из города.

Если от леса, вначале к городским укреплениям, а затем уже вдоль них к воротам, я просто шел быстрым шагом, то обратно почти бежал, вспомнив армейский опыт маршбросков с полной выкладкой. Все же, я переживал за Зорьку и хотел поскорее убедиться, что с ней ничего не случилось. При этом было у меня опасение, что сам устрою себе подлянку и, выдохшись, под конец буду ползти как беременная черепаха, но нет. Пробежался весьма неплохо, -- ни гранаты, ни двойной боекомплект не испортили общей картины. Впрочем, немаловажную роль играло отсутствие каски и бронежилета (которые в армии мы почти никогда не снимали, если находились вне казарм), нивелировавшее различие в снаряжении и боекомплекте.

С Зорькой тоже все было в порядке. Она даже не успела обидеться на мое слишком долгое отсутствие, встретив меня радостным ржанием. Я первым делом приласкал ее, нежно шепча, как я люблю ее и как рад ее снова видеть. Потом отвязал веревку от кольца на недоуздке и побежал к дереву у ручья, на ходу сматывая веревку на локоть. Отвязав веревку от дерева, я перевязал моток веревки по середине свободным концом и опять побежал к телеге. Закинув веревку в ящик облучка, я заскочил на подножку, сел на крышку облучка, уже привычно направив при этом приклад винтовки в дощатую нишу рядом с ним, разобрал поводья и тронул лошадь.

Сначала мы ехали шагом, но, когда Зорька захотела перейти на рысь, я, естественно, не стал ее сдерживать. В результате из лесу мы буквально выметнулись стремительной размашистой рысью и дорога до ворот промелькнула совершенно незаметно. Страж шлагбаума, окинув взглядом повозку и лошадь, одобрительно покивал, но при этом было очевидно, что предметом одобрения служили ящики патронов и гранат в кузове (и в первую очередь, естественно, ящики с армейской тушенкой), а отнюдь не красота и сила моей лошади. Но мне это было безразлично. Главное шлагбаум поднялся, снова пропуская меня в город.

Дорога от ворот до горсовета, в первый раз занявшая достаточно много времени, теперь промелькнула незаметно. Соскочив с облучка я снова поднялся по серым бетонным ступеням, толкнул тяжелую дверь и на вопрос дежурного за стойкой ответил, что мне нужно составить опись имущества, на что он указал мне на лестницу, ведущую в подвал. Поблагодарив его я сбежал вниз по довольно крутым ступеням, освещенным единственной тусклой лампочкой.

В подвальном коридоре прямо напротив лестницы обнаружилась железная дверь с крупной белой надписью «СНАБЖЕНИЕ», П-образной металлической ручкой, рассчитанной на одну руку, и массивным креплением под висячий амбарный замок. Потянув дверь на себя, я убедился, что она не заперта, и, с усилием открыв ее вошел в помещение склада, ближе к двери перегороженное частой решеткой от пола до потолка из толстых железных прутьев. С другой стороны возле решетки имелся деревянный прилавок, а в самой решетке, примерно по середине прилавка, -- окно, в данный момент задвинутое металлической пластиной. В отличии от подвала, помещение склада было ярко освещено, давая возможность полюбоваться на деревянные полки и стеллажи от пола до потолка с оружием, боеприпасами и разнообразным снаряжением, занимающие большую часть пространства.

За прилавком на точно таком же стуле, на каком я недавно сидел в кабинете приема поселенцев (только выкрашенным не в коричневый, а в черный цвет) сидела довольно красивая девушка лет двадцати с черными, вьющимися волосами, одетая у уже привычную гимнастерку, солдатские штаны и «служебную» пилотку без советской звезды. Что характерно, на талии у девушки был затянут оружейный пояс с полным комплектом снаряжения, а рядом, на вбитом в стену крючке висела АВТ-40. Сидора видно не было, но он, скорее всего, находился где-то под прилавком.

Закрыв за собой металлическую дверь в помещение, я подошел к окошку в решетке и деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание. Девушка, до этого читавшая какую-то пожелтевшую книгу, подняла на меня глаза, тоже оказавшиеся черными и, мило улыбнувшись, спросила, какого черта мне надо. Улыбка настолько не вязалась с постановкой вопроса, что я не сразу смог ей ответить. Потом, вытянувшись во фрунт доложил, что имею направление на опись вносимого имущества, извлек это направление из нагрудного кармана гимнастерки и продемонстрировал ей.

Девушка молча отодвинула стальную заслонку и протянула руку, требуя направление. Я так же молча отдал его, не зная, что можно сказать. Складская красавица внимательно изучила казенную бумагу и велела мне раздеваться, чем привела меня в ступор. Я конечно был бы не против пообщаться с ней по ближе, только не здесь и уж точно не сейчас, -- мне нужно было спешить. Впрочем, барышня, надо отдать ей должное, быстро поняла причину моего затруднения и, используя в основном матерный лексикон, пояснила, что на каждом предмете солдатской одежды (включая портянки) имеется специальный номер, который ей необходимо внести в опись, а добраться до этих номеров, пока одежда одета на мне, невозможно. Свою тираду она закончила убедительным заверением, что таких «недоделанных меринов» как я она видела здесь предостаточно и не рассчитывает увидеть что-либо новое.

Я мог бы ответить ей тем же, но вместо этого пожал плечами и спокойно но быстро стал стаскивать солдатскую одежду (предварительно положив на пол походный мешок, а на него положив винтовку и оружейный ремень), -- в основном для экономии времени. Передав заведующей складом я внимательно наблюдал, как она вносит номера и наименования сначала в один из лежавших на ее прилавке гроссбухов, а затем в отпечатанный бланк довольно внушительной площади. При этом девушка, что характерно, опять же ловко справлялась с перьевой ручкой, макая перо в объемистую казенного вида чернильницу, -- видимо, «провалилась» тоже достаточно давно. Когда она покончила с этим, я передал ей свой оружейный пояс, но одеваться не стал, продолжая внимательно следить за процессом, хотя в подвальном помещении было довольно прохладно.

Когда девушка закончила потрошить основной поясной подсумок, внимательно пересчитывая НЗ и записывая результаты своих подсчетов, я уж, было, подумал, что дело подходит к концу. Однако не тут то было. Девушка начала расстегивать подсумки с патронными «банками» и я уже серьезно испугался, что сейчас она вытряхнет из них боекомплект и начнет пересчитывать 600 патронов поштучно, но, в данном случае, я недооценил ее навыки. Барышня сначала вполне профессионально сняла диски с боевого взвода, а затем стала просто заглядывать внутрь, открывая одну из крышек, чтобы убедиться в том, что «банка» заряжена полностью. Столь же профессионально она проверила и боезапас к ТТ, так что мои худшие опасения не оправдались.

Обе карты я, когда раздевался, от греха подальше вытащил, а теперь, пока барышня нанималась боекомплектом, сунул в голенище правого сапога, так что свой походный мешок я передал ей спокойно, тем не менее, продолжая следить за всеми ее манипуляциями. В конце концов, с мешком она тоже закончила и, записав серийный номер винтовки (с пистолетом она это уже проделала, проверяя оружейный пояс) потребовала расписаться в описи: в гроссбухе и в том листе, который был предназначен мне. В ответ я, не обращая внимания на холод, начал внимательно читать и то и другое, и, только убедившись, что записано все без ошибок (намеренных, или случайных), поставил подпись, которую до этого уже ставил в своем удостоверении личности и выданных мне направлениях. Тем не менее, перед этим я мягко напомнил про отметку, о которой предупредил меня старичок в кабинете приема поселенцев. Барышня недовольно нахмурилась и поставила отметку в гроссбух и в моем экземпляре описи, напоследок прописав там и там мои данные из недооформленного пока удостоверения личности, -- прежде всего, номер этого самого удостоверения (похоже, значивший здесь куда больше, чем фамилия, имя, отчество и все остальное, что я мог рассказать о себе).

Только после этого я, первым делом, оделся (спрятав аккуратно сложены листок описи в правый карман гимнастерки к остальным анклавовским бумагам), после чего начал приводить в порядок свой оружейный пояс, по ходу дела проверяя НЗ и боекомплект. Убедившись, что все в порядке, я напоследок взвел диски, разложив их по подсумкам, подпоясался и, закинув винтовку за спину, стал перетряхивать свой походный мешок, восстанавливая укладку. Девушка при этом не обращала на меня никакого внимания. Вновь задвинув стальную заслонку, она села обратно на стул и опять углубилась в чтение.

В конце концов, закинув свой сидор за спину и выходя в коридор, я не счел возможным ее отвлекать, так что мы так и не попрощались, как впрочем и не здоровались. Взбежав по крутым ступенькам, я спросил у дежурного, где можно взять план города, -- мне предстояло ехать на склады Горснаба, -- сдать под опись на хранение патроны, гранаты и ту часть съестных припасов, которые доехали до анклава (осталось там не так чтобы много, но все же вполне прилично, не считая, естественно, хлеба, который кончился достаточно быстро). На что дежурный флегматично махнул себе за спину. На стене действительно висел большой лист желтоватой бумаги с отпечатанным на нем планом города.

Вытащив из левого кармана гимнастерки полевой дневник и карандаш, и прямо на стойке дежурного быстро перерисовал маршрут от горсовета до складов Горснаба в виде ломаной линии, обозначая число ненужных мне поворотов справа и слева между двумя поворотами маршрута. Вернув дневник и карандаш на место, я быстрым шагом вышел из здания горсовета, спустился по бетонным ступеням, привычно приласкав Зорьку, запрыгнул на облучок и, разобрав вожжи, аккуратно развернул телегу.

Пока рисовал маршрут, я неплохо его запомнил, так что мне всего пару раз пришлось придержать Зорьку, чтобы свериться со своим рисунком. До складов доехали быстро. Выглядели они впечатляюще, -- укрепления примерно такие же, как по периметру города, только здесь не было окопов полного профиля и отдельно стоящей колючки. Зато имелась высоченная бетонная стена с этой самой колючкой по верху а за ней сварные (из стального листа, выкрашенного в зеленый цвет) вышки с пирамидальными крышами и выглядывающими из под них прожекторами и пулеметами. Два дота у железных ворот с трафаретной надписью «ГОРСНАБ» белым по зеленому фону.

Помимо дотов имелась караулка в черно-белую полосу, из которой выскочил боец в каске (как все здешние военнослужащие), как только я подъехал к воротам. Вежливо поздоровавшись, я протянул ему заранее приготовленное направление. Он не пробежал его взглядом, а внимательно прочитал, только после этого кивнул, вернул направление мне и пошел обратно в караулку, где снял телефонную трубку и, судя по интонациям, кому-то о чем-то доложил. Вскоре ворота отъехали в сторону, ровно настолько, чтобы могла проехать телега. Я не мешкая тронул поводья, направляя Зорьку вперед.

За воротами обнаружился шлюз, или тамбур, простреливаемый из дотов перед воротам, с двух ближайших вышек за стеной, да еще из амбразур в бетонных стенах самого тамбура. Первые ворота начали закрываться сразу, как только я в них проехал. Только когда они полностью закрылись, отъехали в сторону вторые, пропуская нас с Зорькой на обширную территорию Горснаба с лабиринтом кирпичных, деревянных и бетонных складов и пакгаузов. Что характерно, сразу за воротами, как и на въезде в город, стояла местная тридцатьчетверка с экипажем и в полной боеготовности. Не удивительно, в крайнем случае периметр Горснаба, -- последний рубеж обороны.

Здесь нас уже ждали. Молча козырнувший вместо приветствия, боец ловко запрыгнул на облучок слева, рукой направив приклад винтовки в предназначенную ему нишу, и попросил направление, в котором сразу отыскал что-то взглядом и махнул рукой куда-то вправо, показывая, куда нужно ехать. Благодаря его указаниям, доехали мы очень быстро. Вообще у меня сложилось впечатление, что склады, связанные с приемом ценностей на хранение, расположены ближе к воротам, а вот все самое ценное храниться в центре периметра.

Приемка и опись моего груза заняла от силы четверть часа. При этом я активно включился в процесс, выступив в роли грузчика. Заведующие двух перевалочных складов, -- один продовольственного, а другой потом на складе РАВ, -- по им одним ведомым признакам с ходу определили не вскрывавшиеся армейские ящики с самым ценным: патронами, гранатами, тушенкой и жестянками с сухарями. Так что в итоге осталось лишь посчитать банки и жестянки во вскрытых ящиках, да взвесить овес и гречневую крупу. Результатом стали записи в гроссбухах, в которых я тоже расписался, и бланк описи, который выдали мне, с подписями кладовщиков и моими. Тот факт, что я собирался работать в Горснабе, и уже получил направление, сыграл очень важную роль, ощутимо переменив к лучшему, отношение ко мне и бойца из охраны складов, и тех, с кем я разговаривал на складах. Прощались мы вполне себе дружески и, покидая территорию складов, я пришел к выводу, что сделал правильный выбор.

Дорогу до конюшен Горснаба я выспросил у бойца в караулке, которому делать было нечего, так что он не против был поболтать. Маршрут получился точным. В добавок, налегке Зорька бежала еще быстрее обычного. К тому же, конюшни изначально располагались недалеко от складов. В результате добрались мы очень быстро.

Сами конюшни впечатление производили монументальное даже после складов Горснаба. Здесь не было серьезной охраны, тем не менее, это было обособленное хозяйство со своими порядками и укладом. Прямоугольник двухэтажных зданий с высокими двускатными крышами, крытыми цинковой жестью, прерывался лишь широкими (две телеги свободно разъедутся) воротами из толстых, крашенных зеленой краской досок, с белой надписью «Конюшни Горснаба». В воротах имелась калитка, а вот телефона видно не было, так что я соскочил с облучка и попытался постучать в калитку. Реакции не последовало. Тогда я толкнул калитку, обнаружив, что она не заперта, вошел и с интересом осмотрелся.

Здания по бокам от ворот были складами, или амбарами (но кирпичными, капитальными). Длинное здание напротив определенно было конюшней (судя по характерным маленьким окошкам денников) с оштукатуренным кирпичным низом и бревенчатым верхом, где (судя по наличию окон с простенькими синими наличниками) располагалось то самое общежитие, о котором говорил дедок, ведавший приемом поселенцев. Высоких дощатый чердак видимо был сеновалом, судя по характерным створкам и массивному брусу с мотором лебедки на конце, выступающему как раз над ними точно под коньком крыши. Два длинных здания по бокам обширного двора, замыкавшие прямоугольник, были сараями для повозок и прочей гужевой техники. В каждом по фасаду имелся ряд дощатых, крашенных в зеленое ворот. Часть из них была приоткрыта и за ними были видны одноконные и пароконные повозки, но я заметил так же косилку на конной тяге.

Обширный, засыпаны песком двор в настоящий момент был пуст. Копнув песок носком сапога, я обнаружил, что под толстой песчаной подушкой двор был залит бетоном. Оригинальное и интересное решение, до которого почему-то не додумались в покинутом мною мире. Заровняв ямку в песке, я еще раз огляделся по сторонам, убедившись, что мое появление по-прежнему осталось не замеченным, пожав плечами, сдвинул деревянный засов на воротах, оттащил в сторону тяжелую воротину и, взяв Зорьку под уздцы, завел ее вместе с повозкой во двор, после чего повторил манипуляции с воротами, теперь уже в обратном порядке.

Оставив телегу у ворот, в некотором недоумении покачал головой и пошел к тележным сараям искать место куда пристроить свой транспорт. Места в сараях на поверку оказалось значительно больше, чем я подумал вначале. Они не были разделены на боксы, как могло показаться с улицы, а имели общее внутреннее пространство, где в эдаком творческом беспорядке располагался гужевой транспорт Горснаба. При этом чувствовалось, что беспорядок это лишь для постороннего, для тех кто работает здесь, он удобнее и эффективнее явного, строгого порядка. Тем не менее, я понимал, что понять все это изнутри и вписаться в местную жизнь мне только еще предстоит, поэтому место для телеги искал с краю, рядом с фасадными воротами.

К счастью, такое нашлось. При этом слой пыли на бетонном полу свидетельствовал, что оно никем и никак не используется, причем довольно давно. Пока дошел до него, успел рассмотреть телеги. Все такие же как моя, -- местный армейский стандарт, -- только потрепанность разная (сравнивая их со своей, я с удовольствием отметил, что она сейчас находится в значительно лучшем состоянии) да еще белые надписи «Горснаб» и номера на бортах. Найдя свободное место, я какое-то время размышлял, что мне делать и в каком порядке: идти искать местное начальство, надеясь получить от него указания, или вначале поставить телегу в сарай. Колебался я, впрочем, недолго.

Зная характер и повадки лошадников в покинутом мною мире, и учитывая, что все здесь такие же «провалившиеся» из миров более-менее похожих на тот, я пришел к выводу, что местному начальству куда больше понравится инициатива с долей самоуправств, чем требование что-то решать за меня, вспоминая для этого то, что в повседневной работе не нужно и было давно забыто. Вернувшись к воротам, я снова взял зорьку под уздцы и привел к тележному сараю. Потом открыл свободные ворота и, уже держась за оглобли, развернул телегу к ним задом, а потом точно так же попросил Зорьку сдать назад, заталкивая телегу внутрь.

Только после этого я снова вышел во двор и огляделся, прикидывая, где может обретаться местное начальство. По всему выходило, что в конюшне. Больше вроде бы негде. Потому я быстрым шагом направился к широким двойным воротам конюшни, мельком на ходу отмечая, как приятно пружинит песок под ногами, не смотря на скрытый под ним бетон. Ворота конюшни, как я и ожидал, были не заперты, к тому же, в них обнаружилась калитка, в которую я и вошел. За воротами обнаружилось просторное квадратное помещение с окном напротив ворот. Здесь же имелась лестница с бетонными ступенями и металлическими перилами, довольно круто уходящая на фоне окна вверх, на второй этаж. Боковыми стенами помещения служили ворота, точно такие же как ворота самой конюшни. Причем в глаза бросилась характерная деталь, ни разу не виденная в покинутом мною мире: трафаретные надписи на боковых воротах «кобылы» и «жеребцы». Это что же, если провалившиеся не меняли здешний порядок (а я в этом почему-то сомневаюсь), то мешанины полов при содержании лошадей здесь нет. Весьма и весьма любопытно. Одно только это может значительно улучшить их моральное и физическое состояние. Подозреваю, что тот, или те, кто налаживал конное хозяйство в анклаве, пришли к точно таким же выводам, увидев это новшество уже в виде готового решения, до которого не нужно доходить своим умом.

Улыбнувшись этой своей мысли, я свернул к воротам, на которых было написано «кобылы». В этот момент меня и окликнули сверху и сзади, чего я в общем то ждал (конники везде одинаковы, не важно из какого они мира и в каком мире находятся): «стой, стреляю». Голос спокойный, уверенный, но в том, что действительно выстрелит, сомнений не возникало. Я затылком чувствовал зрачок ствола АВТ-40, направленного мне в голову. Крайне неприятное чувство, несколько раз спасшее жизнь во время службы в Чечне. Я медленно поднял руки над головой и подчеркнуто спокойно спросил: «разрешите, я повернусь». «Давай», -- согласились за спиной.

Медленно, осторожно развернувшись, я увидел немолодого, но крепкого, коренастого дядьку с сединой в черных волосах, грубоватым, но волевым лицом и внимательными серыми глазами. Одет он был в советскую форму младшего комсостава без всяких знаков различия. Пояс тоже был офицерский, -- кожаный на двузубой пряжке, -- но боекомплект и снаряжение на нем висели стандартные солдатские, включая длинные подсумки с тромблонами ружейных гранат и шесть подсумков с патронными «банками» к АВТ-40, из которой он в меня и целился, стоя напротив окна на верхней ступени лестницы, ведущей в низ со второго этажа. Сапоги на нем тоже были получше моих, -- хромовые, офицерские, -- вдобавок начищенные до блеска. А вот что мне совсем не понравилось, так это то, что на сапогах имелись шпоры, а за голенищем правого сапога торчала рукоятка хлыста. Я лишь мысленно покачал головой и так же мысленно плюнул с досады. Он ведь не местный, а миры, связанные с этим «провалами», скорее всего, все более, или менее похожи на покинутый мной. Ждать лучшего, чем там отношения к лошадям в большинстве из них не было никаких причин. Стараясь не выдать досаду и раздражение, я вытянулся по стойке смирно.

   • Гражданин начальник, разрешите доложить. Имею направление на работу в конюшнях Горснаба. Прибыл с собственной телегой и лошадью. Имею опыт управления гужевым транспортом и ухода за лошадьми. Умею ездить верхом.

   • Хочешь работать конюхом? – задавая вопрос, здешний начальник, а это явно был он (чувствовалось по поведению и манере держаться) оглядел меня с головы до ног и, придя к какому-то выводу, поставил винтовку на предохранитель и ее закинул за спину, перекинув ремень через голову, чтобы можно было в любой момент перекинуть оружие на грудь стволом вниз, по-патрульному (так же, как носил винтовку я, когда она была за спинаой).

   • Никак нет, гражданин начальник. Предпочитаю работу ездового.

   • Провалился, небось, недавно, -- скорее утверждение, чем вопрос.

   • Так точно, товарищ начальник.

   • И брошюрки тоже не читал.

   • За неимением времени.

Мужик удовлетворенно кивнул.

   • Значит очень много не знаешь. В этом мире, парень, что ездовый, что шофер, -- прежде всего стрелок. В городах анклава спокойно, но вне периметра даже на нашей территории всякой погани предостаточно. Людей вроде бы всего ничего, но первыми появились грабители и бандиты. Бывает отправишь телегу в ближайший колхоз за капустой. Возвращается, -- борта в решето. И не жалко сволочам боеприпасов. Бывает изведут столько, что на складах нашего Горснаба могли бы выменять больше, отдав такое количество патронов. Хорошо хоть в лошадей, чаще всего, не стреляют. Собираем конвои, чтобы было кому отбиваться, требуем прикрытие, -- броневики, пулеметы, -- а толку чуть. Эти твари, как технику увидят, так и лезут, чтоб ее захватить. А мы теряем людей. Да и не дают нам прикрытия, если груз не стратегический. А таких мы почти не возим. Мы больше в колхозы да по городам крутимся.

   • Гражданин начальник, разрешите доложить. Имею опыт службы в Чечне, в мотопехоте, в звании рядового. На гражданке стрелял на стрельбище. Имею большой настрел в целевой стрельбе на дистанции до 500 метров и полигонной практической стрельбы с применением автоматического огня. К риску готов. В случае необходимости буду защищать груз, но рисковать лошадью не стану. Я хочу все время быть с ней и делать что-то полезное, поэтому попросился к Вам.

Дядька выслушал меня внимательно, потом окинул взглядом еще раз. На этот раз явно заметив, как висит за спиной винтовка. Хмыкнул, ненадолго задумался.

   • А по профессии кто?

   • Программист. В армии управлял дронами, но при необходимости могу водить грузовик и мотоцикл.

   • Чего тогда в водители не пошел?

   • Хочу быть со своей лошадью, раз есть такая возможность. Все равно ведь целый день на работе, а если с ней, то нормально. Потому и прошусь ездовым. Если я конюхом пойду, ее ведь все равно отдадут в работу кому-то другому, а я хочу сам быть с ней.

   • Ты что из этих? – местный начальник конного хозяйства молча дернул подбородком в сторону двери, ведущей в конюшню для кобыл.

Я понял, что он имеет ввиду, -- тут большого ума не надо, -- но замешкался с ответом, не зная, какой ждать реакции. Портить с ним отношения из-за того, что его, по-моему, не касается, категорически не хотелось. Но врать в глаза на прямо поставленный вопрос было бы тоже глупо.

   • Что застыл как памятник Суворову? Здесь многие так начинали, кто «провалился» давно. Это сейчас баб хватает. Даже вон по местной схеме работаем. Приставил их к жеребцам да меринам, -- неплохая придумка кстати, -- им с ними действительно легче. Но это сейчас «проваливаются» уже на территории анклава и все больше рядом с городами. Раньше все попадали в тайгу. Вот и выживали только те, кто хотя бы стрелять умеет, а это в основном мужики. Лошадей здесь опять же много. Стеклянный воздух не дал им сдохнуть. Кто по умнее брали телеги вместо машин. А там, все на нервах, каждый день жили как последний. У кого склонности есть, те, пока из тайги выбирались, успевали личную жизнь наладить таким вот незатейливым образом. Так что с этим у нас по-другому, -- не так как в нормальных мирах. Я вот, правда, не по этой части. Тяжко было первое время. Недавно только наладилось.

Мужик действительно тяжко вздохнул, видимо вспоминая первые годы пребывания в этом мире. Мне было жаль его, но я не смог удержать улыбку, -- на такие порядки я, естественно, никак не рассчитывал, и был очень рад тому, что услышал.

   • Разрешите доложить, гражданин начальник. Имею солидный опыт. Претензий с противоположной стороны не было.

   • Ты еще в подробностях распиши, -- он раздраженно махнул рукой, -- кобыла твоя, вот и разбирайтесь сами между собой. Только к другим не приставай и на глаза не лезь. А чем ты там занят в деннике в неслужебное время, -- это уже твое дело.

   • Так точно, товарищ начальник, -- от избытка чувств я вытянулся по стойке смирно и бросил правую ладонь к виску прежде, чем сообразил, что на голове у меня ничего нет. Впрочем, мой собеседник не обратил на это внимания. Он спустился по лестнице вниз и пошел к воротам конюшни.

   • Пошли. Покажешь телегу и лошадь.

Я молча развернулся и поспешил за начальством. Миновав калитку в воротах, мой непосредственный начальник быстрым шагом направился именно к тем воротам тележного сарая в которые я совсем недавно закатил свою телегу. Видимо он, как я и предполагал, наблюдал за мной со второго этажа главного здания с момента моего появления во дворе конюшни, поэтому не показался раньше.

Когда мы подошли к воротам, я забежал вперед, отодвинул тяжелую створку и снова вывел Зорьку вместе с телегой во двор. Начальник конюшни молча кивнул и занялся осмотром. Я ему не мешал, понимая, что он должен тщательно оценить вносимое имущество, прежде чем принять его по описи. По сути повторилось то же самое, что на складе снабжения в здании горсовета, а затем на складах Горснаба. Только на этот раз мне не пришлось стоять голым, и не было напряжения, от строжайшего режима охраны, как на складах Горснаба. Здесь все было значительно проще. К тому же, начальник конюшни дело свое знал отлично. Телегу осмотрел быстро и аккуратно, и Зорьку оценив по достоинству, придирчиво, но ласково ощупав, огладив со всех сторон. При этом чувствовалось, что он точно знает что и для чего делает. В то же время, его действия не вызывали ревности. Он действительно был «не в теме» и просто делал свою работу. При чем, делал ее хорошо.

Закончив осмотр, он удовлетворенно кивнул: «Годиться. Пошли в контору. Посмотрю номера в гроссбухе, бланк описи тебе выпишу. Потом пронумеруем телегу и лошадь, найдем свободный денник. Ну и навыки свои покажешь. Если действительно все умеешь, подпишу тебе направление и удостоверение выпишу. С завтрашнего дня начнешь работать.» «А если я чего не умею», -- мужик хохотнул, но веселья в его голосе не было, -- «Будем учить, куда денемся». Я молча кивнул и зашагал вслед за ним обратно к главному зданию. При этом меня все время радовало и удивляло то, как пружинит песок под ногами (даром что насыпан на бетон).

Из центрального тамбура конюшни мы по бетонным ступеням поднялись на второй этаж. Здесь имелось похожее помещение, только стены были бревенчатыми и окон имелось два – одно в стене, к которой примыкала лестница, второе напротив него. Боковые стены были забраны дощатыми перегородками в которых имелись широкие двустворчатые двери. Левая перегородка, -- та, что над конюшней для кобыл, -- была выкрашена в синий цвет. Левая – в красный. Видимо, мужское и женское общежитие соответственно. Примерно половину пространства между этими перегородками занимала дощатая выгородка, пристроенная к стене с окном возле лестницы. На уровне пониже груди крашенные в зеленый цвет доски сменялись остеклением в узких деревянных рамах. Большая часть этих стекол была занавешена изнутри. Открыты были только три штуки в центре передней стенки, рядом с дверью, ведущей из выгородки на лестничную площадку.

Судя по тому, что удалось увидеть внутри, это был некий гибрид вахтерской и кабинета местного начальника. От вахтерской имелся характерный прилавок, идущий изнутри по нижнему краю остекления, и несколько канцелярских книг, лежащих на нем возле задвинутого фанерой окошка в одном из стекол, возле которого снаружи тоже имелся небольшой прилавок. Однако обстановка внутри больше подходила кабинету начальника не слишком высокого ранга.

Просторный двухтумбовый стол с черным телефонным аппаратом и лампой под зеленым стеклянным абажуром. На нем казенного вида чернильница, бронзовый стаканчик с карандашами и ручками и изрядных размеров гроссбух в толстой картонной обложке. В углу у окна двухэтажный металлический сейф советского образца, крашенный в коричневый цвет. С другой стороны окна классическая буржуйка со стоящим на ней медным чайником. На подоконнике заварный фарфоровый чайник, несколько стаканов в подстаканниках и две большие жестяные коробки, видимо, с чаем и сахаром. При этом, за столом стояло глубокое кожаное кресло, а у правой стены имелся не менее фундаментальный диван. Тоже кожаный. На левой стене, которой служила часть перегородки у входа в мужское общежитие, висели механические часы в виде домика с маятником и свисающими на цепочках гирями.

Местный начальник открыл дверь и вошел в свое своеобразный кабинет, оставив дверь при этом открытой. Я счел это за приглашение и вошел следом. Он тем временем поставил винтовку в деревянную стойку слева от стола, не замеченную мной снаружи (возле которой обнаружился так же неизменный в здешних условиях сидор), сел в кресло, махнув мне рукой на один из стоящих перед столом стульев, пододвинул к себе гроссбух и начал его листать, что-то выискивая на желтоватых страницах.

В конце концов, видимо найдя, что искал, он записал что-то на клочке бумаги, извлеченном из ящика стола, и решительно встал. Открыв ключом сейф, достал оттуда хорошо знакомый бланк описи и баночку с бесцветной, чуть желтоватой жидкостью, -- вновь тщательно закрыв сейф. Обойдя стол, подхватил винтовку и, закинув ее за спину, вышел из конторы на лестничную площадку. Я тут же последовал за ним. Начальник закрыл за мной дверь и первым спустился на первый этаж. Мы снова вышли во двор конюшни и направились к моей телеге.

Местный начальник как-то очень привычно положил бланк описи, достал из кармана гимнастерки свинцовый карандаш и начал быстро заполнять бланк, время от времени заглядывая в ящик под крышкой. Я без стеснения смотрел ему через плечо, но вскоре пришел к выводу, что мог бы этого и не делать. Он записывал все быстро и точно. Пожалуй, даже не думая о том, что можно на чем то схитрить. Закончив с тем, что хранилось в ящике облучка, он вписал в бланк прочие тележные принадлежности, после чего на время отложил бланк описи в сторону.

Настала очередь баночки с почти бесцветной жидкостью. Как я и предполагал, это была пикриновая кислота, так что пришлось искать ветошь прежде, чем открывать ее. В баночке имелась небольшая кисточка, с помощью которой начальник конюшни удивительно ловко и быстро нарисовал на шерсти Зорьки в положенных местах номер, сверяясь с клочком бумаги, прихваченным из кабинета. Завинтив баночку с кислотой и тщательно оттерев руки ветошью, он вписал тот же номер в бланк описи рядом с именем лошади, после чего ушел куда-то в глубь тележного сарая, велев мне ждать у телеги.

Вернулся он с полосой тонкого плотного картона с трафаретной надписью «Горснаб», видавшей виды малярной кистью и плотно закрытой жестянкой, заляпанной белой краской. С их помощью мы довольно быстро нанесли эту надпись на борта телеги. Гораздо дольше заняло нанесение номера, -- записанного на том же клочке бумаги, -- который начальник опять таки рисовал вручную. Однако надо отдать ему должное, справился он довольно быстро.

Внеся этот номер в бланк описи, он без напоминания поставил отметку, за которую мне пришлось немного повоевать на складе обеспечения в горсовете (чем заслужил мое искреннее уважение), расписался и предложил расписаться мне. Когда я расписался, он убрал бланк в нагрудный карман гимнастерки, сказав что нужно еще перенести записи в гроссбух, где мне тоже предстоит расписаться. Я только молча кивнул. Во-первых, я уже в определенной степени доверял этому человеку. Во-вторых, все равно собирался внимательно прочитать запись в гроссбухе, прежде чем подписываться под ней. Удовлетворившись моим молчаливым кивком, начальник велел мне вывести телегу во двор конюшни.

Дальше начались испытания моих водительских навыков, не занявшие много времени, прежде всего, благодаря взаимопониманию, установившемуся между мной и Зорькой. К тому же, она привыкла ходить в упряжке и, прекрасно понимая, что происходит, начинала делать то, что нужно, даже раньше, чем я подавал сигнал вожжами, или мысленно просил ее об этом. Начальник конюшни явно пытался придраться к чему ни будь, -- видимо, не желая сразу выписывать мне удостоверение сотрудника Горснаба, -- но у него ничего не вышло. В конце концов, он махнул рукой и разрешил загнать телегу на место, сказав, что покамест она будет стоять здесь, на что я мысленно улыбнулся, вспомнив пословицу из покинутого мной мира о том, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Затем я выпряг Зорьку из телеги, закинув упряжь в кузов и прихватив с собой повод из ящика-облучка, и мы уже втроем пошли к конюшне. Здесь на женской (или мужской, смотря чей пол имеется ввиду) мы нашли свободный денник (для чего начальник опять сверился со своей бумажкой), находящийся ближе к дальнему от ворот концу конюшни (где обнаружилась еще одна ведущая наверх лестница). Оставив Зорьку в этом деннике, я, следуя указаниям начальника, вначале привез тачкой и высыпал на пол денника опилки, тщательно расправив их лопатой; затем принес от ближайшего крана ведро воды, наполнив поилку в деннике, и, наконец, принес Зорьке хорошую порцию сена, -- устроив свою красавицу с комфортом и, заодно, узнав, таким образом, откуда что нужно брать. Вечернюю порцию овса при этом я брать не стал, решив скормить его Зорьке позже, раз уж никаких проблем с любовными развлечениями здесь вроде как не предвиделось.

Затем мы вновь вернулись к середине конюшни и поднялись на второй этаж. Начальник направился было к двери мужско общежития, намереваясь, видимо, найти мне свободную койку, но я набравшись наглости кашлянул и, когда он обернулся, сказал, что предпочел бы спать в деннике. Начальник только рукой махнул (хотя все его чувства при этом прекрасно читались на лице). Мы все-таки зашли в мужское общежитие, -- просторное, в пол-этажа, помещение, заставленное рядами архаичных кроватей на металлических рамах, затянутых «панцирной» сеткой, укрепленных между двумя ажурными спинками из металлических трубок; и не менее старозаветными тумбочками возле них (при этом я с удивлением увидел, что большая часть помещения в дали от дверей и центрального прохода, все еще заполнена стеклянным воздухом, -- жильцов здесь видимо действительно немного), -- но только лишь затем, чтобы взять серый, видавший виды, но добротно набитый ватой, тюфяк в узкой подсобке у самой двери. Там же, у противоположно длинной стены подсобки имелось несколько шкафов с металлическими дверями. Позвенев ключами, начальник открыл один из них и выдал мне комплект постельного белья (немного застиранный, но вполне приличный).

Естественно, на этом тюфяке имелся номер, когда-то нарисованный на ткани по трафарету крупными черными цифрами, вот он то и был нужен начальнику, записавшему этот номер в свою бумажку. На предметах постельного белья номер тоже имелся, -- один для всего комплекта, -- и он был столь же тщательно записан. Потом пришлось снова спускаться вниз, чтобы в очень похожей подсобке взять добротный деревянный топчан по размеру ватного матраса (естественно, тоже с номером, который начальник тщательно записал на своем клочке бумаги). Оказывается, такой вариант, когда ездовый спит в деннике вместе с лошадью, здесь был предусмотрен изначально (видимо, в силу необычного, с точки зрения большинства в покинутом мною мире) отношения к зоофилии. Вот и придумали под это дело такие топчаны, и денники сделали чуть побольше, чтобы они там нормально помещались.

Закинув тюфяк и постельное белье на топчан, намереваясь отволочь их таким образом в денник к Зорьке, я, чтобы не попасть опять впросак и не бегать туда-сюда, спросил у начальника, нужен ли еще ему сейчас. В ответ он велел зайти к нему где-то через час, чтобы забрать бланк описи и расписаться в гроссбухе. Тогда я попросил разрешения взять Зорьку и ненадолго отлучиться, чтобы забрать из ателье фотографии и привести в порядок свое удостоверение личности. Начальник молча кивнул, езжай мол, и направился было к лестнице, но потом развернулся и вместо этого вышел во двор. Видимо, решив убедится, что я умею ездить без седла.

Мысленно улыбнувшись, я поволок топчан в денник к Зорьке, значительно быстрее, чем собирался, -- не желая заставлять начальство ждать. Зорька приветствовала меня ласковым фырканьем и послушно отступила назад, когда я осторожно потеснил ее, упершись лицом в грудь. Установив топчан в углу напротив двери (во втором дальнем углу денника находилась бетонная поилка, сетка для сена и кормушка для овса), я подошел к Зорьке, ласково потрепал ее по шее, пообещав скоро угостить овсом и приласкать более основательно. Потом снял с плеча повод, привычно пристегнул его к недоуздку, и, взяв Зорьку под уздцы, повел ее к выходу во двор. Прикрывая следом за ней дверь денника, спохватился и быстро расстегнул латунные пуговицы «кавалерийских» разрезов на солдатских штанах.

Выведя Зорьку во двор, я легко вскочил ей на спину, привычно обхватив ногами ее упругое горячее тело, и с наслаждением стиснул его, ощутив в ответ привычную волну возбуждения кобылы, затанцевавшей подо мной от удовольствия. То, что при этом я касался бедрами ее обнаженной кожи, только усилило эффект. Ощущение было просто невероятным, причем одновременно для нас обоих. Привычно разобрав повод, я чуть толкнул бока лошади коленями. Она охотно двинулась вперед размашистым быстрым шагом по периметру двора конюшни, а я откровенно кайфовал, сидя у нее на спине и покачиваясь в такт ее шагам. Своеобразное объятие ногами по-прежнему оставалось сильным и максимально плотным, но оно не было судорожным, не требуя особых усилий (для меня эти проблемы уже давно были в прошлом, как и необходимость сознательно выбирать правильную точку посадки на спине лошади).

Еще один легкий толчок каблуками и Зорька охотно перешла на свою размашистую быструю рысь, которой могла бежать очень долго, особо не утомляясь. Завершив круг, я наклонился вперед, подобрал повод (создавая для лошади точку опоры) и вновь толкнул Зорьку каблуками, -- не сильно, но значительно резче, -- посылая ее в галоп. Она коротко, радостно ржанула, вытянув шею уперлась в повод и рванула в перед длинным, летящим, удивительно плавным галопом. При этом ее возбуждение стремительно возросло, накрывая заодно и меня. А я чувствовал себя счастливым как никогда, позволив ему накрыть меня с головой, зная, что вскоре мы сможем удовлетворить друг друга, ничего при это не опасаясь. Мои чувства передались Зорьке, и ее возбуждение стало менее острым, сменившись радостью и предвкушением. Она была не против еще побегать, сохраняя это состояние.

У ворот конюшни я легонько натянул повод, остановив Зорьку рядом с начальником, который все это время внимательно наблюдал за мной.

   • Да, парень, ездить ты действительно умеешь, но я почему-то уверен, что других учить не захочешь.

   • Я бы рад, гражданин начальник, но этому научить нельзя. Есть два основных момента, -- простые как три копейки. Все остальное практика. То есть если человек хочет так ездить и будет ездить столько, сколько может, то, в конце концов, он научится. Иначе никак. Ну и управление лошадью. Тут, пожалуй, всему вместе учить придется и ласке в первую очередь, причем ласке взаимной, настоящей. Иначе, опять же, никак. Есть у меня подозрение, что те, кто жил в этом мире, это поняли. Сами видите, сколько тут всего на эту тему.

Начальник молча кивнул, соглашаясь. Вид при этом у него был хмурый и очень задумчивый. Наконец он спросил: «А просто держаться научишь?» Я кивнул, соскакивая на землю: «Вас точно научу без проблем. Я с конниками много общался. Вы точно человек опытный. В седле мне точно фору дадите. Так что Вам нужно немного. Могу прямо сейчас показать. Только очень прошу, -- шенкелями и поводом нежно, а то Зорька может рассердиться и за последствия я не отвечаю. Она ведь здешняя и ко мне привыкла. А я с ней как с любимой женщиной. Другого она не поймет.» Начальник слушал внимательно, потом постоял в задумчивости, качая головой, потом кивнул и махнул рукой: «Все равно надо пробовать, а то ни черта не понятно. Чувствую, что все просто, но понять пока не могу.» «Тогда забирайтесь», -- я наклонился, смыкая руки в замок.

Начальник, надо отдать ему должное, выпендриваться не стал, молча поставив левый сапог в мои руки и позволив вытолкнуть его вверх, помогая сесть верхом без стремени и седла. Привычно разобрал повод, обхватил ногами бока лошади, но посадка была неудачная. Пришлось корректировать, за одно объясняя, зачем и как нужно сесть. С этим мы разобрались быстро, -- опытный конник сразу оценил удобство новой посадки, -- при этом я почувствовал, что запомнил он ее крепко. Потому, что оценил по достоинству. Сам додуматься не смог, скорее всего потому, что никогда не приходило в голову думать на эту тему. Я уже собрался объяснить ему второй момент, -- насчет работы ногами. Но, чувствуя недовольство Зорьки, спохватился (нежно потрепав ее по шее и мысленно попросив прощения) и попросил начальника расстегнуть «кавалерийские» разрезы. Ему это явно не понравилось, но возражать он не стал, за что я был ему очень благодарен. Зорька, напротив, успокоилась и когда он, следуя моим указаниям, плотно обхватил ее ногами, сжав изо всех сил бока коленями, она восприняла это вполне благосклонно, снова придя в возбуждение. О чем наглядно свидетельствовал поднятый и отведенный в сторону, распущенный веером хвост, и жадно моргающая «киска». Беда в том, что начальнику, в отличии от меня, состояние кобылы не понравилось. Он чувствовал себя неуверенно и я видел, что он едва сдерживает себя от желания одернуть кобылу поводом, прекратив творящееся сзади «безобразие».

Я не стал ничего объяснять, молча расстегнув кобуру и положив ладонь на вороненую рукоять ТТ: «Гражданин начальник, если Вы одернете мою кобылу (это слово я выделил голосом), я пристрелю Вас на месте и мне плевать, что будет со мной потом. Если хотите жить, расслабьтесь и успокойтесь, напряженными должны оставаться только ноги.» Отреагировал он не сразу, -- на какое-то время впал в ступор, явно борясь с самим собой и с привычками, которые вбивали в него те, кто учил его верховой езде. Но, в конце концов, расслабил руки, выражение лица стало заметно спокойнее. Чтобы расставить все точки над ё, я продолжил, не убирая ладонь с рукояти ТТ: «в данном случае, реакция Зорьки означает, что Вы все сделали правильно. Ей нравиться, как Вы держите ее ногами. Это ее возбуждает, но Вам это ничем не грозит. Будь это в Вашем мире, в аналогичной ситуации кобыла могла обидеться на Вас за то, что Вы возбудили ее, но при этом не можете дать ей удовлетворение. Здесь и сейчас можете этого не опасаться. Зорька знает, что все, чего ей сейчас хочется, она получит вечером от меня, так что к Вам у нее нет претензий. Сохраняйте ту же посадку, держитесь ногами и легонько (это слово я вновь выделил голосом) пошлите ее вперед.»

Вот тут начальник местного конно-гужевого хозяйства показал, что опыт действительно значит многое. Он в точности повторил действия, виденные в моем исполнении и вполне успешно сделал несколько кругов по двору: вначале шагом, потом рысью и галопом. При этом было видно, что сидит он не менее надежно, чем я и подбрасывает его совсем не сильно, потому что все толчки и тряска остаются у него за спиной, где им и положено быть. Подъехав ко мне, он так же мягко остановил уже немного разгоряченную Зорьку и, легко, но с явным сожалением соскочил с ее спины на землю. Только после этого я демонстративно застегнул кобуру и убрал с нее руку.

Начальник стоял в задумчивости, поглаживая Зорьку по спине.

   • Ясно, что ни черта не ясно. С посадкой все действительно просто, а не используют ее потому, что седло положить аналогичным образом сложно. Чуть промахнись и либо толку не будет, либо холку лошади собьешь так, что проще потом застрелиться, -- я молча кивнул, подтверждая его правоту.

   •  С остальным вроде тоже понятно. Прав ты, парень. Зла я на тебя не держу. Чтоб ты знал, здесь в армейском уставе записано, что солдат-пехотинец должен уметь ездить верхом, чтоб опередить врага на марше, но на поле боя лошадь беречь, оставляя ее позади. Конная атака для пехоты последнее средство, когда другого выхода просто нет. Тогда по уставу штык за шашку, а винтовка со штыком за копье. Короче, все было продумано, -- не так, как у нас в Гражданскую и во время двух мировых, -- он досадливо махнул рукой. И все остальное есть. Не Камасутра конечно, но необходимый минимум описан. При этом сказано, что боец, если он не в мотопехоте, обязан во исполнение служебных обязанностей наладить близкие отношения со своей лошадью, а задача офицера следить, чтобы не было злоупотреблений и издевательств. За такое сразу трибунал, а в военное время и вовсе расстрел на месте, -- я вновь молча кивнул, соглашаясь. Добавить все равно было нечего.

   • А мы со своим уставом в чужой монастырь. Шорников вон среди поселенцев нашли, начали седла делать, местных лошадей переучивать. А они ни в какую, -- трензель наденешь, сбросят. Седло еще как-то терпят, но толку от этого немного. Ездить все равно почти невозможно, -- он досадливо махнул рукой. Есть тут кое-кто из вашего брата, так к ним местные лошади льнут. Только ездить вот так, как ты из них никто не умеет. Все тоже к седлу привыкли. Переучиваться тяжело, да и некому было учить.

   • Вы же видели. Тут дело в очевидных вещах. А очевидное объяснить труднее всего. Но если кто ездить умеет, то научить так, как Вас, я думаю можно. Им ведь все равно проще будет. Кто не умеет, можно убедить, -- ради удовольствия попробовать. Думаю тоже получиться. Я могу помочь так, как Вам, но большего от меня не ждите. Я никаким боком не тренер да и не конник тоже, если в обычном смысле.

Начальник снова махнул рукой.

   • Да понял я, парень не дергайся. Тут я сам тренером работаю. Теперь глядишь сумею чему новому научить. Это моя забота. Но учти, в случае чего, пошлю курьером. Хороших всадников очень мало, а таких, как ты, вообще нет. Об остальном потом будем думать. Ты пока езжай. Оформишь удостоверение. Я пока тебе свои бумаги выпишу, и будешь ты жителем анклава. Со всеми бумажками. Их что у нас, что здесь страсть как любят, -- при этом он криво улыбнулся.

   • Слушаюсь, пан начальник, -- не удержавшись, я снова козырнул. Потом привычно ухватился за холку и запрыгнул на спину Зорьке.

Уже приняв нормальную посадку и разобрав поводья, решился высказать одну мысль, возникшую у меня, когда начальник говорил, что моих «коллег» среди «провалившихся» мало.

   • Пан начальник, что-то я сомневаюсь, что в других городах анклава на конюшнях Горснаба к таким как я относятся так же, как вы. Вот и уезжают люди в колхозы, или вообще из анклава. Так и выходит, что их еще меньше, чем попадает в анклав на деле.

   • Верно, только что с этим делать непонятно. Это должны власти решать, а им, поверь мне, не до этого. Но я все равно буду думать. Может и надумаю чего. Очень нужно это анклаву. Конный курьер там проскочит, где и танк, и машина бесполезны, и самолет собьют к чертовой матери. 

   • А у вас и авиация есть? – я буквально «подобрал челюсть».

   • Есть, -- начальник сразу просветлел лицом. По-2 советские, истребители лэндлизовские, Дугласы, даже Летающую Крепость разведчики где-то нашли, цеппелин вон немецкий есть, но лучше всего Каталины. Амфибии двухмоторные, легкие, дальность большая.

   • У нас тоже такие были. В войну бомбили японцев на Атлантике, потом использовались в береговой охране.

   • Вот и у нас так же было. Да и здесь точно так же будет, если этот мир действительно копия. А о моих проблемах ты не думай. Я уж как ни будь сам. Живи, работай, любись со своей красоткой. Чего тебе еще нужно.

   • Да пожалуй ничего, пан начальник. Лишь бы она жива здорова была.

   • Вот и здесь в уставе видно не даром пишут, что лошади в пехотных частях создают здоровый климат и помогают избежать отлучек бойцов с территории и проблем с местным населением. А за кобылу не бойся, своих я не подставляю. Особенно вот таких, как ты, кому это не безразлично.

   • Рад слышать, товарищ начальник

   • Езжай, и так с тобой заболтались.

Он, махнув рукой, ушел внутрь конюшни, а я, толкнул Зорьку каблуками, направляя ее к воротам. У ворот соскочил на землю и, снова взяв Зорьку под уздцы, провел ее через калитку, которую открыть было значительно проще, чем массивные тяжелые ворота, запертые на засов. Закрыв за Зоркой калитку, я снова вскочил ей на спину, и, разобрав поводья, легонько толкнул каблуками, посылая вперед легким галопом. Я вполне мог бы ограничиться рысью, но Зорьке хотелось побегать и я не видел причин ограничивать ее в этом. Булыжная мостовая зазвенела под ударами подков, слева и справа замелькали стены домов, а мое тело привычно двигалось в такт разгоряченному телу лошади, наслаждающейся быстрым бегом. При этом ее радость накрывала меня с головой, и наслаждался скачкой вместе с ней.

Во время этой недолгой, но стремительной скачки выяснилось, что машин Зорька не боится совершенно. Она сама ловко уворачивалась от них, так что мне лишь изредка приходилось направлять ее коленями, или поводом. На этот раз дорога до фотоателье промелькнула и вовсе мгновенно. Привычно соскочив на землю со спины лошади, я вошел внутрь, поприветствовав старичка-фотографа веселой жизнерадостной улыбкой. Он заулыбался в ответ, заверив меня, что я «таки не даром платил за срочность» и через минуту вручил мне стандартный комплект фотографий на документы. Сунув их в карман гимнастерки, я поблагодарил его и пожелав всего наилучшего вышел на улицу, где снова вскочил на спину Зорьке, в основном ради удовольствия, ведь до горсовета было рукой подать. При этом, Зорька радовалась вместе со мной. Ей явно нравилось нести меня на себе. Это ее возбуждало, но при этом вела она себя вполне спокойно.

У здания горсовета я снова соскочил наземь, зная (или скорее чувствуя), что Зорька никуда не уйдет, спокойно взбежал по старым бетонным ступеням, потянул на себя тяжелую деревянную дверь, оказался в холле первого этажа. Дежурный за стойкой сменился, но это не имело значения, я и так знал, куда мне нужно идти. Взбежав по лестнице на второй этаж, я аккуратно приоткрыл дверь в двести второй кабинет и, получив приглашение старичка-чиновника, вошел внутрь.

Поселенцы здесь, видимо, появлялись редко и он явно был рад меня видеть. Когда я положил перед ним на стол фотографии, он заулыбался, предложил мне присесть и попросил у меня удостоверение личности. Очень быстро и ловко вклеил в него фотографию, что-то там дописал (видимо обозначая, что фотография не была вклеена самовольно) и вернул удостоверение мне. Потом отрезал ножницами еще пару фотографий, сказав, что они для моего личного дела и анкеты поселенца, которую я заполнил сегодня утром, и подвинул остальные мне, заодно поинтересовавшись, устроился ли я на работу. Я ответил, что все просто замечательно, при этом, не сдерживая более чем искренней радости. Старичок буквально расцвел, сказав, что рад за меня (что было и так очевидно), заверив меня, что все свои дела здесь я благополучно закончил, а остальные фотографии понадобятся мне для документов сотрудника Горснаба. От души поблагодарив его, я забрал со стола фотографии, убрав их в карман гимнастерки, сердечно попрощавшись вышел.

Потом была до обидного короткая скачка от площади Ленина до ворот конюшни Горснаба, и вот я уже снова соскочил на засыпанный песком бетон у ворот здания конюшни. Взяв Зорьку под уздцы, я снова отвел ее в денник, отстегнул от недоуздка повод и, сверившись с массивными наручными часами (взятыми в избе лесника вместе с остальным снаряжением), побежал к тележному сараю за скребницей и щеткой, лежавшими в ящике облучка. Засунув инструменты для чистки в карман солдатских штанов (гораздо более вместительны, чем могло показаться) и укладывая на место повод, я с удовольствием отметил несколько пачек патронов, лежащих в ящике облучка вместе со всем остальным. Разумеется, они лежали там и раньше, но, пока в кузове телеги имелся гораздо более солидный запас, я как-то не обращал на них внимания. Теперь же, таежная запасливость лесника порадовала по – настоящему.

Вернувшись в наш с Зорькой денник, я с удовольствием отметил вполне солидные задвижки, расположенные на половинках двери изнутри. Увидев, что в деннике уже не мешало бы убрать, сходил за лопатой, вынес лишнее, потом заодно расправил лопатой опилки, которые нагреб в кучу в процессе установки топчана, и отнес лопату на место. Вернувшись в денник, закрыл двери, задвинув задвижки, достал из кармана скребницу и щетку и начал вдумчиво, не спеша чистить Зорьку, выражая ей свою любовь и нежность, но пока не возбуждая ее. Прежде, чем предаться любимому занятию, нужно было закончить с бумагами. Зорька не возражала. Она не была слишком возбуждена, вдобавок знала, что получит свое, а чистка всегда нравилась ей сама по себе.

Когда я закончил чистить ее, как раз подошло время снова идти к начальнику. Кинув щетку и скребницу на топчан, я поцеловал Зорьку в теплый бархатный нос и вышел, закрыв на внешнюю задвижку нижнюю половину двери, но оставив открытой верхнюю. Быстрым шагом миновал длинный коридор с денниками по обе стороны и, выйдя в центральный холл у ворот, поднялся по лестнице на второй этаж. Начальник, увидев меня через остекление своего кабинета-караулки, махнул рукой, велев заходить, что я и сделал.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, я первым делом положил на стол начальнику оставшиеся фотографии. Он удовлетворенно кивнул, попросив еще мое удостоверение личности. Когда я выложил на стол и его, начальник велел мне садиться, а сам достал из ящика стола мое личное дело. Чтобы не сидеть без толку, пока он будет с ним возиться, я попросил разрешения почитать пока опись в гроссбухе, в которой мне предстояло расписаться. Начальник одобрительно кивнул и, немного полистав гроссбух, подвинул его мне, я сам макнул ручку в чернильницу и стал что-то записывать в личное дело, сверяясь с моим удостоверением личности. Потом так же тщательно вклеил в личное дело фотографию и, достав из ящика стола еще одну картонную книжечку, похожую на военный билет, -- видимо удостоверение работника конюшни Горснаба, -- начал что-то писать уже в ней.

Я тем временем внимательно перечитал опись всего, что имелось у меня в телеге, убедившись, что она совпадает с выданным мне листом (включая отметку о полноте армейского комплекта). Здесь же были указаны имя и масть моей лошади, и присвоенный Зорьке номер. Ниже отдельным, небольшим пока, списком шло все то, что я получил во временное пользование: топчан, тюфяк, постельные принадлежности.

Пока я разбирался совсем этим, начальник закончил оформлять мое личное дело и, откровенно ухмыльнувшись, спросил: «ну что, парень, все точно, ничего я не Забыл?» «Никак нет, гражданин начальник.» «Вот и славно, а зовут меня Копытин, Кондрат Филимонович. Как тебя зовут я уже знаю, так что считай познакомились», -- он протянул мне через стол крепкую, широкую ладонь, которую я с удовольствием пожал, закрепляя наше знакомство. Этот человек мне определенно нравился.

Затем он подвинул мне по столу листок описи тележного имущества, удостоверение сотрудника Горснаба и еще какую-то книгу в довольно толстом картонном переплете, больше всего похожую на пухлую больничную карточку. «Вот гляди. С удостоверением все просто. Не депутатский мандат конечно, но на склады Горснаба будешь заезжать без волокиты, если приехал вовремя и номер телеги совпадает. Опись вещь тоже нужная, но зачем он ты уже знаешь их у тебя, по идее, длжно быть три», -- я кивнул: «так и есть, Кондрат Филимонович.» «Вот и славно», -- начальник удовлетворенно кивнул. «А вот эта книженция», -- он постучал по пухлой «больничной карточке»: «журнал перевозки грузов, -- кто, что, куда, когда, и зачем везет. Заполняют его экспедиторы, либо те, кто сдал, и кто затем принял груз, но ты обязан следить, чтобы записи соответствовали действительности и заверять их подписью. Писать кое-что при этом тоже придется, так что вот.» Кондрат Филимонович полез в ящик стола и, после недолгих поисков извлек оттуда свинцовый карандаш, вроде того, который использовал сам, осматривая мою телегу: «Покамест пользуйся этим. А то когда ты еще научишься сносно пером писать. Обычной ручкой, небось, последний раз в школе писал», -- я смущенно развел руками. «Ничего, парень, тут таких большинство», -- начальник ободряюще улыбнулся. «Вообще, вся эта бухгалтерия особо тебя не касается. Твое дело погрузить привести да выгрузить. В первую очередь отвечаешь за лошадь и телегу, потом за груз. И то только в дороге. За груз, если ты его доставил, а он, к примеру не тот, спрашивать будут не с тебя. Но все равно следи, -- не давай в журнал что-то не то писать, читай записи прежде, чем подписывать. Так и мне и тебе проще будет», -- я понимающе кивнул: «хорошо, Кондрат Филимонович. Я намерен у Вас осесть крепко, так что сделаю все, что смогу.»

«Вот и славно», -- начальник вполне по дружески улыбнулся: «хорошо мне с вашим братом дело иметь. За работу держитесь крепко. За лошадьми так ходите, как конюхов не заставишь. И защищаете их…» Тут он вдруг резко помрачнел, но все же продолжил: «сам бывает и ранен крепко, на облучке еле держится, половина дисков пуста а на лошади ни царапинки, и не нужно ему больше ничего», -- я только молча кивнул, подтверждая его слова. Раны на себе заживут, а лошадь потерять, если любишь ее, -- это уже хуже смерти.

«Ладно, не будем о грустном», -- начальник тряхнул головой, видимо, отгоняя тягостные воспоминания: «ты вот что, парень, сходи поужинай в столовую за углом, а то скоро наши вернуться, кто с грузами по городу крутится, толпой набегут, раздачи будешь ждать долго. Потом возвращайся, отдохни. Завтра тебе вставать рано.» «Хорошо, Кондрат Филимонович», -- я легко вскочил, подхватив со стола удостоверение, карандаш и журнал перевозки грузов. «Погоди», -- начальник улыбнулся (пожалуй, моей горячности): «на вот тебе еще.» Он вытащил из ящика стола небольшой прямоугольный то ли кошелек, то ли чехол с прорезью сбоку, еще один такой же, но побольше и два сложенных больших листа бумаги. «Маленький чехол – для документов, как раз влезет в карман гимнастерки. Большой – для журнала перевозки. Его будешь возить в ящике облучка, но лучше всегда забирай с собой, если оставляешь телегу. Кстати, тебе ж еще журнал свой подписать надо и мне свою подпись поставить», -- начальник разве что ладонью по лбу себя не хлопнул, радуясь, что вовремя вспомнил.

Я покладисто уложил довольно увесистый журнал обратно на стол и взялся за свинцовый карандаш. Кондрат Филимонович обстоятельно, не спеша продиктовал мне, что нужно написать в отведенных полях на обложке а затем на форзаце журнала. Перечитав, удовлетворенно кивнул, поставил в нужных местах свои подписи и велел расписаться мне. После этого я упаковал журнал в прорезиненный чехол и убрал, как велели, в свой походный мешок (который по-прежнему был при мне) – до завтра ему там самое место. Затем с удовольствием сложил все свои здешние документы: три листа описей, удостоверение личности, удостоверение работника конюшни Горснаба (фактически, местный вариант трудовой книжки) и картонные книжечки с двумя вариантами местных денег, -- в непромокаемый кошелек-чехол и убрал его в карман гимнастерки. Свинцовый карандаш при этом перекочевал во второй карман к полевому дневнику и обычному карандашу. Пожалуй, только сейчас я почувствовал себя жителем «заводского» анклава и этого странного мира, который мне по-своему нравился. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, мне нравилось мое место работы и мой непосредственный начальник, а все остальное здесь было мне покамест безразлично.

Прежде, чем я покинул кабинет начальника конюшни, мы еще какое-то время разбирались с теми сложенными листами бумаги, которые он мне выдал. Как я и предполагал, это были карты. Точнее, подробный план города, отпечатанный в местной типографии, видимо уже «провалившимися», поскольку он учитывал существование стеклянного воздуха и нынешнее положение дел в городе; и подробная карта анклава с довольно богатой легендой, отпечатанной тоже в типографии поверх здешней стандартной военной карты. Как сказал Кондрат Филимонович, для работы ездовым этого хватит с головой, и я был с этим более чем согласен. Вначале он опасался, что я не смогу толком воспользоваться этими картами. Но я быстро развеял его опасения. Служба в армии и, прежде всего, работа с дронами, научили меня читать и запоминать карты на очень хорошем уровне, так что Кондрат Филимонович остался доволен. На последок он показал мне на плане города ближайшую к конюшне Горснаба ведомственную столовую, расположенную действительно за углом, -- после чего позволил сложить карты и убрать на привычное место, -- за голенища сапог.

Еще две карт куда большей ценности так и остались лежать на дне моего походного вещмешка. Я не видел смысла выдавать кому-либо то, о чем меня даже не спросили. Ведь любая из этих двух карт в этом мире, где существует такое явление как стеклянный воздух, -- прежде всего схема закладок разной степени ценности, не подверженных воздействию времени (если только к ним, намеренно, или случайно не полезет кто-то из «провалившихся», ломая стеклянный воздух).

На прощание Кондрат Филимонович посоветовал мне побыстрее прочесть брошюры, выданные в кабинете приема поселенцев. Законы анклава нужно знать, чтобы не попасть в неприятности. А знание свойств стеклянного воздуха и вообще особенностей этого мира (изложенных во второй брошюре), очень важно для работы ездового, который всегда может наткнутся на что-то необычное в дороге, бывая с грузами там, где из прочих жителей анклава бывают только водители грузовиков да разведка, ну, может быть, еще летчики (которых в анклаве, по словам Кондрата Филимоновича, было мало, но более менее достаточно для собранной летающей техники). Естественно, я пообещал прочесть брошюры еще сегодня. Во-первых, толщенной они не отличались. Во-вторых, изучить (или, скорее, выучить наизусть) действительно было нужно, тут начальник конюшни был прав.

Покинув его кабинет-караулку, я спустился на первый этаж и, выйдя через калитку в воротах конюшни на засыпанный песком двор, быстрым шагом направился к воротам. Миновав вторую калитку, я прошел немного вдоль улицы, свернул за угол и вскоре уже толкал деревянную дверь, крашенную казенной коричневой краской. В столь же казенном, но при этом ухоженном по-своему уютном помещении ведомственной столовой никого не было. Только ряды деревянных, крашенных белой краской столов (каждый на четыре человека, -- по двое по бокам и по одному с торца) окруженных уже привычными коричневыми стульями с гнутыми фанерными спинками терпеливо дожидались посетителей.

Для наплыва народу было еще рановато, но окно раздачи было открыто и оттуда вкусно пахло борщом и вареной картошкой. Я решительно направился туда. Если Кондрат Филимонович сказал, что поужинать в столовой я могу уже сейчас, значит, так оно и есть. Он местные порядки знает всяко лучше меня. За окном раздачи обнаружилась улыбчивая белобрысая тетка в аккуратном белом халате и поварской шапочке-колпаке, которая, вопреки моим ожиданиям, не выказала недовольства появлением посетителя, скорее даже обрадовалась мне.

Вскоре я понял почему. Повариха оказалась очень разговорчивой. Наливая мне тарелку борща, стакан чаю и ставя это все на казенного вида поднос вместе с тарелкой картофельного пюре, она успела расспросить меня обо всем, о чем только можно (сразу определив во мне новичка в этом мире) и успела рассказать не меньше, хотя еду выдала быстро и ловко. Я отвечал как мог, стараясь поддержать разговор, но при этом не говоря ничего, что не было и так уже известно кому-то из жителей анклава. К счастью разговорчивой тетке мои ответы были не особенно интересны. Гораздо больше ей нравилось просвещать новичка, то есть меня о реалиях местной жизни. В принципе это устраивало меня, тем более, что тетка выдала немало полезной информации, -- в частности объяснив, как пользоваться талонами на питание, чего они стоят и по какому курсу их при необходимости можно обменять на кредитные чеки.

Тем не менее, поел я быстро и, вежливо попрощавшись, поспешил покинуть столовую, а то голова уже начинала побаливать от болтовни словоохотливой поварихи. Однако, поел я хорошо (а с учетом местных реалий, на мой взгляд, так и вовсе отлично) и выбравшись на свежий воздух, почувствовал, что доволен жизнью. До конюшни дошел не спеша, насвистывая себе под нос.

Зайдя в свое крыло главного здания, первым делом позаимствовал из подсобки оцинкованное ведро, достаточно новое и крепкое на вид, но потом, уже направившись к деннику Зорьки, вернулся и, покопавшись среди мешанины конюшенного инвентаря и предметов не совсем понятного назначения, отыскал прочный, достаточно тяжелый табурет, выкрашенный зеленой краской, с потрепанным, но достаточно просторным квадратным сидением. Для моих целей (учитывая мой рост и рост Зорьки) он подходил едва ли не идеально. К тому же, в отличии от ведра, этот табурет вряд ли кому-то понадобится здесь в обозримом будущем.

Отнеся табурет в денник к Зорьке, я принес ей еще сена, потом сходил за меркой овса, высыпал его из ведра в кормушку и, вернув ведро на место, с чувством выполненного долга запер обе половины двери на внутренние задвижки, и начал не спеша раздеваться. Решив, что уже, пожалуй, немного темновато (в основном потому, что окно в деннике было маленьким и утопленным в толще стены), щелчком выключателя включил висящую под потолком лампу в патроне с коническим абажуром из некрашеной жести. Винтовку и оружейный пояс я повесил на два крюка, вбитых в стену как раз над топчаном. Сидор засунул под топчан, а сапоги с повешенными на голенища портянками поставил рядом. Остальную одежду, подумав, определил под подушку, предварительно сложив таким образом, что она, по идее, должна была разглаживаться, а не сминаться, если улечься головой сверху.

Потом, подхватив скребницу и щетку, я вновь начал чистить Зорьку, на сей раз прижимаясь к ее обнаженному телу своим и чутко ловя малейшую реакцию на любое мое движение, стараясь доставить ей как можно большее удовольствие и мягко, ненавязчиво возбудить ее большое сильное тело, уже и так желавшее ласки и близости. Закончил я чистку чисткой бедер и ягодиц, как всегда делал в таких случаях и, все еще проводя скребницей по заднице кобылы и расчесывая ее роскошный хвост, как бы невзначай запустил ладонь под хвост и начал массировать анус кобылы. Зорьке нравилась эта игра. Она тут же вскинула хвост, красиво распустив его веером, открывая моему взгляду жадно моргающую киску. Бросив скребницу и щетку на топчан, я оперся ладонями на упругие, гладкие ягодицы кобылы, прильнув губами к ее гениталиям. Я нежно целовал и лизал их, стараясь как можно глубже проникнуть языком во влагалище. Тем временем, правая ладонь привычно скользнула между задних ног в пах кобыле, начав ласкать ее нежное, бархатное вымя, а левая рука скользнула вверх и начала массировать анус. Зорька фыркнула, расставила ноги шире и выпустила струю мочи, мутной от любовного сока. Я жадно ловил ее ртом, потом натирал ею ягодицы кобылы. Затем привычно скользнул ей под брюхо, встав на одно колено и начал сосать соски, лаская вымя ладонями. Зорька как всегда замерла, словно кормила жеребенка, и когда я в нужный момент вновь начал ласкать ей гениталии она уже дрожала от возбуждения. Мне осталось лишь овладеть ею, пользуясь прихваченным для этой цели табуретом, запустив мощный оргазм, долго сотрясавший наши тела.

В тот вечерь я не спешил, овладев Зорькой несколько раз с долгой прелюдией и ласками, стараясь, чтобы обоюдное наслаждение было максимально возможным, так что когда я закончил, и встал вопрос как бы мне самому ополоснутся и протереть тело Зорьки влажной тряпкой, это уже не было проблемой, -- суета и шум в коридоре стихли, переместившись на второй этаж. Когда я вышел в коридор, направившись сначала в подсобку за ведром и достаточно чистой и мягкой тряпкой для своей цели, а затем с ведром за водой к крану, меня встретили лишь заинтересованные взгляды кобыл, стоящих в денниках по обе стороны, но я все же пришел к выводу, что завтра вечером, прежде, чем браться за дело, нужно озаботиться ведром воды и тряпкой.

Закончив омовение и обтирание вначале себя, затем Зорьки, я решил, что до утра могу оставить тряпку и ведро у себя (чтобы не шататься лишний раз туда сюда), определив их соответственно на табурет и под него. Сам табурет при этом занял единственный угол денника, оставшийся свободным, с учетом того, что угол возле двери использовать было нельзя, чтобы не перегораживать проход.

Настроение было прекрасное, особого желания спать не было. Я достал из походного мешка брошюры и, устроившись на застеленном топчане, какое-то время просто лежал, слушая, как спокойно, умиротворенно вздыхает Зорька, дожевывая остатки овса. Потом она зашуршала сеном, а я открыл брошюру, посвященную результатам эмпирических исследований этого мира «провалившимися» сюда учеными за время существования анклава.

Общие выводы о том, как мог образоваться этот мир, в принципе, совпадали с теми, к которым я пришел сам, задумавшись об этом еще на заимке лесника. Зато обнаружилось кое-что очень ценное и интересное о стеклянном воздухе, чего я просто не мог заметить, пробыв в этом мире в общей сложности всего ничего (да вдобавок большую часть этого времени перемещаясь с места на место). Местные, анклавовские, ученые эмпирическим путем установили, что рядом с границами пространства, занятого стеклянными воздухом, время течет в обратную сторону, и чем ближе граница стеклянного воздуха, и чем больше его за ней, тем сильнее этот эффект. Но затрагивает он только людей и все, что было когда-то создано ими. Если быть точным, то в брошюре говорилось, что первыми что-то такое заподозрили бойцы анклавовского разведбатальена (что не удивительно, -- им по рангу положено замечать все необычное). Была отправлена группа ученых, проверить их подозрения. Когда они подтвердились, были начаты систематические наблюдения. И вот тут уже «яйцеголовые» показали свое умение обобщать и анализировать собранный материал, делая краткие, предельно точные выводы.

В данном случае, итогом их работы стали формулы, позволяющие рассчитать скорость обратного течения времени для подверженного ему объекта в зависимости от расстояния до границы ближайшего массива стеклянного воздуха и объема этого массива (или нескольких, если они были небольшими и примерно равноудаленными). Формулы были достаточно простыми, так что я, используя карандаш и полевой дневник лесника, без особого труда рассчитал предполагаемую судьбу имущества, оставленного на заимке в окружении зон стеклянного воздуха. Рассчитал естественно приблизительно, но и того, что получилось в результате было более чем достаточно, чтобы сильно поднять мне настроение.

По расчетам выходило, что, под воздействием аномального течения времени, все оставленные на заимке объекты станут новыми (то есть нивелируются изменения в результате старения и износа) и будут оставаться в таком состоянии, пока сохраняются воздействующие на них зоны стеклянного воздуха. При этом единственным недостатком, по сравнению с нахождением этих объектов внутри зоны стеклянного воздуха, было то, что теперь они подвержены процессам этого мира. То есть, если подведут двери, их могут попортить животные, а если возле заимки случиться пожар, то эта часть имущества может сгореть, если огонь до него доберется, минуя зоны стеклянного воздуха. Припомнив примерную схему коридоров, свободных от стеклянного воздуха образовавшуюся на заимке к моменту моего отъезда, я быстро пришел к выводу, что такое вряд ли возможно. Придя к такому приятному выводу, я тщательно переписал формулы на обратную сторону картонной обложки полевого дневника, чтобы всегда иметь их под рукой.

Еще более интересными оказались обобщенные результаты исследований близости границы зоны стеклянного воздуха на людей. Эмпирические исследования на добровольцах показали, что такая близость не только омолаживает, но и обращает вспять любые патологические процессы в организме (включая рак и другие болезни, считающиеся неизлечимыми медициной покинутого мною мира) в плоть до полного исчезновения их последствий. При этом скорость этих обратных процессов рассчитывалась по тем же формулам. Главное было знать, как именно это делается, но догадаться было несложно. Для этого хватило бы и просто здравого смысла плюс минимальных познаний в математике.

Так же, -- эмпирическим путем, было установлено, что в этом мире человек стареет примерно в пять медленнее, чем в тех параллельных мирах, откуда люди «проваливались» сюда. При этом расстояние до ближайшей застывшей зоны значения не имело. В брошюре по этому поводу высказывалось предположение, что таким образом сказывается некое суммарное их воздействие (по-моему, вполне нормально, как для рабочей гипотезы).

Кроме того, было обнаружено, что это же суммарное воздействие, видимо, очень сильно затрудняло начало процесса беременности. А воздействие аномального времени на этот процесс было аналогичным воздействию на различные патологии. Поэтому в анклаве детей практически не было. Постоянная опасность, грозящая жителям со стороны банд и других анклавов (не смотря на все усилия руководства по организации обороны); очень суровая в здешних местах зима и особо мерзопакостная осень; тяжелые сами по себе (для выходцев из параллельных миров Земли начала двадцать первого века); плюс возможность безнаказанно заниматься сексом в свое удовольствие и, в случае нужды, одинаково легко избавиться, что от беременности, что от венерических болезней, -- все это вместе не располагало к обзаведению потомством.

Вдобавок, наблюдения за немногими родившимися детьми, показали, что замедляется не только старение, но и процесс взросления: возраст ребенка соответствовал году в течении пяти лет, -- вернее, очень медленно плавно менялся, чтобы достичь такого состоянии примерно через пять лет. И так далее на каждом новом этапе взросления. Естественно мало кто из потенциальных родителей был готов к подобному развитию событий. При этом, страдания тех, кто опрометчиво решился на это, позволили эмпирически подтвердить, что организм человека не подвержен воздействию аномального времени до тех пор, пока не начинают проявлять себя процессы старения. Что выглядело вполне логично, исходя из общей картины. Поэтому такие предположения возникли на теоретическом уровне, и их оставалось лишь проверить.

В последнем разделе брошюры говорилось, что имеющаяся радиоаппаратура, установленная в экспериментальных целях вблизи границ зон стеклянного воздуха на территории анклава, фиксировала в доступных диапазонах нечто похожее на сигналы со сложной кодировкой. Однако без компьютеров ни запись, ни тем более, анализ этих сигналов были невозможны. Имеющимися средствами не удалось даже установить, имеют эти сигналы аналоговую, или цифровую природу.

Это было очень интересно, тем более, что мой лаптоп был, во-первых, достаточно мощным, во-вторых, помимо самого компа у меня имелось все необходимое для подключение к самой разнообразной аппаратуре (включая здешние архаичные радиостанции), -- въевшаяся в армии привычка заставляла постоянно таскать все это с собой, тем более, что весь комплект помещался в сумке вместе с лаптопом и весил совсем немного. Да и позже на гражданке работа сисадмина убедила, что все свое нужно носить с собой. При желании, можно присоединиться к местной исследовательской группе на правах кибернетика (и владельца вычислительных мощностей). Вот только стремления к богоборчеству я что-то в себе не чувствовал. Как и желания играть в угадайку с древней, брошенной хозяевами техникой, способной, как минимум, создавать копии миров (если не целых измерений). Как говорил своему сыну программист в одном старом анекдоте, -- «ты главное ничего не трогай».

С этой мыслью, отложив научную брошюру, из которой почерпнул немало практически необходимых знаний, позволяющих планировать свою дальнейшую жизнь в этом мире, -- я взялся за вторую, в которой были изложены законы «заводского» анклава. Ее я не столько читал, сколько старался заучить наизусть, попутно осмысливая прочитанное. Надо отметить, что большинство обязательных правил, -- на законы они не тянули в силу своей краткости и простоты, -- вызывали ассоциации либо с военным коммунизмом, наступившим после революции и окончания гражданской войны, либо с законами военного времени периода второй мировой.

Убийства, кражи и порча имущества анклава карались расстрелом, виселицей, или каторжными работами, -- в зависимости от обстоятельств. В эту же категорию попадал дорожный разбой, причем разбойников как раз преимущественно вешали прямо на месте преступления, если кого-то удавалось взять живым. Провинности попроще карались тяжелыми и грязными работами на благо анклава (естественно без всякой зарплаты) впредь до дальнейших распоряжений начальства, или зачислением в штрафбат по точно такому же принципу, если провинившийся умел воевать лучше, чем работать. Штрафбатом, как ему и положено, затыкали любые дыры в обороне анклава, так что шансов выжить там было не много, но вину искупить можно было гораздо быстрее.

Все просто, жестко, но вполне понятно. Оставалось только заучить наизусть список провинностей и возможных смягчающих обстоятельств, утвержденных руководством анклава, чем я и занимался до назначенного самому себе отбоя, добившись неплохих результатов, хотя было ясно, что эту брошюру придется постоянно перечитывать. Особенно учитывая, что работаю я, как бы в Горснабе, но при этом всего лишь перевозчиком, которого местные кладовщики, интенданты и прочая подобная братия, постараются сделать крайним, прикрывая таким образом взаимовыгодные делишки, которые ведут между собой. Однако, если хорошо помнить, что здесь законно, а что нет, то бороться с этим будет значительно проще, чем в покинутом мною мире. Благо оружие (даже не табельное, а собственное) с приличным боекомплектом будет всегда со мной. Стреляю я достаточно хорошо, так что в случае чего догнать и скрутить злоумышленника труда не составит: от пули в ногу не убежишь, а болевой шок не даст возможности сопротивляться.

Конечно, местные чинуши от снабжения тоже отнюдь не безоружны и стрелять они тоже умеют, но их таланты все же лежат в несколько иной области. Даже если кто и служил в армии, то больше при штабах и складах и уж тем более никто из них после дембеля не тренировался годами на стрельбище в качестве единственной формы досуга. Выстрелить в ногу, или в руку, не нанеся серьезных повреждений (но надежно обезвредив с помощью болевого шока), как могу сделать я, никто из них не сумеет, а стрелять насмерть нужно еще решиться, и пока противник будет думать я вполне успею выстрелить первым.

Придя к такому оптимистичному выводу, я убрал обе брошюры в вещмешок, и, выключив свет, с наслаждением завалился спать на казенный топчан, укрывшись пододеяльником по причине летней жары. Сегодня мы с Зорькой наласкались до полного изнеможения и мне достаточно было ее теплого, спокойного, размеренного дыхания рядом для полного душевного комфорта. Покончив с овсом и сеном, и вволю напившись, она сначала покаталась в опилкам, продемонстрировав мне поистине великолепное эротическое зрелище, а потом улеглась свернувшись и положив морду на задние лапы, так что заснули мы, видимо, в одно и то же время.

Утро началось со всеобщей побудки с помощью громкоговорителя, закрепленного на столбе во дворе конюшни Горснаба, из которого грянула смутно знакомая бравурная мелодия из творчества советских композиторов довоенного времени. Одновременно началась возня и беготня. Вначале на втором этаже, а затем и в коридоре конюшни за дверью нашего с зорькой денника. Причем большинство народу, судя по доносящимся репликам, поминало здешнюю побудку, что называется не злым тихим словом. Большинство закончили свой день позже, чем я, стараясь урвать побольше личного времени, если не на выпить, то хотя бы на поболтать и поиграть в карты, -- в результате, теперь они не могли толком продрать глаза. Понятно, что это было нарушение дисциплины, но понимал я так же и то, что Кондрат Филимонович вынужден с этим мириться, потому, что людей, действительно умеющих ходить за лошадьми и управлять повозкой (и имеющих в этом опыт) в анклаве было куда меньше, чем умеющих чинить моторы и желающих сесть за баранку.

Мне же на пробуждение жаловаться было точно грех. Я проснулся с первыми звуками музыки, с чувством, что успел прекрасно выспаться. Вытащив из под подушки одежду, я убедился, что мой расчет оправдался. Белье, гимнастерка и штаны выглядели менее помятыми, чем в тот момент, когда я их снял вчера вечером и уложил под подушку. Одевшись, я первым делом снял со стенного крючка оружейный ремень и одел его на себя, потом закинул за спину сидор и наконец привычно накинул через голову ремень винтовки, закинув ее за спину. Дальше я прихватил ведро, решив тряпицу оставить на месте (поскольку ничего похожего на инвентарный номер, на ней не имелось) и побежал за водой для Зорьки к ближайшему крану в коридоре конюшни, на ходу бегло здороваясь с теми, кто уже спустился вниз из общежития, или явился на работу из других мест проживания и теперь втягивался через калитку в воротах конюшни, ведущих в центральный холл.

Потом я сбегал за овсом и сеном для Зорьки, а сам, прикрыв нижнюю дверь денника, быстрым шагом отправился в столовую, по ходу дела прихватив скребницу и щетку, и сунув их в карман солдатских штанов, -- от греха подальше. Заодно я застегнул латунные пуговицы «кавалерийских» разрезов, понимая, что поездить верхом в обозримом будущем мне, скорее всего не удастся.

Когда я вошел в столовую, народ еще только собирался, но людей все равно было много. Раздача работала быстро, так что ждать очереди долго не пришлось, -- основная масса сотрудников конюшни (и других расположенных поблизости ведомственных заведений) хлынула уже после меня. Завтрак снова порадовал обильностью и качеством блюд. Когда я, не удержавшись, похвалил повариху, она, грустно покачав головой, ответила, что изобилие здесь сезонное. Конечно, в колхозах заготавливают что и как могут, пользуясь старыми крестьянскими способами. В городах, где много зон стеклянного воздуха, по мере возможности используют эффект обратного времени, но осенью и зимой такого изобилия все равно не будет.

Мне стало немного грустно. Но сразу вспомнился Кондрат Филимонович, возможность близости с Зорькой почти на законных основаниях, -- хотя я прекрасно понимал, что обязан этим ему, ведь закон он известно как дышло (захотелось ему прочитать здешний армейский устав, а потом на него сослаться, -- вот тебе та самая законность) в двух других городах анклава такого уж точно нет, не может такого быть, просто по теории вероятности; о деревнях я и вовсе молчу, -- и настроение сразу поднялось. Одно это определенно стоило тех же неприятностей с кормежкой. А смена времен года всегда доставала до печенок, еще в покинутом мною мире. Всегда хотелось тепла и ласкового летнего солнца, на которые холодный российский климат в большинстве случаев скуп.

Отнеся поднос к ближайшему свободному месту за столом, я без спешки, но быстро поел, отнес поднос с посудой на раздачу и быстрым шагом покинул столовую, спеша быстрее вернуться на конюшню, поскольку не слишком хорошо представлял себе, когда начнется раздача нарядов, сколько времени полагается на подготовку к выезду, и чем грозит опоздание. Вновь войдя через калитку во двор конюшни, я пришел к выводу, что в особой спешке смысла не было, -- начать с того, что ворота, ведущие на улицу, все еще были закрыты. Тем не менее, я поспешил в денник к Зорьке, спеша уже, скорее, просто к ней.

Тщательно вычистив ее, так, что шкура аж засверкала в падающем из окошка свете, я вновь сунул скребницу и щетку в карман и, взяв Зорьку под уздцы, вывел ее из конюшни. Уже спокойно, не спеша, отвел ее в тележный сарай и впряг в телегу. Вот собственно и все, -- мы уже готовы к работе. Но никаких особых признаков шевеления на конюшне не наблюдалось, а народ только-только начал возвращаться из столовой. Тогда я мысленно плюнул и побежал обратно к главному зданию конюшни. Поднявшись по лестнице на площадку второго этажа, я увидел, что Кондрат Филимонович с кем-то ожесточенно спорит и ругается по телефону. Пришлось подождать, чтобы не попасть начальству под горячую руку.

Выждав удобный момент, я постучал в дверь и вошел в своеобразный кабинет-караулку начальника конюшни, поздоровался и доложил, что уже готов к выезду. Кондрат Филимонович сразу же оживился. Выглядел он при этом так, словно гора с плеч свалилась, даже заулыбался и начал быстро листать гроссбух, записывая что-то в бланки, лежащие перед ним изрядной стопкой. Через пятнадцать минут я получил пачку нарядов и, попрощавшись, вышел, на ходу убирая их в карман в чехле для журнала перевозок. Спустившись на первый этаж, я быстрым шагом пересек двор и, привычно заскочив на облучок, вывел телегу к воротам. Немного обидно было, что открывать тяжелые ворота, ведущие во двор конюшни, приходиться самому. Зато я воспользовался этим, чтобы закинуть скребницу и щетку на положенное им место в ящике облучка, туда же отправив и чехол с журналом перевозок, только первый наряд вытащив и сунув в карман гимнастерки в компанию к полевому дневнику.

Снова заскочив на облучок, я тронул вожжи, выводя телегу со двора конюшни на улицу. Закрывать ворота не стал, -- исходя из того, что вскоре мои сослуживцы начнут разъезжаться по делам, -- и снова тронул поводья, прося лошадь идти быстрее. Сытая и отдохнувшая Зорька с удовольствием перешла на свою быструю размашистую рысь, звеня подковами по булыжной мостовой. Не расшатанная пока телега на резиновых автомобильных колесах, напротив, катилась бесшумно, плавно покачиваясь на рессорах. Правым локтем я привычно придерживал винтовку, придающую спокойную уверенность. Благодаря тому, что ее приклад вместе с патронным диском (в которых сосредоточен основной вес АВТ-40) стоял в нише рядом с облучком, ее вес не чувствовался совершенно, как и вес походного мешка, фактически лежащего на облучке у меня за спиной. Скатка-подушка, которая сама собой улеглась мне под задницу, когда я садился на облучок, конечно, была не пуховой, но все равно создавала весьма ощутимый комфорт.

Руки привычно держали вожжи, а мне оставалось только следить за бегущей впереди Зорькой, что я и делал с огромнейшим удовольствием, не забывая при этом следить за происходящим вокруг. Получалось это как-то само собой, -- привычка успела сложиться, пока мы добирались до анклава, ведь в дороге нужно было сохранять максимальную бдительность. В городе такой необходимости вроде бы не было, но я действовал, как привык, и это очень помогало мне избегать столкновений с пешеходами и другими транспортными средствами: начиная от таких же телег стандартного армейского образца (среди которых попадались пароконные) и заканчивая грузовиками и бронетехникой.

Конечно в городе, в отличии от путешествия по тянущейся по тайге дороге, прямых путей почти не было. Приходилось то поворачивать, то замирать, пропуская кого-то, то снова ехать вперед, постепенно набирая скорость и, не успев толком разогнаться, снова сворачивать за угол. К счастью, Зорька не протестовала, чутко прислушиваясь к моим желаниям, и делала то что нужно, еще до того, как я делал движение вожжами. В результате, мои руки в основном неподвижно лежали на коленях, а мы с зорькой постоянно общались таким вот удивительным образом. Благо план города я со вчерашнего дня, когда мы обсуждали его с Кондратом Филимоновичем, я помнил достаточно хорошо, чтобы ехать туда, куда нужно, причем кратчайшим путем.

Первый наряд привел меня на склады Горснаба, где меня действительно пропустили на территорию без волокиты. Во-первых, телегу ждали. Во-вторых, у ворот меня уже ждал экспедитор, сразу запрыгнувший на облучок рядом со мной (видимо, довольно долго стоял хоть и без походного мешка за спиной, но с винтовкой и оружейным поясом, что, понятно, весьма утомительно). Но если бы не мое удостоверение сотрудника конюшни Горснаба просто так нас бы не пропустили. Миновав тридцатьчетверку, грозно застывшую по ту сторону ворот (оставляя при этом два вполне приличных коридора между собой и воротами для постоянного движения транспорта), я повернул телегу туда, куда указал экспедитор. На этот раз пришлось ехать совсем не к тем перевалочным складам, где принимали новое имущество, а куда-то вглубь территории, как оказалось, к продовольственным складам.

Пока в телегу, откинув борта, грузили разнообразное продовольствие, экспедитор, сверяясь со своими бумагами, записывал полученное в мой журнал перевозки грузов. При это он согласился слезть с облучка только затем, чтобы я смог достать этот самый журнал, после чего опять взгромоздился на место рядом со мной. Пользуясь этим, я тоже сидел на облучке, приглядывая одновременно и за погрузкой, и за тем, что писал экспедитор. С непривычки было тяжело, но своя шкура дороже, -- жить захочешь, не так раскорячишься. Экспедитор не возражал, полностью погрузившись в писанину (мне его даже жалко стало, -- такую работу без компьютера делать я даже врагу не пожелаю).

Погрузились вроде без проблем. Экспедитор передал накладные, получил квитанции выдачи. Я подписал писанину в журнале и, подумав, спрятал его за пазуху, чтобы проще было доставать. Потом разобрал вожжи и легко развернув телегу, направил ее обратно к воротам периметра складов Горснаба, мысленно отметив, что найти что-либо на их территории без проводника, или подробной карты (наверняка попадающей в разряд особо секретных документов) решительно невозможно. У ворот, благодаря чуткости Зорьки, мы легко вписались в поток транспорта, огибающий тридцатьчетверку. Потом миновали ворота и вновь под копытами Зорьки вместо бетона зазвенела булыжная мостовая.

От складов поехали к ближайшей столовой. Там отдали часть груза местным кухонным работникам и поехали к следующей ведомственной столовой, потом к той, которая была рядом с ней. Так продолжалось до тех пор, пока основательно нагруженная вначале телега не опустела. Потом снова вернулись на склады Горснаба и, взяв новую партию продуктов, поехали развозить их. Так катались почти до вечера. Только последние наряды привели меня вначале в казармы комендатуры, а затем к ведущим в город КПП, куда я доставил смену охраны, заодно отвечающую за доставку на посты ужина, сваренного на кухне при казармах и залитого в специальные армейские баки на брезентовых лямках для ношения за спиной.

Потом я вернулся на конюшню Горснаба, куда постепенно возвращались и другие ездовые, -- в зависимости от того кто, что и куда возил. Ворота были открыты, так что возиться с ними мне не пришлось, и я сразу направил телегу к сараю. Загнав ее с Зорькиной помощью внутрь, я тщательно осмотрел кузов, колеса и рессоры на предмет повреждений, исходя из того, что лучше ремонтировать сразу, чем дожидаться серьезных проблем. Пока все было в порядке (благо телега не машина, -- ее осмотр не занял много времени) и я смог заняться Зорькой. Уже привычно сунув в карман скребницу и щетку, я выпряг свою красавицу и, взяв под уздцы, повел в конюшню.

Отведя Зорьку в денник, я первым делом взял в подсобке ведро, набрал из крана воды и наполнил поилку в деннике. Возвращаясь на конюшню, я придержал Зорьку, так что изрядную часть пути она шла шагом, и теперь я мог напоит ее, не опасаясь, что она простудится. Кинув скребницу и щетку на топчан, я опять сбегал за водой, на этот раз поставив ведро под табуретом, на котором по-прежнему лежала найденная мной вчера тряпка. Потом я сбегал за сеном, шепотом пообещав Зорьке принести овса чуть попозже, на что она ответила ласковым фырканьем и ткнулась бархатным носом мне в плече, обдав теплым, чистым дыханием. При этом на уровне эмоций я чувствовал, что она все прекрасно понимает. Потрепав ее по шее, я вышел из денника, закрыв на внешнюю задвижку нижнюю половину двери, и быстрым шагом направился к выходу в центральный холл конюшни.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я увидел, что Кондрат Филимонович, вроде бы, сейчас ничем не занят и, постучав в дверь, вошел в его кабинет-караулку. Начальник конюшни встретил меня добродушной улыбкой.

   • Ну, как тебе первый рабочий день?

   • Честно, Кондрат Филимонович? Всегда бы так.

   • В смысле? – было видно что Копытин действительно удивлен.

   • В прямом, Кондрат Филимонович. Ездили только по городу, возили харчи со складов. Груз очень нужный на кухнях, но не настолько ценный, чтобы пытаться его перехватить в какой ни будь подворотне. Всего риска, да и то в потенциале, мухлежь экспедитора, или начсклад, но, опять же, не тот кусок, чтобы ради него подставляться, учитывая ваши законы, -- тут я позволил себе ухмыльнуться, выражая откровенное одобрение тому, что прочитал вчера в брошюре, посвященной местной юриспруденции.

   • Вон оно как, -- к моему удивлению Кондрат Филимонович посмотрел на меня с уважением.

   • Я то думал, скажешь, что скучно по городу мотаться, станешь в конвой проситься, который в колхоз идет, или вовсе в другой анклав.

   • А что, такое бывает? – теперь настала моя очередь удивляться.

   • Так все, кто помоложе, почитай каждый день «внешние» наряды выпрашивают. Во-первых, там платят больше.

   • Но не намного.

   • Верно, ненамного, -- начальник конюшни кивнул соглашаясь, -- только я так понимаю, что им пострелять охота. Не хотят винтовку просто так с собой возить, на всякий случай. Нас ведь на стрельбище, как все службы, регулярно гоняют. Плюс штыковой бой и ножевой штык-ножом, рукопашка, а применить все это им получается негде.

   • Ого, серьезно тут у Вас все поставлено, -- я даже головой покачал, выражая искреннее уважение. Не уж то, до сих пор так опасно?

Копытин задумался на секуду.

   • Пожалуй, теперь уже нет. Во всяком случае, в городах, в глубине территории анклава. Но у нас в руководстве с самого начала вояки первую скрипку тянули, а они говорят одно, -- береженого бог бережет. И ведь не поспоришь с ними. Батальон пограничной охраны и сейчас без работы не сидит, и все равно нападения случаются. То на дорогах, то на деревни, или колхозы, которые к границе поближе. Вот молодежь и хочет в этом всем поучаствовать, чтоб учебную лямку не зря тянуть – в деле себя проверить.

   • Эх, рад я, Кондрат Филимонович, что к Вам вышел. Гляжу я, правильные у вас мужики рулят. Одни учения чего стоят. Я вон сколько настрелял в своем мире, но и здесь буду только рад спокойно по мишеням пострелять в счет тренировок и по долгу службы. Оружие то незнакомое. Я даже из ТТ в своем мире никогда не стрелял, а здешняя АВТ-40 вообще нечто невероятное. У нас до чего-то подобного только в начале двухтысячных доходить начали и при этом все равно не так как здесь. Я вот только патроны свои жечь не хочу без крайней необходимости.

Кондрат Филимонович улыбнулся.

   • Прижимистый ты, я гляжу, ровно лесник таежный, -- я только развел руками, мол, зачем отрицать очевидное. Будет тебе лимит: и винтовочных, и пистолетных. И штыковую тоже будешь не своей махать. Потрепанного старья хватает. Здесь же в казармах нашли. Видимо тоже тренировочный инвентарь. А ту, что у тебя при себе беречь нужно, холить и лелеять, как лошадь свою любимую, -- я только молча кивнул, признавая его правоту, и не сдержавшись заулыбался от предвкушения этих самых тренировок.

   • Вот это по мне, пан начальник. Научиться чему-то новому и полезному, не рискуя при этом головой. Что-то кому-то доказывать я не хочу, а соревноваться предпочитаю с самим собой.

   • Ну ты, парень, даешь, -- Копытин снова покачал головой. Значит «внешние» наряды ты таки действительно не хочешь.

   • Кондрат Филимонович, я Вас душевно прошу, пусть их получат те, кто хочет. Мне конечно жалко лошадей, -- они ведь за себя, -- не решают, но всех я защитить не могу. А вот свою красавицу хочу держать там. Если нужно будет драться за анклав, я в стороне не останусь, но тут лучше на грузовике, или, например, в броневик, а еще лучше на танке десантником, чтоб было чем припугнуть. А Зорька пускай у Вас в конюшне постоит. Так мне спокойней будет. – Копытин понимающе кивнул, причем по его взгляду я понял, что он понял и принял все: и то, что я только что сказал, и то, что осталось недосказанным. Так что, если совсем прижмут, отправляйте куда прикажут, подставлять Вас я не хочу, но если выбор будет за Вами, дайте мне наряды по городу.

   • Хорошо, парень, считай, что договорились. Показывай свой журнал и наряды тоже не забудь.

Увидев, как я достаю чехол с журналом перевозки из-за пазухи, Копытин одобрительно кивнул. Положив журнал ему на стол, я достал из кармана гимнастерки наряды и тоже положил их на стол. Начальник быстро просмотрел наряды, убедившись, что все они закрыты, потом начал просматривать журнал. Это заняло больше времени, зато результатом он остался очень доволен.

Когда он вернул мне журнал, я засунул его в чехол и снова убрал за пазуху. Затем, пожелав начальнику спокойной ночи (прежде всего, в том смысле, чтобы на конюшне все было спокойно, -- что он прекрасно понял, судя по улыбке и выражению глаз). В ответ он (видимо, не желая оставаться в долгу) пожелал мне приятного вечера, на что я ответил улыбкой и вышел из его кабинета, аккуратно затворив за собой дверь.

Спустившись на первый этаж, я вышел из главного здания конюшни, быстрым шагом миновал засыпанный песком двор и, выйдя на улицу через калитку в воротах быстро зашагал к находившейся за углом столовой. На сей раз, народу было довольно много, но работницы кухни узнали меня и свою порцию я получил достаточно быстро, уже привычно рассчитавшись талоном, как уже делал сегодня днем, когда мы с экспедитором обедали в точно такой же столовой, только на другом конце города. Покончив с едой, и отнес посуду к раздаточной и вышел на свежий воздух из помещения, в вечерний час быстро ставшего душным и шумным.

Быстрым шагом дойдя до конюшни, я миновал калитку в воротах и засыпанный песком двор и, войдя в главное здание, свернул налево, направившись в конец коридора. Прихватив по дороге мерку овса, я вошел в наш с зорькой денник, высыпал овес из ведра в кормушку и, отнеся ведро в подсобку, быстро вернулся назад, на сей раз, закрыв обе половинки двери на внутренние задвижки. Повесив на стенные крючки винтовку и оружейный пояс, я скинул с плеч походный мешок, пристроив его под топчан, а сверху положив журнал перевозки грузов, потом разулся, поставив сапоги у стены и повесив на них портянки (при этом я достал и кинул на топчан обе карты, хранившиеся за голенищами) и наконец разделся догола, сложив одежду так же, как вчера, и сунув ее под подушку.

Затем, взяв скребницу и щетку, я начал чистить Зорьку со всем возможным тщанием и нежностью, одновременно прижимаясь к ней всем телом, насколько это было возможно. На сей раз, закончив с чисткой и поласкав Зорьке вымя и гениталии, я запрыгнул ей на спину, привычным движением заняв единственно правильную посадку, и плотно обхватив ее тело ногами, начал двигаться взад-вперед, имитируя скачку к нашему обоюдному удовольствию. При этом я то ложился вперед, обнимая Зорьку за шею, и лежал так какое-то время, продолжая активно тереться гениталиями о ее спину; то снова садился ровно и начинал мастурбировать, продолжая тереться о спину кобылы задницей.

К моему огромному удовольствию, это возбудило ее не меньше, чем настоящая скачка. Я даже заподозрил, что к леснику Зорька попала из армейских конюшен, где лошадей могли специально приучать к этому, чтобы ездовые (или кавалеристы) могли таким образом поддерживать их надлежащее состояние и свой контакт с ними, неразрывно связанный с этим, -- даже тогда, когда, например, из-за погоды, возможности ездить верхом не было. С наслаждением описавшись на спину Зорьке, я еще какое-то время продолжал елозить задницей ей по спине.

Потом соскочил на землю, поставил в нужном месте табурет (предварительно сдернув с него тряпку и кинув ее на топчан) и, взобравшись на него, начал классические ласки, прежде всего, лаская и массируя пальцами анус. Когда в ответ на это Зорька вскинула хвост, красиво распустив его веером, я закинул его себе на грудь и начал одной рукой дрочить гениталии кобылы, -- засовывая пальцы во влагалище один за другим и действуя все настойчивее, по мере того, как росло ее возбуждение, -- а другой стал ласкать вымя и массировать ей соски, зная, что ей это особенно приятно. Закончив сильным, настойчивым фистингом, я в нужный момент овладел кобылой, заставив ее тело содрогнуться от мощного оргазма. Ее наслаждение накрыло меня на пределе возможного, щедро добавляя ему, в виде чистых эмоций той силы, которой он просто не мог иметь физически.

Такого я еще не испытывал и когда смог вновь адекватно воспринимать окружающий мир, понял, что мой организм истощен, хотя усталости я не испытывал. Тем не менее, тело Зорьки, у которой я лежал на спине, требовало продолжения, и я почувствовал, что ее возбуждение передается мне, быстро мобилизуя новые ресурсы организма и вызывая волну желания, невыносимо приятного в своей невероятной остроте.

Я снова имитировал скачку, затем ласкал тело Зорьки, используя весь свой опыт, чтобы подстроиться под желания ее тела и доставить максимальное удовольствие. Потом целовал и лизал ее гениталии (нежно, но очень настойчиво), лаская при этом ягодицы; с наслаждением пил брызнувший из влагалища любовный сок, смешавшийся с горькой мочой, когда Зорька описалась от возбуждения. Затем массировал ее анус, с удовольствием отметив, что это заставляет ее шире расставлять задние ноги, приседая и красиво прогибая спину. Один за другим проникнув пальцами в ее анус, я перешел к анальному фистингу, другой рукой продолжая ласкать и дрочить гениталии кобылы. На сей раз я овладел ее анусом и оргазм, заполнивший наши тела оказался еще мощнее. В этот момент Зорька испустила струю мочи, окатив мне ноги горячей волной, которая еще больше усилила мое наслаждение.

Это полностью истощило нас обоих в определенном смысле, подарив взамен чувство довольства и удовлетворения друг другом. Ополоснувшись и обтершись тряпицей, а затем, вновь увлажнив ее и тщательно, нежно обтерев тело Зорьки, я кинул тряпицу на табурет, лег на застеленный топчан и, пока Зорька дожевывала вечернюю мерку овса, а затем смачно хрустела сеном, -- стал тщательно, квадрат за квадратом рассматривать карту города, запоминая ее. Раз Кондрат Филимонович согласился давать мне наряды внутри города, нужно быть готовым ехать куда угодно по самому короткому маршруту, не тратя времени на чтение карты. Лишь более-менее закончив с планом города, я еще какое-то время изучал карту анклава, исходя из того, что надеяться нужно на лучшее, но готовиться всегда к худшему. Уснули мы с Зорькой одновременно, при этом она снова улеглась, свернувшись калачиком.

Следующий день начался и прошел почти так же, только грузы были другие и мотались мы по всему городу, что-то куда-то доставляя, получая там другой груз и затем доставляя уже его. Тем не менее, я все так же следил за тем, что писали в моем журнале перевозки грузов, тщательно перечитывая запись, прежде чем ее подписать. Увидел даже пару несоответствий, но серьезного конфликта не случилось. Стоило мне положить руку на кобуру, и писавшие сразу соглашались исправить запись, или изменить состав груза. Закон был на моей стороне и я, в случае чего, действительно готов был стрелять, что уже само по себе служило очень серьезным аргументом.

Вернувшись вечером на конюшню, позаботившись о Зорьке, а затем сдав наряды начальнику и поужинав в ближайшей столовой (которую другие ездовые между собой называли не иначе как столовой Горснаба), я с удовольствием отметил, что не устал и для привычных вечерних развлечений сил более чем достаточно. При этой мысли я улыбнулся – к хорошему привыкают быстро. Позже, прислушавшись к себе, я пришел к выводу, что все же устал, но для близости с Зорькой у меня было достаточно сил в любом случае, и придавала она сил куда больше, чем отнимал сам процесс. Перед сном я вновь перечитал местный список преступлений и наказаний за них. Потом опять зубрил карты, пока не улегся спать под местное дыхание Зорьки.

Так продолжалось довольно долго, но ощущение рутины – бессмысленного кручения в колесе (хорошо знакомое по жизни в покинутом мною мире), -- так и не появилось. Я постепенно привык смотреть на все, что происходит вокруг, с облучка телеги и воспринимать все это с той же точки зрения: пока со мной, Зорькой и телегой (включая, ставшее привычным, походное снаряжение собственно в телеге, на мне и в ящике облучка) все в порядке, остальное не имеет значения. Мне было решительно все равно с кем, куда и зачем нужно ехать, лишь бы не нарушались законы анклава (в таких случаях я не стеснялся браться за оружие, не вынимая его из кобуры) и наряд был в пределах города – под защитой его периметра, комендантских подразделений и расквартированного здесь же разведбата анклава.

Пару раз, правда, случалось так, что приходилось ехать за пределы города в составе общей колоны, потому что телег не хватало, чтобы забрать на склады Горснаба припасы на зиму из деревень и колхозов, а начальство Горснаба и города предпочло выделить бронетехнику для сопровождения конвоя и горючее для нее, чем гонять вместо телег грузовики, которым тоже нужна охрана. Тут Копытин сразу сказал, что ничего сделать не может – отправляли всех без исключения. Я лишь молча кивнул, взял наряд и пошел готовить телегу к выезду. Когда выехали за КПП, нахлобучил на голову каску (которую до того так ни разу и не снял с крючка) и стал поглядывать по сторонам, стараясь заметить засаду, как привык делать еще в Чечне во время движения в колоне. Ни засад, ни нападений не случилось ни разу (все же территория анклава), но понервничать мне, да и Зорьке пришлось изрядно. Зато, вечерний секс после этого был как никогда великолепен и желанен для нас обоих.

Потом впервые, естественно, только для меня, сыграли учебную тревогу. Сигнал, знакомый по покинутому мной миру, заменил обычный сигнал побудки. Правда вместе с ним, через равные промежутки повторялось, что тревога учебная. Тем не менее, сразу началась беготня, гораздо более резвая, чем обычно, что меня ни сколько не удивило. Копытин предупреждал, что за не сдачу нормативов на таких вот учениях наказывали очень сурово – а основном, денежными штрафами, но от этого никому не легче. На самом деле, мало кого устраивала перспектива питаться только в ведомственных столовых (что меня вполне устраивало), жилье, более комфортное, чем общежитие над конюшней, тоже стоило кредитных чеков, как и продажные девицы (ну, или не продажные, но требующие флирта и различных знаков внимания) стоили тоже недешево, -- кто же им виноват, что они не видят красоты своих лошадей и не могут, или не хотят наладить с ними интимные отношения, -- ну и наконец, о самом доступном из развлечений в виде спиртного забывать тоже не стоит. Вот и старались ребятки – бегали как могли, но от этого мало что изменилось. Мы с Зорькой в обычный день готовились к выезду быстрее, чем остальные по учебной тревоге.

Вот и получилось, что моя телега встала первой в небольшую колонну, которая должна была доставить личный состав конюшни Горснаба (в качестве пехотинцев) в расположение разведбата, где проводились тренировки, совмещенные с учебными тревогами. В тот день мне впервые пришлось использовать откидные скамьи на бортах кузова телеги. В остальном, мне как обычно было все равно, что (или кого) и куда именно нужно вести. Дорогу к базе разведбаталена, как и в любую точку на плане города, я к тому времени знал прекрасно, так что это была тоже не проблема. Куда больше меня интересовали предстоящие тренировки: стрельба, штыковой бой и рукопашка, -- а то без постоянной отработки навыков я начал чувствовать себя неуверенно, а для самостоятельных тренировок банально не было времени.

Пока колона готовилась к выходу, я отметил, что в две телеги загрузили ДШК с приличным боезапасом. Туда же сели бойцы у которых сидоры лежали в ногах, а за спиной имелись вместительные прорезиненные ранцы, от которых к прикладам винтовок тянулись квадратные сегменты металлической рассыпной ленты. Видимо к винтовкам вместо патронных «банок» были пристыкованы лентопротяжные устройства. И того, два тяжелых пулемета (они же зенитные), два единых с большим боезапасом и ручных пулеметов по числу бойцов с носимым боезапасом 600 патронов. Очень серьезная огневая мощь. Особенно если учесть, что любой ручной пулемет может подменить собой единый, если у него перегреется ствол. Вдобавок в каждую телегу уложили ящики с гранатами и патронам – сколько влезло под ноги бойцам. А напоследок к колонне присоединились три сорокапятки, прицепленные к снарядным передкам, запряженным парами. Сидело на них тоже по двое – наводчик (он же командир орудия) и заряжающий. По штату получалось вполне себе боеспособное гужево-пехотное подразделение, особенно в обороне, где решающее значение очень часто имеет плотность огня на участке фронта, занятом подразделением.

Правда, такой вариант выдвижения это на крайний случай. Копытин как-то показал мне документы по этому поводу (видимо, желая улучшить мне настроение, что ему кстати удалось) так вот по ним мы числились чисто пехотным подразделением и в случае боевой тревоги до места боя должны были добираться на грузовиках, или в качестве десанта на бронетехнике. Кондрат Филимонович тогда заверил меня, что на борьбе с супостатом руководство никогда не экономит, так что в случае чего будет и транспорт, и горючее для него. Это только по учебной тревоге мы обязаны отрабатывать то, что можем предпринять сами. Вот мы и изображали придуманное в этом мире еще до его копирования и сохранившееся вместе с уставами гужево-пехотное подразделение на марше. Не хватало только полевой кухни, которая тоже имелась, но осталась в одном из тележных сараев, поскольку по учебной тревоге полагалось отрабатывать самостоятельное выдвижение подразделения на рубеж обороны города.

Стрельбище у разведчиков оказалось великолепным. Полноценные двести метров, дорожек не так чтоб много, но десять штук тоже нормально. Особенно, учитывая, что вся эта роскошь находилась в пределах города. Патронов выдали ни много, ни мало по пол носимого боекомплекта на ствол. Правда потом я обратил внимание, что на пачках имеется маркировка «учебные», видимо они были дешевы и выпускались в огромных количествах, так что экономить «заводчанам» пока не приходилось. По той же причине, скорее всего, -- из-за этих самых патронов, -- для учебных стрельб оружие нам выдали тоже учебное, поскольку стрельба дешевыми боеприпасами оружию на пользу не идет. Но стрельбы были потом.

Сначала состоялся краткий, но полноценный смотр прибывшего подразделения, то есть нас, причем кое-кто получил замечания по экипировке. Дальше нас рассадили за столами, вынесенными на плац по случаю учебной тревоги и под присмотром бойцов разведбата началась чистка оружия. При этом я откровенно получал удовольствие: за время, прожитое в этом мире, я успел полюбить свою АВТ-40 не меньше, чем любил Зорьку. Любовь конечно была совершенно иной, но лишний раз поухаживать за винтовкой все равно было приятно. Приставленный ко мне разведбатовец оценил мои действия по достоинству, стал расспрашивать где служил, чем занимался на гражданке. Я рассказал про Чечню, про увлечение стрельбой после дембеля, отвечал кратко – не отвлекаясь от чистки оружия.

Остальные откровенно страдали. Кое-что у них получалось, видимо благодаря навыкам, вбитым уже здесь вот этими самыми бойцами батальона разведки (свои навыки, наоборот, вынесшими как и я из прошлой жизни), так что в боевой обстановке за состояние их личного оружия можно было не опасаться (по крайней мере, какое-то время), но давалось им это тяжело. Я отмечал происходящее только самым краем сознания (по привычке следя за обстановкой), но мне все равно было очень жалко их всех.

В результате, я справился почти вдвое быстрее норматива и, набравшись наглости, попросил у инструктора разрешения почистить и учебное оружие. Тот разрешив охотно, сказав, что стрелять мне все равно нельзя, пока остальные не закончат, иначе от первого выстрела у них руки полетят вверх и детали оружия придется собирать по всему плацу. Мне осталось только молча кивнуть в знак согласия.

Потом снова была разборка оружия, осмотр, чистка и снова тщательная, вдумчивая сборка – вначале винтовки, затем пистолета. При этом осмотр ствола и деталей показал, что хотя изношены они значительно сильнее, чем у моего оружия (там, судя по их состоянию была только тщательная пристрелка, давшая необходимую притирку деталей у совсем новы, полученных со склада экземпляров), но находятся в приличном состоянии, так что при нужде здешние учебные стволы еще вполне можно использовать как боевые, что не могло не радовать. Остаток времени я потратил на снаряжение учебными патронами дисков к винтовке и пистолетных магазинов, так что к стрельбе смог приступить сразу, как только появилась такая возможность.

Сами учебные стрельбы тоже делились на несколько этапов. Вначале, стрельба, из положения, лежа на средние, а затем на дальние дистанции (для тех, кто нормально отстрелялся на средних). Отстрелялся я вполне нормально, но с непривычки пришлось тяжело. Пришлось привыкать к довольно неудобным, длинным как у пулемета сошкам без возможностей регулировки и надежному но малократному прицелу с совсем небольшой апертурой, пропускающей мало света. Зато откидная пластинка-упор для ладони со своей задачей справлялась отлично, помогая жестко контролировать винтовку. Благо свою М18 при стрельбе я всегда держал винтовочным хватом, используя похожий, по сути, упор для ладони, закрепленный на планке Пекатини, а не штурмовую рукоятку с сошками, как например мой товарищ, приобщивший меня к летним походам в тайгу.

Затем на тех же дистанциях провели стрельбу очередями. Тут уже было сложнее, не смотря на то, что компоновка винтовки была достаточно похожа на мою и, благодаря привычке, я удерживал ее легко, почти не отвлекаясь на это. Основной проблемой было то, что при автоматической стрельбе оптический прицел был практически бесполезен – его слишком сильно дергало. Пришлось пользоваться открытыми прицельными приспособлениями, заново привыкая к ним, потому что те, которые я использовал на своей М18 были другими. Хорошо хоть не ленился стрелять без голографа и оптики (хотя в реальном бою механический целик и мушка на М18 – средства последнего шанса). Тем не менее, привычка очень сильно помогла. Тем более, что целик АВТ-40 очень похож на такой же на АК-74 из которого пришлось немало пострелять в армии, особенно во время службы в Чечне. Видя, что работаю я уверенно, тренер подсказал дистанцию до мишени и дело пошло на лад. На зрение я не жалуюсь, но с непривычки глаза напрягались слишком сильно. Тем не менее, я приноровился и постепенно их отпустило.

Потом были стрельбы из положения стоя на небольшом, но хорошо оборудованном полигоне для тактической стрельбы, где худо бедно отрабатывалась смена позиций и перемещения во время боя в городе. Причем упор, вполне оправданно, делался на то, чтобы не задеть огнем своих. Ездовые все же не солдаты, но это они должны уметь в любом случае. Перед началом тактической стрельбы, я нашел того разведбатовца, который следил за моей работой во время чистки оружия, и попросил разрешения пройти полигон в одиночку – тренироваться вместе со всеми для меня значило постепенно загубить собственную подготовку. Разрешение я получил, с удовольствием расстреляв на полигоне остаток винтовочных патронов (по команде инструктора меняя режимы огня) и все пистолетные по мишеням, расставленным в самых неожиданных местах.

Затем все переместились в спортзал, и была дана команд «примкнуть штыки», естественно, учебные с тщательно затупленными кромками лезвий и сточенными пилочными зубьями. Вот тут я впервые увидел и почувствовал, что такое штыковой бой с оружием действительно приспособленным для этого. Если на тактическом полигоне я постоянно чувствовал, что АВТ-40 ощутимо уступает в удобстве и эффективности моей привычной М18 (даже не считая того, что давал голографический прицел), то в штыковом бою здешняя винтовка давала ей сто очков вперед. Отработка силовых приемов на манекене показала, что удар казенной частью винтовки (с полупустым магазином), нанесенный при хвате обеими руками за ствол, однозначно смертелен – никакая каска не поможет. Не менее убойным был и классически боковой удар прикладом, нужно только не забывать поворачивать его казенной частью вперед. Толчковый удар стволом, с поворотом нижней частью вперед тоже был достаточно эффективен, благодаря сложенным металлическим сошкам. К тому же, их вес придавал необходимую инерцию рубящим ударам штыком.

Даже при отработке хорошо знакомых приемов, ощущение оружия в руках было необычным но приятным. Вдобавок, с АВТ-40 можно было проделывать то, что с М18 не сделаешь в силу ее конструкции. Тем не менее, страсть к штыковому бою, появившаяся у меня после приобретения этой дорогущей винтовки как влечение к чему-то запретному, хорошо сказалась и здесь. По известному принципу, что к хорошему привыкают быстро, я вскоре приноровился и стандартные приемы и связки прокручивал настолько уверенно словно давно привык драться именно таким образом. Та часть приемов, которую я не мог отрабатывать с М18, получалась конечно хуже, но все равно неплохо. В покинутом мною мире, приезжая на стрельбище, я регулярно брал в руки старую мосинскую винтовку, которую было не жалко, и отрабатывал именно их, так что здесь мне осталось свести то и другое воедино, что под присмотром опытных инструкторов особого труда не составило.

Кончилось тем, что инструктор предложил мне спарринг, пока остальные отрабатывали стандартные приемы и связки с упором на оборону (которые им старались вдолбить намертво, как последнее средство выжить на поле боя). Отказываться я естественно не стал. В покинутом мною мире спарринговаться мне было не с кем и мне было очень интересно, чего стоят мои тщательно отработанные, но, по сути, ни разу не использованные навыки, тем более, с оружием, дающим полную свободу действий. Разумеется, по итогам нескольких спаррингов инструктор меня победил, но победа не была разгромной, и он сам заверил меня, что обычным бандитам, или боевикам криминальных анклавов моих навыков хватит с головой. На что я привычно ответил, что соревноваться предпочитаю с самим собой и с удовольствием тренировался бы у них почаще, если бы позволяла служба. На всякий случай, сразу добавив, что в военные формирования (будь то разведывательный, пограничный батальон, или комендантская служба) я не пойду, потому, что моя радость в этом мире – лошади. В ответ инструктор понимающе кивнул и хлопнул меня по плечу, видимо, одобряя мое стремление совершенствовать боевые навыки.

Тренировки со штыком без винтовки и по рукопашному бою показали примерно тот же результат – до бойцов анклава, тренирующихся постоянно, я не дотягиваю (тем более, до разведбата), но постоять за себя в реальном бою с обычным в этом мире противником могу более чем уверенно. Тем не менее, инструктор не скупился, показывая новые приемы и более эффективные (даже убойные) модификации уже известных, прекрасно дополнивших невзрачное, но эффективное самбо, которое нам преподавали в пехотной учебке. Будь мои навыки ножевого боя так же ограничены тем, что преподавали в армии, здесь мне пришлось бы худо, ведь штык АВТ-40 совсем не похож на не слишком удачный штык-нож АК. Однако уже на гражданке, заполучив М18 с ее отличным штыком-тесаком, я много тренировался сам, переиначивая под новое оружие изученные в армии приемы и изучая новые по схемам и видео найденным в Интернете. Так что рубящие и колющие удары, для которых необходим достаточно длинный клинок, для меня неожиданностью не были, как и те модификации режущих, которые не эффективны в исполнении коротким клинком.

Упор в ножевом бою опять же делался на защиту, но в данном случае, основной задачей было убить противника прежде, чем он успеет убить тебя. Однако парировать ножевые удары длинным клинком было тоже значительно удобнее, чем коротким. Штык АВТ-40 даже сам по себе был грозным и очень эффективным оружием. Рукопашный бой в свою очередь выглядел как знакомое армейской самбо, со множеством неожиданных дополнений и модификаций, вызванных, видимо тем, что все опытные бойцы анклава, которые создавали этот стиль, попали сюда из разных параллельных измерений Земли – похожих, но все же отличающихся друг от друга.

Вот на них я и сосредоточился, быстро доказав инструктору, что базу знаю достаточно хорошо. Приставленный ко мне разведбатовец, одобрил выбранную мной тактику и активно помогал, чем мог. Упор в рукопашном бою здесь тоже делался на самооборону, с той разницей, что основным ее средством считались блоки, захваты и приемы уклонения, призванные свести на нет, или ослабить урон, наносимый противником, пока появится кто ни будь из своих и застрелит, либо прирежет супостата. Активный вариант тоже имелся в виде достаточно разнообразных техник нейтрализации противника, используемых в том случае, если помощи ждать не приходиться, или враг нужен живым.

К сожалению, большинство прибывших со мной на тренировку до конца отведенного нам времени отрабатывали в основном технику пассивной самозащиты, -- из серии «как не дать сломать себе ребра, когда тебя пинают ногами», -- но я почерпнул для себя много нового и интересного. Даже обидно стало, что не будет времени на вдумчивую отработку всего этого. Впрочем инструктор заверил меня, что учебные тревоги здесь явление достаточно частое, так что я успею закрепить новые навыки, -- чему я совершенно искренне обрадовался, изрядно насмешив разведбатовцев. Уж очень явно выделялась моя реакция на фоне угрюмых, уставших физиономий моих коллег из конюшни Горснаба. Что, впрочем, было не удивительно. Обычно люди со склонностью к совершенствованию боевых навыков, оказавшись перед выбором, предпочитают зарабатывать на жизнь, применяя их на практике тем, или иным способом. Но мне это было не интересно. Вот и вышло, что я оказался не там, где меня ожидали увидеть, скажем, бойцы разведбата.

По окончании всех тренировок, мы снова погрузились в телеги и поехали, так сказать, в расположение части. Учебная тревога и тренировки отнюдь не отменяли обычный рабочий день, так что я опять оказался в выигрыше, ведь мы с Зорькой уже были готовы к выезду. Мне осталось лишь помочь ехавшим в моей телеге бойцам выгрузить боеприпасы, и сбегать к Кондрату Филимоновичу за нарядами, что я и сделал, обнаружив заодно, что по результатам моих действий по учебной тревоге и личным результатам тренировок мне положена небольшая премия. Здешние кредитные чеки мне пока ни разу не пригодились (продовольственных до зарплаты, тем более, должно было хватить с избытком), но все равно было приятно. Попрощавшись с Копытиным, я вышел из его кабинета, спустившись на первый этаж, вышел из здания конюшни и быстрым шагом направился через двор к тележному сараю, где вместе с телегой меня дожидалась Зорька. Ворота во двор конюшни были по прежнему были открыты, так что мне осталось только заскочить на облучок, достать из заплечного мешка журнал перевозки грузов, пристроить его поудобнее за пазухой (благо, непромокаемый чехол позволял сделать это без ущерба для бумаги, или записей) и легким движением вожжей направить Зорьку к воротам.

Остаток дня промелькнул как и все предыдущие. Вечерний секс снял усталость и поднял настроение, так что засыпал я расслабленным и в отличном расположении духа. Точно так же промелькнула неделя, за ней другая. Я не пытался считать дни, наслаждаясь любимой (и уже привычной) работой и постоянной близостью Зорьки. Периодические визиты в расположение разведбата в ходе учебных тревог еще больше поднимали настроение. Единственным, что действовало на нервы, оставались «внешние» наряды, но всякий раз это были выезды в составе колонн, когда от начальника конюшни мое участие в них не зависело, поэтому их было мало. В остальном Копытин продолжал следовать нашей негласной договоренности и я вполне успешно крутился со своей телегой по городу, успев изучить его чуть ли не до последнего переулка, -- жилая часть была невелика, а ориентироваться на местности (и в первую очередь в городах, разрушенных войной, или вовсе городских руинах), опять таки Чечня научила.

Незаметно пролетел месяц. К одной книжке с кредитными чеками, уже лежавшей в непромокаемом чехле с документами, добавилась вторая – с первой зарплатой, но от этого ничего не изменилось. Постепенно стала меняться погода, стало заметно холоднее, пришлось достать из ящика-облучка штормовку и надеть ее поверх гимнастерки. Потом так же незаметно пришла осень, небо затянуло низкими серыми тучами, стало промозгло и сыро. Вскоре начались долгие обложные дожди. Пришлось натягивать над кузовом брезент, а самому учиться править лошадью, кутаясь в плащ-палатку. К счастью, глядя на коллег, я догадался застегнуть нижнюю ее часть, а руками придерживать края особым образом так, что получался своеобразный спальный мешок. Под глубоким капюшоном из прорезиненного брезента было настолько уютно, что я по-своему наслаждался дождливой осенней погодой.

Мне было конечно жаль Зорьку, но я знал, что сытой, здоровой лошади и осень и зима ни по чем. Главное, что в деннике по-прежнему было тепло и сухо: добротная крыша, которую регулярно ремонтировали по мере необходимости, не пропускала осенние дожди, а толстые стены не пускали внутрь холод. К тому же, на случай особо суровой зимы в конюшне и в общежитии на втором этаже имелись батареи центрального отопления, так что холод нам не грозил.

Каждый вечер, перед тем, как ложиться спать я со всем доступным мне пылом старался согреть Зорьку после промозглого осеннего дня, одновременно наслаждаясь теплом ее сильного, горячего тела, которое разогревалось еще больше, по мере того, как росло возбуждение. Мокрая шерсть начинала испускать пар. Это было необычно и посвоему удивительно, но при этом ничем не мешало, зато благодаря этому к концу вечернего секса Зорька становилась не более мокрой, чем летом и, после того, как я бережно протирал ее тело влажной тряпицей, могла, как обычно улечься на душистые опилки, предварительно доев вечернюю порцию сена и овса. Тем не менее, я чувствовал, что ей приятна моя страсть и желание согреть своим телом. Она принимала их, отвечая мне тем же. Поэтому близость стала даже более желанной для нас обоих, чем это было летом, -- защищая нас от промозглой серости осени и позволяя сохранить частичку лета хотя бы в пространстве денника, залитого теплым золотистым светом электрической лампочки. Мы предавались близости друг с другом дольше, чем прежде, еще и потому, что отпала необходимость что-либо зубрить перед сном. Законы анклава я к тому времени знал наизусть, как и как и карту его территории (мне достаточно было просмотреть ее раз в неделю, чтобы освежить в памяти, что я регулярно и делал), а о дорогах и обстановке в городе я мог рассказать куда больше, чем обычная карта-схема.

В конце лета я, по совету Кондрата Филимоновича, съездил в горсовет и под расписку сдал в бухгалтерию чековые книжки с зарплатой за первые три месяца работы в Горснабе, заодно написав заявление на имя главного бухгалтера с просьбой впредь только начислять сумму зарплаты на мое имя без выдачи чековых книжек, помимо книжек с продовольственными талонами, которые я не только получал каждый месяц в счет зарплаты, но и использовал до последнего талона. Молодая симпатичная барышня, принимавшая у меня книжки и заявление, только молча хлопала огромными зелеными глазами. В них буквально читалось «а как же я? собственный дом, хозяйство», ведь деньги можно потратить на это. В ответ я даже не улыбнулся, отметив только, что организм при этом повел себя до предела флегматично. Мое счастье ждало меня в нашем общем с зорькой деннике: простое, искреннее и, что характерно, обоюдное, -- но говорить об этом девушке (осознанно, или нет, продолжающей всеми фибрами посылать мне сигналы озабоченной самки, ошарашено глядя на три нетронутые чековые книжки) я, разумеется не стал. Для меня это были патроны и гранаты сверх лимита, запчасти для ремонта винтовки, медикаменты, или скажем консервы и в дорогу, если вдруг возникнет нужда, но ей это было бы не интересно.

Когда наступили зимние холода и дождь сменился вначале мокрым снегом, затем секущей снежной крупой и наконец обильными снегопадами, укрывшими всю территорию анклава толстым белоснежным покрывалом, я поставил телегу на полозья (с помощью Зорьки это было совсем не сложно), вытащил из скатки шинель, а из ящика-облучка – армейскую шапку-ушанку и солдатские рукавицы со сшитым отдельно указательным пальцем; и вновь почувствовал себя вполне комфортно, разве что плащ-палатку снял (скатав ее обратно в подушку), когда мокрый снег сменился обычным сухим. Зорька тоже не страдала от холода – я отлично чувствовал это. Видимо здешний лесник, живший на знакомой мне заимке, уводил лошадь в сарай только при совсем плохой погоде, так что Зорька привыкла проводить зимние холода на улице.

Те не мене, чем холоднее становилась погода, тем более желанным для нас обоих становилось тепло денника в конюшне и тем более жарким становился вечерний секс, которым мы словно отогревались душой и телом, восполняя недостаток тепла, которого не было днем. Кондрат Филимонович выдал мне под расписку два специальных керосиновых фонаря, -- с закрытыми толстым стеклом отражателями, направленными вперед, и довольно объемными бачками для керосина, -- которые я прикрутил струбцинами за край к боковыми стенкам ящика-облучка. Это позволяло работать в вечернее время, но ночь все равно наступала быстро, а ехать куда-либо на ночь глядя, даже с этими фонарями, было совершенно невозможно, так что рабочий день стал заметно короче, позволяя нам с Зорькой предаваться общению друг с другом так, как в теплое время года мы просто не могли себе позволить из-за недостатка сил и времени. Кончалось то все одинаково, но близость ведь состоит не в этом, -- а нежность и ласку, при должном умении, можно длить столько, сколько позволяют обстоятельства.

Когда на смену зимним холодам пришла весна, и пришлось снимать с колес телеги полозья и ставить их в крепления на бортах; а шинель, рукавицы и шапку-ушанку снова менять на плащ-палатку, накинутую поверх штормовки, -- мне было даже немного жаль (хотя в покинутом мною мире я всегда любил весну за предвкушение лета), -- но Зорька так искренне радовалась первому теплу и первой зелени, что всякое сожаление смывало теплой волной ее чувств. Мы все так же каждый вечер радовались друг другу и засыпали рядом, затем вновь проводя день вместе. Мы были здоровы и сыты и нам ничего не угрожало. Остальное не имело значения.

Когда вернулось летнее тепло, я окончательно пришел к выводу, что мне повезло «провалиться» в этот странный мир, найти Зорьку, а затем, благодаря то ли судьбе, то ли наитию, -- этот малонаселенный городок возле заводов и шахт, в котором люди с похожей судьбой жили, работали, что-то производили, радовались жизни как могли. Я почти не общался с другими людьми (во всяком случае, не расспрашивал о прошлом и не распространялся о своем), но из услышанных случайно разговоров знал, что большинство тоскует по дому. Кто по семье и близким, кто по роскоши (хотя бы относительной), или просто образу жизни, который здесь невозможен. Очень многим не хватало компьютерных игр, общения по интересам на форумах во всемирной паутине. Кто-то тосковал по работе, оставшейся там, или доходам, которые она приносила.

Мне было очень жаль их. Тем острее я ощущал, насколько повезло мне. В мире, из которого я «провалился» сюда, не осталось ничего, о чем стоило бы сожалеть. Я уже не мог бы вернуться, даже если бы выяснил как, даже если бы мог забрать Зорьку. Там я все равно не смог бы жить с ней той жизнью, которой мы жили здесь. Я всегда любил свою работу, но при этом никогда не был фанатиком программирования. То, что я получил от жизни здесь, было намного ценнее. Прошлым летом я опасался осенней и зимней депрессии, всегда терзавшей меня в том, другом мире, но постоянная близость Зорьки и интересная, по-своему, работа не оставили места для них. Теперь, увидев весь годовой круг в этих краях, я понял, что могу жить здесь очень долго, причем в свое удовольствие.

При этом центром моего благополучия была естественно Зорька. Я не знал, что буду делать, если она умрет, но старался не думать об этом, понимая, что сколько бы я ни думал изменить ничего не смогу. Я сознавал этот страх и столь же осознанно загнал его в подсознание, не позволяя портить себе жизнь.

Впрочем, при наличии стеклянного воздуха, смерть от старости, или болезней ни мне, ни Зорьке не грозила. Когда начнет подводить здоровье, нужно просто брать длительный отпуск за свой счет, брать на складах Горснаба припасы в дорогу, и ехать к самому крупному массиву стеклянного воздуха, прикрывающему не слишком ценные и потому не разграбленные объекты вблизи территории анклава. Благо повторять эту процедуру слишком часто не нужно, в силу местных особенностей течения времени. Решив таким образом, я без труда разузнал у разведбатовцев, с которыми сдружился в силу интереса и усердия в боевой подготовке, местонахождение ближайших таких массивов (благо мне необходимы как раз те, что не представляют стратегической ценности и интереса, да и причины своего интереса к ним я не скрывал), так, на всякий случай. Ведь в обозримом будущем все это было мне не нужно — пока мы с Зорькой были молоды, здоровы и полны сил.

После этого решения моя жизнь стала такой, как прежде. А вскоре я осознал, что даже в глубине подсознания не чувствую прежнего страха. Вначале я не понял, что произошло, но затем, начав анализировать, пришел к выводу, что, загнав свой страх в подсознание, я отказался принимать его, а постоянная близость Зорьки (сама по себе отрицающая его), которую я принимал, и которой жаждал всем сердцем, растворила его в себе. В тот момент, как бывало со мной не раз в прежней, куда менее счастливой жизни, окончательный вывод о какой-то проблеме занял ее место в моей памяти и сознании. Благодаря чему моя жизнь вновь стала такой, как прежде. Разве что тренироваться во время учений я стал с еще большим рвением, ведь, имея реальную возможность жить практически бесконечно (да еще молодым и здоровым), было бы особенно обидно погибнуть от бандитской пули, или ножа во время одного из нечастых, но неизбежных выездов за пределы города, или обороняя анклав от очередного нападения бандитов.

Киев, 18.12.2019